Музыка в крови

      Говоря начистоту, Шото напуган и немного обескуражен. Он по приезде домой рассчитывал немного на другой исход событий и всячески готовил себя, размышляя над возможными вариациями разговора, подбирая слова для того, чтобы говорить кратко, по делу и, конечно, не болтнуть лишнего. Но всё как-то не срослось. Всё пошло совершенно не так, как он только мог представить. Потому что он думал, что дома его будет ждать громкий скандал с полётом диванных подушек, выяснения отношений, что могли закончиться либо в постели, либо обоюдными оскорблениями и, конечно, он предусматривал накал страстей из-за необходимости признания истинной причины его поведения. Но Кацуки его удивил, поступая несвойственно его взрывному характеру.       Когда дверь в квартиру за их спинами закрылась, а дверной замок щёлкнул два раза под тяжестью руки Кацуки, между ними повисла немая пауза. Она, может, не так остро ощущалась в представлении Бакуго, но Шото изнывал от нетерпения и поддавался панике от незнания как ему себя вести. Его же бойфренд со спокойным, даже каменным выражением лица, снял обувь, скинул ветровку с плеч и прошел в ванну.       Щекотливый момент. Тодороки покусывает губы, не зная даже что и сказать. Привычное «Я дома» никто из них даже не произнёс, а это уже звоночек. Он, по примеру Кацуки, скидывает с себя верхнюю одежду и обувь, проходит по коридору, оставляя сумку на пуфике у шкафа, проходит в ванну, осторожно открывая дверь.       Гигиена и прочее, после улицы руки следует мыть. Стоило двери в ванную комнату распахнуться, как на встречу выходит Кацуки, даже не подняв на него глаза. От такого игнора мурашки по коже, но Шото старается вида не подавать. Уже после того, как руки вымыты, а уличную одежду сменили домашние штаны и широкая футболка не по размеру, Шото проходит в гостиную.       Кацуки, без привычного нежно-розового фартука, стоит у плиты и рассматривает в своих руках упаковку с лапшой. Задумчивость на его лице подстрекает Шото сказать что-то эдакое, пошутить о чрезмерной задумчивости, подколоть забывчивостью и необходимостью читать инструкцию. Но парень проглатывает этот ком рефлекторного поведения и при всём своём желании заговорить, молча, а может даже тупо, усаживается за обеденный стол, растянувшись на его поверхности.       «Блаженство», — думает он, прикрыв глаза на секунду и издав сдавленный стон наполненный наслаждением.       Ещё никогда он не испытывал такого желания просто расслабиться. Вернее, ещё никогда настолько простые вещи, как вернуться домой, переодеться, просто усевшись за стол, не приносили ему такого кайфа. Даже сдержаться было сложно.       Кожей он чувствует на себе взгляд карминовых глаз, но виду не подаёт, всё так же продолжая лежать торсом на столе с закрытыми глазами. Почему-то появляется острое желание избежать зрительного контакта с Кацуки и Шото за своё поведение становится очень стыдно. Он вроде не сделал ничего такого, вернее, он же просто выпил по стакану безалкогольного коктейля с коллегой, чего в этом такого? Но стыдно ему в основном именно за это, потому и в глаза сейчас страшно смотреть. Ну, ещё и за то, что он «игнорировал» Кацуки. Да. За это вдвойне совестно. — Голодный? — с хрипотцой от долгого молчания, произносит Кацуки и шелест упаковочной бумаги с лапши разрушает гнетущую тишину, что была, оказывается плотнее самого густого тумана над Лондоном.       Шото, собравшись с мыслями за секунду, открывает глаза, рассчитывая встретиться взглядом с глазами, что, возможно, наполнены упрёком, но натыкается на белобрысый затылок. И опять его терзает доселе не понятное ему чувство, не то разочарование, не то скорбь. — Немного, — кое-как произносит он, уложив голову на плечо правой руки и вытянув её через весь стол. Наблюдать сейчас за Кацуки может и не самое безопасное действие, мало ли по голове может прилететь за то, что он пялится, но что ему ещё делать? А парень в этот момент погружается в готовку лапши, осторожничая с яйцами и нарезая овощи.       Буквально десять минут и на столе уже готовый перекус. У Тодороки даже немного сводит желудок от вида свежеприготовленной лапши с яйцом пашот и зеленью. Чувство голода просыпается быстро, а рот наполняется слюной, от чего он громко сглатывает, чем вызывает довольный вздох от Кацуки. — Красота, — шепчет он, притянув тарелку ближе и вдыхая аромат. Кажется, Кацуки добавил и в его порцию своего любимого перца, но всё равно пахнет изумительно. — Приятного аппетита. — И тебе, Половинка.       Во время еды они молчат, скорее по привычке, нежели по каким-то другим причинам. Тодороки первым расправляется со своей порцией и поднимается из-за стола, подходя к раковине, чтобы вымыть за собой посуду, а потом забирает и тарелку своего парня под молчаливый протест. Кацуки лишь на секунду, но всё же держал тарелку крепче, будто стараясь намекнуть, что может и сам убрать за собой. Но Шото непреклонен. — Половинка, — зовёт Шото парень. — Иди сюда.       Кацуки, усевшись на диване перед телевизором, выжидающе наблюдает за его действиями, даже мурашки по коже бегут от столь внимательного взгляда. Но Тодороки снова не показывает чего-либо, что могло бы хоть как-то намекнуть на долю какого-то неудобства. Он быстро вытирает руки, повесив полотенце на крючок, и проходит к дивану. — Сюда, — с какой-то долей смущения бурчит Бакуго, откинувшись на спинку и раскинув руки в стороны. Приглашение усесться к нему на колени, как Шото может отказаться? Правильно, никак.       Он, словно кот, плюхается на колени к блондину, усаживаясь лицом к лицу. Руки сами обвивают шею парня, ноги стискивают бёдра, а прохладный нос ищет тепла в ушной раковине любимого. Как приятно, особенно тогда когда любимый обнимает тебя в ответ, теснее прижимая к себе. — Прости за сегодня, — произносит Шото, чувствуя, как начинают гореть уши. А дальше он не может удержать себя: — Я, правда, не хотел, чтобы ты волновался, потому и не рассказал о дополнительных. Делал вид, что всё хорошо. Знаю же, что ты не любишь, когда люди жалуются. Вот и молчал. А сегодня меня подкосило, — Шото дарит нежный поцелуй в висок, ёрзая на коленях и выбирая более удобное положение. — Я чёртов слабак, рухнул без сознания. Переполошил всех. Не знаю как, но Мидория взял выходной для всей группы. Это может и хорошо, но не таким способом. Этот урод точно злорадствует, что я не выдержал. Кацуки, — он отстраняется, дабы посмотреть парню в глаза, но тот утыкается в ключицу, неразборчиво что-то фыркнув. — Прости, что заставил тебя переживать. Но я не хотел, чтобы ты знал о моих контрах с Чисаки.       Выговорившись, Шото обмякает, словно тая от тепла рук Кацуки. Его размеренное дыхание, будто лучшее седативное, Тодороки успокаивается, ощущая горячие струйки воздуха, что ласкают его кожу. Приятно. Оказывается, нервозность поселилась в нём слишком глубоко, потому что стоило ему почувствовать этот покой в родных руках, как сознание понемногу начинает мутнеть.       Слова сейчас не важны, но Шото не хватает голоса Кацуки. Он отстраняется в очередной раз, и не сильно упираясь руками в плечи парня, отстраняет его от себя, чтобы увидеть раскрасневшееся лицо, что на фоне блондинистых волос кажется более насыщенным и ярким. Улыбка трогает губы. — Кацуки, — прилив нежности согревает грудь изнутри, почти раскаляя. — Ты злишься? — Нет, — руки сминают бока, пока взгляд блуждает по комнате. — Просто ты такой дурак, если думаешь, что я буду ненавидеть тебя из-за того, что ты пожалуешься мне хотя бы раз. Шото, — он поднимает глаза, перестав сверлить воображаемое тёмное пятно на обоях около телевизора, и смотрит в гетерохромные океаны, что не имеют ни конца, ни края. — В моих планах было стать для тебя кем-то особенным, тем, кому ты можешь доверить себя, свои проблемы. Я не хотел быть тварью, что будет издеваться над тобой. Прости, что вышло по-другому.       И вечер подходит к концу не заметно, в объятиях друг друга наслаждаясь спокойствием, что расползается по телу точно так же, как и усталость. Шото даже не запоминает момента, когда Морфей похищает его в свой мир грёз. Прижавшись к любимому, всё остальное становится чуждо.       «В следующий раз, — думает Тодороки. — Может завтра, но я точно поговорю с ним о тех смс с Деку. Я не должен больше молчать». И парень проваливается в сон, смутно соображая и ощущая то, что его на руках уносят в комнату и укладывают в кровать. — Половинка, — кончиками пальцев осторожно касаясь щеки, говорит Кацуки. — Я так люблю тебя. Прости за то, что слишком многого не говорю тебе.       Жаль только, что этого Шото уже не услышал.

***

      Когда хочется желать доброго утра всем проходящим мимо малознакомым людям, улыбаться всему миру, цвести и пахнуть, лучшим решением будет просто засунуть всё это подальше в укромный тёмный уголок своей души и ни с кем не делиться своим прекрасным настроением. Потому что его наверняка испортят или что-то другое омрачит этот идеальный настрой твоей души на предстоящий день. Но Изуку не из тех, кто верит во что-то подобное, потому тянет улыбку идущему ему навстречу старичку, от чего тот шарахается от него, как от умалишенного. Но парня это не заботит. Он спешит, шагая по заасфальтированному тротуару, до работы ведь осталось совсем немного.       Сегодня он решил вернуть машину в агентство по каршерингу, потому и путь к работе был проложен через вагоны электричек, а после пешим путём ещё минут пять. — Доброе утро! — из-за спины доносится знакомый голос, а Изуку подбрасывает на месте от неожиданности. — А! — Изуку оборачивается, чтобы увидеть спешащего к нему Киришиму и улыбнуться ещё шире. — Доброе утро, Киришима-кун!       Если говорить начистоту, Мидория обожает этого парня. Всей душой прикипел к этому яркому образу и не может порой отвести глаз от него, разглядывая на экране смартфона стоп-кадры с выступления их группы, а ещё, наслаждаясь бархатистостью голоса, парень забывает сам себя и весь покрывается приятной дрожью по всему телу. Но не только внешность заставляет его испытывать нечто подобное наслаждению. Изуку помнит его и другим, менее красочным, не таким мужественным, наполненным уверенностью. Он помнит его простым мальчишкой с каштановыми, почти чёрного цвета волосами; с еле заметной улыбкой, что скрывалась от любого взгляда людей вокруг. Изуку помнит его вечно смущенного, иногда заикающегося от страха, замкнутым в себе и немного нерасторопным.       Но Киришима теперь другой. От этого Изуку испытывает томительное мучение и жгучее любопытство под самым желудком, желая знать, каким ещё может быть этот парень. — Ты сегодня не на машине? — парень, подойдя вплотную к Изуку, отводит взгляд и нервно почёсывает затылок. Мидория от таких действий только шире растягивает губы в улыбке, поражаясь тому, почему щёки всё ещё не сводит. — Как вчерашний вечер прошел? Тодороки в порядке?       И, наверное, это одна из немногих тем, где сам Изуку не станет стесняться и смело поговорит с тем, в кого влюблён уже добрых пять лет. — Да, вчера вернул её. Слишком накладно, да и искать место парковки у дома муторно. Меня вчера чуть не избила какая-то бабулька, за то, что я поставил машину «слишком» близко к её скамейке, — от воспоминаний о вчерашнем Мидорию малость передёргивает. — Тодороки, хм. Думаю лучше, чем вчера, — он толкается плечом в бок Киришимы и подбородком показывает в сторону, намекая, что надо двигаться дальше и продолжает говорить. — Не знаю точно. Мы сегодня не списывались. А вчера его забрал его парень.       Первые шаги они делают вместе, но после Изуку замечает, что Киришима отстаёт и оборачивается. Тот стоит немного поодаль с какой-то растерянностью во взгляде и хлопает ресницами. В любой другой бы ситуации, Мидория может быть бы и умилился такой физиономии, любуясь чем-то новым, но сейчас это немного странно. — Что такое? — Крайне сложно сдержать своего удивления, но Изуку старается. — Что-то не так? — П-просто я не знал, что у Тодороки… ну это… парень есть. Я думал, что они… ну, не знаю. Просто мужественные кореша?       И тут-то Мидория не выдерживает. Он начинает громко смеяться, хватаясь за живот. Киришима кажется ему до смешного наивным, раз предполагал, что эти двое и в правду просто кореша, как он выразился. Разве не видел, как эти двое целуются? Да даже он сам уже осведомлён такими деталями. Ему добрый Каминари вместе с Шинсо рассказывали о некоторых сценах, что Бакуго устраивал лично для Шинсо, так сказать напоказ. Мидория смеялся тогда не настолько громко как сейчас. Ведь думал, что в группе «Оutside» все уже давно в курсе ориентации Тодороки, а уж тем более знают взрывного парня, что любому не то голову, не то руки откусит за то что в сторону выше упомянутого просто косо посмотрят. — Да ладно? Киришима-кун? — Изуку чуть ли не задыхается, хватая воздух мелкими глотками в перерывах между смехом. — Ты, правда, не понял, что эти двое встречаются? Ведь это же очевидно.       Но Киришима только хмурится, отворачиваясь и с истинным возмущением самого милого в мире ребёнка складывает руки на груди, бухтит: — Меня как-то не сильно заботит чужая ориентация и то, что некоторые делают, особенно на людях. Вдруг это, ну, не знаю, специально, чтобы других подразнить и нарваться на драку. Я стараюсь такое пропускать мимо.       Но Изуку всё продолжает смеяться и чуть ли не хрюкает, стараясь успокоиться. В этом и весь Киришима, он воспринимает всё не так как другие и совершенно точно не ищет проблем. В какой-то мере Мидория с ним даже согласен. Многие специально создают каверзные ситуации, чтобы не то подраться, не то спровоцировать других. В этом для некоторых есть свой азарт и сам Изуку старается быть разборчивее в людях. Но, думает Мидория, для таких как Киришима-кун, метод не смотри и не акцентируй — лучшее лекарство. — Хватит смеяться, — чуть обижено произносит красноволосый парень, толкая кулаком в плечо слишком слабо для того, чтобы показать степень своей обиды. — Ну, не понял я. И что такого?       Изуку, подняв глаза, смахивает выступившие слёзы. Он всё ещё посмеивается, тихо гукая про себя и выдыхая слишком громко, но уже не ржет в голос, чем до этого знатно так обращал лишнее внимание на них. — П-прости, пожалуйста, просто я, правда, думал, что это слишком очевидно для всех. Ведь Тодороки-кун и Каччан они даже не стараются скрывать что-либо, — он выравнивается в спине и немного прогибается. Вправо-влево. Слышится хруст позвонков. — Ну, да ладно. Просто хорошо, что Каччан этого не слышал. Думаю, он бы тебе точно стукнул за непонятливость и возможно пару раз вдолбил бы смачными тумаками под зад, на про всякий случай, чтобы ты не забывал его.       Они, посмеявшись с шутки про тумаки, снова продолжают путь к офису. Мидория рад был бы пояснить Киришиме, что это и не шутка то была, но может всё-таки потом. Если этот парень настолько наивен, то лучше быть деликатнее с его чистой душой. Он расскажет всё подробнее после, когда будет лучшее время.       Хах. А возможно и сейчас. — «Каччан»? Это ты так про того парня блондина, что из «The great evil»? А почему именно «Каччан»?       Вопрос сбивает всю краску с лица. Боже-Боже. Изуку, будь же ты осторожней и следи за языком. — А? Ну, просто мы раньше были знакомы с ним, вот и приелось звать его детским прозвищем. — С запозданием понимая, что следовало бы придумать что-то другое, говорит Изуку. — Понимаешь, мы давно не общались, да и он, возможно, меня не помнит, раз ведёт себя со мной, как с незнакомым человеком. Ну, в общем, он просто старый-старый знакомый и вообще, мне следует перестать называть его именно так. Это же может вызвать массу лишних вопросов.       Мидории неловко, он краснеет и отводит взгляд от парня, чьё лицо сначала вытянулось, а после осунулось, до неузнаваемости меняя знакомые черты. Надо ж ведь, совсем растерял внимательность и вякнул чего не нужного. — А, — неуверенно, но всё же кивает головой парень. — Выходит что-то вроде того, что вы были соседями и теперь словно заново познакомились? — Мидория кивает в ответ. — Поня-ятно.       Неловкость момента сковывает сильнее всяких там тисков из стали. Смотреть в глаза Киришиме невозможно. Невесть откуда появившаяся совесть заставляет кусать губы и лихорадочно придумывать тонну оправданий и всяческих просьб, чтобы парень не болтнул лишнего. Изуку не хотелось бы, чтобы весь тот план, что они придумывали месяцами, провалился из-за его глупости. Но тягаться с честностью, особенно к тем, кто тебе дорог… Да, это сложно. — Киришима-кун, — Изуку старается выглядеть серьёзно, но весь его вид а-ля нашкодивший котёнок. — Я понимаю, это глупая просьба, но не мог бы ты не говорить никому, что я знаю Бакуго? Не хочу, чтобы у ребят были проблемы из-за меня. Ну, знаешь, типа «почему ты раньше мне этого не сказал» или же «я думал, что знаю тебя и всех твоих знакомых». — Он смотрит на парня, словно загнанный зверь. Но, а как по-другому? Он только что чуть было, не вывалил на свет божий всё то, что просил скрывать Каччана от Тодороки, а тут сам своему крашу готов за просто так всё рассказать. Ужас-ужас. — Я вчера «познакомился» с Кацуки Бакуго, что парень Шото Тодороки, а тот познакомился со мной. У Тодороки-куна точно возникнут вопросы.       И, смотря на Эйджиро Киришиму, что сейчас стал больше похож на выбеленную стену в больничном коридоре, Изуку понимает, насколько глупо звучали все его слова. Боже. Но сказанного обратно не вернуть, время не отмотать, даже маму не попросить, не рожать его, чтобы только избежать всей этой ситуации, что вероятнее всего перевернула представление о мире этому красноволосому чуду, в которое Мидория втюрился.       «Божечки, что же я вообще говорю то». — Не знаю, что даже и сказать в такой ситуации. Со мной второй раз никто не знакомился, потому я даже не знаю, как ты себя чувствуешь. Но, — Киришима, смело подойдя к Изуку, кладёт руку ему на плечо, — я не стану раскрывать эту тайну. Ведь ты мне доверил что-то, нельзя же быть настолько не мужественным, чтобы подставлять тебя.       И Киришима, как свойственно только ему, улыбается так тепло, что Изуку просто тает. Хотел бы он чаще видеть это лицо с такой вот улыбкой и знать, что каждая эмоция будет только для него. Что всё это будет предназначаться только ему. Но стоит смотреть правде в глаза. Пока Изуку не разберётся со всем дерьмом в своей жизни, ему не светит ничего больше, чем вот такая вот дружеская улыбка и похлопывания по плечу. — Спасибо тебе большое, Киришима-кун.       И Изуку рад, что больше вопросов Киришима не старается задавать на тему «Каччана» и их знакомства. Он рад и тому, что больше они не стараются заговорить о чём-то более интригующем, чем о планах на день и о том, какая сегодня необычайно прекрасная погода. — Надо бы прогуляться всей группой, — произносит Эйджиро, когда они подходят к стенам здания головного офиса PUS. — Может даже позвать этого взрывного и опасного Бакуго. Хочу познакомиться с ним. Да и просто пообщаться с остальными в более неформальной обстановке. Мне кажется, что нам не хватает чего-то простого, а то всё по делу, да о работе. Если уж нам суждено остаться в одной группе, то стоит наладить контакт. Что думаешь, Мидория?       Ох, знал бы ты Киришима, что думает Мидория. Он был бы и рад встретиться с тобой лично, скажем так, что тет-а-тет. Но пальцы приходится заламывать до хруста суставов, чтобы не сказать такого вслух. Потому что иначе всё пойдёт по прекрасному женскому органу, о котором в эротических романах слагают идеальные небылицы. — Э-это думаю, была бы прекрасная идея. — Алея щеками, щебечет Изуку. Он проходит первым в дверной проём, когда Киришима, словно его кавалер из сказки, пропускает его вперёд, чуть склонив голову в сторону и прикрывая глаза. — Стоит предложить это ребятам, да Тодороки-куну сказать, чтобы позвал своего парня.       И, с готовностью услышать тонну предложений о том, как бы они могли провести предполагаемый день отдыха, Изуку прикрывает глаза, теряя бдительность, и врезается в кого-то. В кого-то громкого и ворчливого. — Что за…? Деку! Твою мать!       Изуку отшатывается из-за слишком громкого вопля над головой и спотыкается, путаясь в собственных ногах. Но на пол он не падает, спасибо заботливому Киришиме, что подхватывает его ровно в тот же момент, когда земля слишком близко подбирается к его заднице. — Смотри куда прёшь, сволочь мелкая! — Бакуго разворачивается, гневно стреляя глазами туда, где по идее быть должны глаза Мидории, но его тут же толкают в плечо, от чего он чуть было равновесие не потерял, отшатываясь назад. — Эй! — Следи за языком, придурок! — Не тише самого Бакуго говорит Киришима, смотря в карминовые глаза оппонента. — И, вообще, с дороги. Эта дверь вход в здание, так что свали и не загораживай путь.       Чувство будто небеса только что испустили ужасающий рёв, и всё вмиг померкло на этой планете. Изуку, повисший на крепких руках Киришимы, словно тряпичная кукла, гляди начнёт колыхаться от любого дуновения ветра. Он таращится лишь на гневное лицо Бакуго, что возвышается над ним, но глаза этого парня отнюдь не его прожигают гневом и злостью. Когда понимание ситуации приходит к нему, немного с запозданием, он стремглав поднимается, чтобы стать между парнями, но это кажется дурная затея. — Мидория, — с особой чёрствостью произносит Киришима его фамилию, буквально вкладывая только в одно это слово всё то, что можно сейчас сказать. Он предупреждает, чтобы не мешался. Но Изуку не желает подчиняться. Нельзя, чтобы они ругались. Нужно предотвратить скандал. Не привлекая излишнее внимание. — Нет-нет-нет! — Очень быстро тараторит он, махая перед лицами парней руками, чтобы те перестали смотреть друг на друга так, словно хотят одним лишь взглядом испепелить. — Перестаньте, пожалуйста, портить такое хорошее утро бессмысленными разборками, тем более на ровном месте.       Мидория может быть и постарался бы призвать Каччана к спокойствию, как раньше, обратив всё раздражения парня на себя, но сейчас этого точно не выйдет. Да и показать что-либо из привычного для них поведения будет катастрофической ошибкой. Он лишь мельком глянул за плечо Бакуго, чтобы избежать тяжести взгляда обладателя скверного характера, и это было чертовски вовремя. Как раз перед тем, как завопить излюбленное им «Каччан», Изуку заметил спешащего к ним Тодороки.       «Ну, Слава Богу!», — с облегчением было подумал Изуку, за секунду до того, как сильным толчком в плечо его впечатывают в грудь Киришимы. Каччан не привык так быстро спускать всё по тормозам. — Смотри куда прёт твой пацан, — с ноткой призрения шипит Бакуго, смотря на Киришиму. — Нехера нарываться на неприятности из-за его тупости. Бывай.       И он уходит.       Мидория, подвиснув на секунду, тупо пялится в спину Каччана, что развернувшись, ретируется в сторону Тодороки. И это — Вау. Впервые, наверное, за последние пятнадцать лет знакомства с этим парнем, Изуку видит его таким спокойным. Вернее сказать, это в первый раз, когда Каччан так легко отступил и спокойно ушёл от выяснения отношений, перед этим не побомбив часов так надцать. Это действительно вау! Может всему виной то, что рядом был Тодороки-кун? Или же что-то другое заставило повести себя именно так? Но от размышлений его отвлекает Киришима. — Беру свои слова назад, Мидория. — Голос, что раздаётся над головой, вибрацией расходится по его телу, передаваясь через спину. Кожу даже немного покалывает от тянущего ощущения и тепла, что расползается по всему телу. В груди сводит, Боже. — Если я с ним пересекусь вне работы, мы точно подерёмся.       Было б смешно, если бы не так прозаично. Киришима слишком серьёзен для того, чтобы его слова переводить в шутку. Его руки, что стискивают плечи Изуку, нервно сжимаются, кажется всё крепче прижимая того к собственному телу. Изуку понимает, что настолько сильно переживать — пустая трата времени, сил, но объяснять свою позицию будет очень сложно. Особенно если стараться обходить стороной вопрос их с Каччаном знакомства. И если не упоминать их общения в целом, то это будет бессмысленно. Потому, страдальчески улыбнувшись и попросив парня не принимать всё близко к сердцу, ведь это он налетел на Бакуго, Мидория предлагает всё-таки продолжить идти в их зал.