Музыка в крови

      Прекрасное утро прекрасного дня плавно сменяет не менее идеальный вечер. Парни, уже в привычном для себя ритме, отработали тренировку и готовы разойтись по домам. Настроение выше среднего, ведь последние дни тренировки проходят в тихом спокойствии, без тщательного надзора отвратительнейшего начальства. От того хочется плясать и кружиться на месте. Всё из запланированного до первого выступления получается будто с лёгкой руки, от того у Шото даже немного дух захватывает.       Он медленно, почти вразвалочку подходит к скамье, чтобы собрать свои вещи, поступая примеру самых «уставших» и спешащих домой ребят, как вдруг Шинсо хватает его за локоть и отводит в сторону от лавки с вещами.       Тодороки малость теряется от столь резкого порыва друга, что обычно предпочитает просто позвать, чтобы обратить на себя внимание или на крайний случай ткнуть в плечо. Но в этот раз он более импульсивен, да и глаза отдают странным блеском. Шото в замешательстве, но виду не подаёт. — Хей, — говорит тот, сжав предплечье Тодороки. — Как ты?       Взгляд его, словно сканер, ну или рентген. Шинсо тщательно всматривается в лицо Шото, выискивая лёгкие полу оттенки эмоций на уставшей физиономии — от этого взгляда у второго мурашки бегут по коже. И, кажется не найдя чего-либо необычного, такого что могло бы ему сказать о чём-то своём, Хитоши прекращает столь внимательный осмотр, выравнивая спину и натягивая губы в улыбке. — Выглядишь чуть менее дерьмово, чем обычно. — Поясняет он свой интерес, когда лицо напротив выражает что-то похожее на удивление. — Мхм, — Шото потягивается, массируя шею. — Вроде нормально. Что-то случилось?       Шинсо, отступив полшага в сторону, поднимает руки перед собой, словно в примирительном жесте, либо же просто отмахиваясь. Он бурчит что-то о том, что просто поинтересовался другом, что он переживает и вообще Тодороки сволочь эдакая, молчит уже второй день к ряду и не рассказывает о том, что у него происходит. А ведь Шинсо беспокоится, переживает.       Но эта душещипательная история резко обрывается, когда в комнате становится значительно тише. Парень оглядывается и Шото поступает его примеру. В зале для тренировок только они и зарывшийся в недра собственной сумки Каминари.       Шинсо кивает, словно сам себе одобряет ситуацию и обращается к Тодороки, уже самодовольно улыбаясь: — Я договорился, — простая улыбка превращается в подобие хитренькой усмешки. — Не без проблем, конечно, но всё-таки. Чувак потребовал с меня познакомить вас, хер знает зачем. Так что как только выберешь день, мы сможем сходить к нему.       Секунда. Две. Шото смотрит на свою правую руку, что секунду назад сжимал Шинсо, и пытается сообразить, о чём вообще говорит его друг и что он от него хочет. Зачем ему знакомиться с каким-то там чуваком? Зачем ему вообще с кем-то знакомится? Зачем и куда он хочет его повести? — Что, прости? — Шото отходит от Шинсо, чтобы всё-таки подойти к скамейке и забрать свою сумку. — Не совсем понимаю, о чём ты говоришь? — Тупица, — улыбаясь почти как умалишенный, Шинсо снова дёргает Тодороки, на этот раз грубее в разы, от чего тот врезается в него, чуть ли не падая. — Забыл, о чём мы говорили? — его голос становится едким, а хватка на предплечье крепче, словно намекает на то, чтобы Шото не тупил. — Хакер? Номер? Давай, Тодороки, не заставляй сомневаться в твоих умственных способностях.       Шото, фыркнув, вырывается из цепких лап, бурчит о том, что он не тупица. Смотрит почти обиженно, но потом во взгляде, словно от просветления, загорается искорка понимания. Точно! Хитоши ведь предлагал ему помощь с тем, чтобы пробить номер загадочного Деку из списка контактов его парня! Блин, как он мог забыть об этом?       Словно яркие вспышки фейерверка, что мерцают на ночном небе, так же и на лице Тодороки загораются разные эмоции, сменяя друг друга слишком быстро, и раскрашивая бледное лицо в невероятные оттенки. От лёгкой степени удивления до полнейшего шока, через тонкую грань счастья. Внутри бурлит вулкан из чувств, что противоречат друг другу. Он одновременно рад, что сможет, наконец, узнать кто этот Деку, но так же ему становится страшно от скорого знания. Глупости, да и только, но ему правда не по себе осознавать, что скоро всё может стать прозрачным и понятным.       Дурное предчувствие, словно маяк вдали на горизонте у проходящего мимо корабля. Его пугает возможная перспектива разочарования в человеке, что слишком дорог его сердцу. Но как быть по-другому, когда правды нет возможности узнать другим способом? — Тодороки, эй, — Шинсо толкает его в плечо, хмурясь. — Что за вселенская скорбь на лице?       Тодороки пожимает плечами. — Или ты передумал пробивать номер? — Шинсо поднимает брови и немного теряет из вида былую шутливость, становясь слишком серьёзным. — Не, ну ты бы хоть сказал заранее что ли, я тогда не стал бы напрягаться. И вообще… — Я не передумал, — Шото отходит к скамье, подхватывая сумку. — Просто немного не по себе, предчувствие странное.       Тодороки, если честно, на уровне интуиции ощутил на себе этот взгляд, которым сейчас его затылок прожигает Шинсо.       Ну да. Предчувствие странное, скажешь тоже. А какое оно ещё быть должно, когда ты буквально выламываешь замок на ящике с грязным бельишком твоего парня? Ты должен радоваться? Сиять словно радуга в солнечном свете. И хер с ним, что радуга только из-за солнечного света и видна, суть мы уловили. — Чувак, — Хитоши кладёт ладони на плечи Шото, подойдя со спины. — Я пойму тебя в любом случае, но раскрыть эту тайну — надо. Слишком долго ты паришься, да и, — он на секунду смолкает, чтобы подобрать словечко в тему, но в последний момент не решается сказать нечто более резкое, — хорош уже давать Бакуго пудрить тебе мозги. Нашёл кого-то, пусть будет мужиком и скажет об этом. — Ты прав, — Шото смотрит перед собой, лишь на момент задумавшись о том, что возможно он и не прав вовсе. Возможно, у Кацуки нет никого, а Шото сам себе надумал всякого. — Пора уже открыть этот ящик Пандоры, чтобы там в нём не было. — Во, — парень толкает Тодороки в плечи и, сжимая чуть более грубо, тянет на себя. — Другое дело. Ну, так что? Сейчас сорвёмся или завтра?       Шото, чуть дёрнувшись вперёд, не успевает удержать мысль о том, что это почти что объятия. Он пожимает плечами, говоря о том, что номер то он ещё не скопировал, а Шинсо лишь крепче прижимает к себе, начинает смеяться и дразнить Тодороки забывчивой дамой, что помнит только о записи на маникюр.       Стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны, оба проходят к выходу, найдя уже более облегчённую тему для разговора.       Острая необходимость в поддержке нашла удовлетворение и внутренний зверёк Тодороки сейчас неописуемо счастлив, ощутить эту своеобразную заботу. И неважным становится абсолютно всё вокруг.       Вот только надоедливая мысль, что он может всё только испортить, принуждает прибегнуть к неоднозначному решению.       «Может, стоит спросить совета у кого-то помимо Шинсо?»       Вечером, будучи дома, Шото всё ещё сомневается. Стоит ли оно того? Может он мог бы всё просто спустить на тормозах? Или попытаться у Кацуки выведать больше в разговоре, нежели поступать настолько низко, чтобы в очередной раз шерстить телефон? Или просто подстроить что-то, чтобы спросить напрямую?       «А я ведь практически забыл про это», — он снова и снова внутренне негодует, смотря на блондинистый затылок парня, что засел за приставкой играя в очередной хоррор. Да, они сегодня вечером оба дома и, справившись со всеми домашними делами, решили скоротать время так, как уже давно не позволяли себе. Привычно и спокойно, не мешая друг другу и наслаждаясь единением душ, а не тел. Шото с книгой в руках, а Кацуки с джойстиком.       Идиллия, мать его. Но это в своём роде прекрасное решение.       Но Шото не может и строчки прочесть. Каждый раз, когда он начинает перечитывать дурацкую восьмую страницу, все мысли будто улетучиваются прочь, а в голове начинает шуметь. Гудит и трещит вплоть до того момента пока он не поднимает глаза и не начинает думать. А думает он только об одном. О том, как ему быть. — Ты задолбал, — приглушенно, почти шепотом говорит Кацуки, ставя игру, кажется, в самый неподходящий для этого момент, на паузу и поворачивается к нему. — Что с тобой, Половинка? Ведёшь себя по-дебильному.       Пронзительный взгляд самых прекрасных глаз смотрит куда-то вглубь нутра, но самое опасное, что может Шото выдать, он вовремя прячет ещё глубже. Улыбка, чуть уставшая, появляется на губах. Но она на все сто искренняя. Шото просто очень доволен тем, что Кацуки рядом.       Он просто счастлив от того, что они здесь. — Всё нормально, — он пожимает плечами. — С чего вдруг такие претензии?       Кацуки смотрит на него, выжидая. Шото бы уже стал кусать губы, в истерике клясться, что всё действительно хорошо, что тому незачем переживать. «Кацуки посмотри, я жив, здоров, поспал и готов покорять горы с тобой на следующих выходных», лишь бы тот перестал его так осматривать на предмет подвоха. Да-а, Тодороки знает этот взгляд. Потому его всё-таки немного, но охватывает паника. Этот взгляд значит — «я найду до чего докопаться». — Сам странный, — Шото скрещивает руки на груди, откинув книгу в сторону, совершенно не беспокоясь о потерянной закладке. Лучшая защита это нападение, ведь так говорят? — Последние дни молчишь, даже бомбить перестал. Ни тебе ругани за забытую на раковине зубную щётку. Ни криков о том, что тебя достали эти кривоногие обезьяны, которые так и пытаются оттоптать тебе ноги на тренировке. Что с тобой?       А может Шото стоило бы остановиться? Может не стоит нагнетать атмосферу и заткнуться? Потому что с каждым вылетевшим из его рта словом, лицо Кацуки становится всё более и более угрюмым. Но он не может остановить себя и свой словесный, простите, понос. Шото продолжает говорить, буквально ощущая, как его могучая дамба даёт течь. Как крепость хладнокровия рушится, и закат окрашивается в алый. Наверное, где-то там горят мосты его отступления. — Может, это ты расскажешь, что с тобой происходит? Ты превращаешься в идеального, когда таким не был. Кацуки, либо ты из меня хочешь сделать слепого дурака, что не видит ничего. Либо…       Договорить он не успевает, потому что джойстик издаёт жалобный скрип и приземляется на пол рядом с парнем, со слишком громким стуком. — Довольно, — голос парня разносится эхом по квартире. — Высказался?! — Кацуки, словно обиженный ребёнок насупился, смотря на Шото из-подо лба. Желваки играют, а в уголках глаз проступили морщинки от того насколько сильно он прищурился. Весь вид его грозный, но Шото не ощущает опасности. Совершенно. — Что ты хочешь от меня услышать? Я, твою мать, устал. Да! Прикинь, устал орать и беситься. Мне нельзя просто спокойно отдохнуть? Какого ты вообще решил, что со мной что-то не так?       Кацуки упирается руками в пол, сидя на коленях перед диваном и, неведомо как, продолжает смотреть из-подо лба на Шото, что на диване. Почему-то становится стыдно, но лишь на секунду. Как раз, перед тем как взорваться самому. Шото подрывается с дивана, обходит его и, упёршись ладонями в спинку, смотрит на Кацуки с вызовом. — Что ты скрываешь? — спрашивает он, но вовремя прикусывает себе язык, быстро переформулировав вопрос. — Что происходит с тобой, чего ты мне не договариваешь? Боже, Кацуки, я думал, что мне это кажется, но, черт возьми, посмотри на себя! Ты стал другим. Нежничаешь по поводу и без, ведёшь себя так, словно…словно… — у него не хватает слов, чтобы донести всё то, что в нём накопилось и не попасться. — Будто боишься чего-то. Ты ведешь себя так, будто боишься сделать неверное движение. Кацуки, — Шото только сейчас понимает, что его занесло. — Кацуки, скажи мне, ты что-то скрываешь?       И почему нельзя было спокойно сказать, что всё у него прекрасно и забить? Почему он взорвался? Почему у него прорвало? Шото смотрит на потемневшее лицо своего парня и просто не знает, что будет дальше. Тот начнёт кричать? Догадается о том, что Шото читал его переписку? Кацуки ведь очень умный, он точно поймёт. Хочется обнять себя руками и разрыдаться. Шото уже предчувствует настоящий апокалипсис ведь уже минута прошла, а парень его молчит, сидя на месте и смотря в пол. — Кац… — Иди к чёрту.       Лучше бы он кричал, рвал диванные подушки, швырял в стены посуду. Лучше бы всё то, что он делал раньше, а не полный взгляд ненависти и стиснутые в тонкую линию побледневшие губы. Шото понимает, что это пиздец. Это крах. Это конец света и всё сейчас подорвётся к чертям собачьим. — Кацуки… — Заебал! Я хотел быть для тебя лучше, а ты всё к чертям переиначил и выставляешь меня лжецом! Будто я, как последний подонок что-то мучу за твоей спиной! Нахера, скажи, нахера тебе всё это, Тодороки? — глаза блестят чрезмерно сильно от скопившейся влаги в уголках. Кацуки смотрит с нажимом, морщась и чуть слышно шмыгая носом. — Если нашёл себе какого-то кабеля, так будь добр, скажи мне об этом нормально, а не устраивай сцен, крича мне о том, что это я стал плох!       Кацуки подрывается, слишком резко, его почти заносит, но он выравнивается, не смея дать себе даже крохотной оплошности. Он, громко топая, скрывается в комнате и возвращается из неё с одеялом и подушкой, что тут же летят на диван. — Сунешься в комнату, лицо разобью, мудак.       И, громко хлопнув дверью, Кацуки скрывается в спальне до утра, оставляя Шото одного разгребать завалы его рухнувшего замка. Мечты и надежды на счастливое совместное будущее, кажется, катятся в тартарары, разбиваясь на более мелкие осколки и раня.       «Идиот, — вцепившись в уже порядком отросшие волосы, Шото скручивается в клубок, сидя на диване. — Что ты наделал? Идиот!»       Оставленный лежать на телевизионной тумбе телефон Кацуки остаётся незамеченным Шото. Сейчас он об этом даже не думает. В его голове нет места лишним мыслям. Его терзает лишь страх потери дорого человека и он не простит себе если Кацуки бросит его.       «Какой ты придурок, Тодороки!»

***

      Утро следующего дня встречает его громко хлопнувшей дверью. Шото, с горем пополам, открывает глаза и пытается прийти в себя. Хоть в голове и шквальная буря из ничего, чувства его одолевают странные. Словно белый шум, как при отсутствии сигнала телевидения, так и в голове у него всё рябит и шипит от незнания какую картинку подкинуть из памяти. Полное опустошение, вот всё что приходит в голову, когда он пытается подобрать характеристику своему состоянию. Кажется, что демоны высосали из него всю душу и оставили тело скитаться без определённой цели. Бред.       Он не может прийти в себя ни сейчас, ни через десять минут. И даже попытки поймать заряд бодрости, используя контрастный душ, чистку зубов перцовой пастой Кацуки, сборы на работу под тяжелый металл — всё это не даёт результатов. Ничуть не помогает проснуться и холодный ветер, что гуляет по улице.       Он едет в метро, лишь боковым зрением замечая, что вагоны так непривычно пусты. Шагая по улице, он также не придаёт значения, что тротуары пустуют, и места вполне хватает идти, не прижимаясь к стенам зданий, дабы тебя не снесли спешащие на работу люди.       Когда он заходит в здание, первая, мгновенно упущенная в бездну мысль, что сегодня на удивление тихо и безлюдно, совсем не оставляет и следа. Шото медленно шагает по коридору, чувствую то, что себя он совершенно не ощущает живым. До тех пор, пока на плечо не приземляется такая мягкая и тёплая, по-детски крохотная ладонь. — Доброе утро? — зовёт его знакомый голос, но Шото даже не оборачивается. — Ага, Мидория, привет.       Парень, будто поняв, что сейчас не время для шуточек и всяких ниочёмных разговоров, (а Шото лучше бы послушал бесполезный трёп о погоде и прочем) начинает говорить в лоб. — Что случилось, Тодороки-кун?       Шото пожимает плечами, пытаясь показать, что всё «в порядке», хотел было открыть рот и что-то соврать, чтобы от него отстали, как Мидория продолжает говорить. — Сейчас шесть утра, тренировка будет только через два с половиной часа, а ты уже здесь и с таким видом, будто тебя переехало асфальта укладчиком. Тодороки-кун, давай поговорим за чашечкой утреннего кофе, ведь даю более семидесяти процентов, ты даже не думал о завтраке.       И ему приходится согласиться.       Во-первых, хотя бы просто, потому что он и правда не завтракал. А во-вторых, кажется, у него сейчас взорвётся голова. Воспоминания, что он так тщательно пытался не поднимать из-под пыли сна и хладнокровия, буквально восстали, словно всякие там зомби из ужастиков и начали рвать душу на части. Либо он сейчас поговорит хоть с кем-то, либо головная боль — меньшее, что он заработает, когда головой попытается пробивать стены. — Я слушаю тебя, Тодороки-кун.       Мидория сидит напротив него, держа в ладонях стакан со своим латте, и смотрит придирчиво, оценивая весь его неряшливый внешний вид. Мятая худи, с вывернутым наизнанку капюшоном, всклоченные волосы, что спутались между собой разными цветами, создавая видимость третьего, наспех натянутые, не зашнурованные кроссовки. Это то, что заметил сам Шото. Черт его знает, как сейчас выглядело его лицо, в зеркало попросту он не стал смотреться. — Я — идиот.       Всё, что говорит Шото, протягивая руки вперёд и роняя на них голову. Неодобрительный, даже порицательный взгляд зелёных глаз он старается игнорировать. Сейчас заботиться о том, что о нём подумает Мидория, Шото не намерен. Ему даже плевать, что подумают о нём редкие гости кафе, что напротив их агентства. Сейчас так плевать, ведь перед глазами застыл образ Кацуки. Рассерженный, грустный, униженный, оскорблённый. Но всё такой любимый.       Как Шото мог так поступить? — Шото, — Мидория касается кончиками пальцев костяшек правой руки и осторожно поглаживает, как бы успокаивая. — Расскажи мне, что случилось и я, возможно, смогу чем-то помочь?       Тот лишь головой качает, натирая кожу до покраснения о ткань толстовки, отказывается говорить что-либо, что могло бы хоть что-то прояснить. Но Мидория не собирается сдаваться. — Ты…ум-м… поругался со своим парнем? — против воли, в подтверждение слов Изуку, Шото вздрагивает. Угадал. — Понятно. Расскажешь, что именно произошло? У вас же было всё хорошо, или я ошибался?       Тодороки, глубоко вздохнув, кладёт голову на бок, чтобы было видно парня перед собой. Тот сидит, чуть сжавшись, с неподдельным беспокойством во взгляде. Шото приходится чуть дольше привычного вглядываться в чужое лицо, чтобы понять это.       «Мидория хочет помочь», — говорит ему голос разума, в то время, как нутро, почти верещит:       «Не верь ему! Ему плевать!» — Я, — чуть посомневавшись, Шото пытается начать говорить, но голос предательски дрожит. — Не знаю, может это просто я такой ужасный? Я сделал то, чего не должен был. А вчера, не смог сдержаться, хоть и не высказал всего того, что было на уме. Не успел, хоть и хотел, — он тяжело вздыхает. — Хорошо, что не успел.       У Мидории взгляд полный замешательства, губы он то и дело поджимает, будто хочет что-то сказать, но не решается. Шото смотрит на него секунду, которой ему достаточно, чтобы увидеть реакцию, и снова прячет лицо. — Мидория, как думаешь, это плохо интересоваться своим возлюбленным?       Изуку только открывает рот, но тут же, щелкнув зубами, закрывает его. — Это плохо, хотеть быть в курсе, что с ним, с кем он? Плохо видеть странности в поведении и пытаться найти в себе причину?       Мидория молчит, давая возможность Шото договорить, но тот молчит слишком долго. — Не думаю, что это плохо, Тодороки-кун. — Вот как, — Шото снова кладёт голову на руки, но в этот раз поворачивается в другую сторону, сосредотачивая всё своё внимание на соседнем столике, где присела милая старушка и попивает свой напиток. — А если внутри разрывает всё в клочья, от мысли что у него кто-то появился. Плохо ли если ты залезешь к нему в телефон? А если увидишь то, чего боялся увидеть? Плохо держать это в себе?       Реакции нет даже через несколько секунд. Шото успевает пожалеть, что вообще завёл этот разговор, что согласился что-либо говорить Мидории. Лучше бы он эти несколько часов просидел в тренировочном зале, а не здесь. Ему так не хочется слышать упрёки, быть отсчитанным другим человеком, что точно скажет, что Тодороки конченный урод, раз не верит своему партнёру. — П-прости, — Мидория пытается откашляться и, чёрт, Шото поднимает голову, чтобы увидеть парня красным до самых кончиков ушей. — Т-ты… Кац… Бакуго тебе изменяет?       Шото прикусывает губы и машет головой из стороны в сторону, как бы говоря, что нет, Кацуки не был уличён в чём-то подобном. Но ни одно слово, что послужило бы оправданием, не слетает с его губ. Он вообще не может ничего сказать. Но предательски быстрые слёзы в одно мгновение наворачиваются на глаза, а образующийся ком подходящей истерики мешает дышать. — Тод-дороки….боже, не надо! — Мидория буквально подпрыгивает с места, подлетая к парню и, схватив того за руку, тащит за собой к сортиру. — Дав-вай, умойся.       Изуку, насильно впихнув Тодороки в туалет, подталкивает того к раковине и включает ледяную воду. Он помогает парню умыться, придерживая его, потому что того, словно с похмелья, заносит из стороны в сторону. — Ты видел что-то такое в его телефоне? — спрашивает Мидория, пока Шото промачивает лицо бумажными полотенцами. — П-прости, просто…в такое поверить сложно.       Тодороки лишь плечами пожимает. Говорить ему сложно, да он и не пытался. Его, словно как Русалочку, какая-то злая ведьма лишила голоса, но взамен ничего не дала. — Это… ужасно, — парнишка пытается найти подходящие слова. — Ты с ним не говорил об этом? Может это что-то такое, что ты мог не правильно понять? — он резко спохватывается, руками закрывая лицо и багровея. — Н-не подумай, я не пытаюсь его защитить как-то или ещё чего, просто мне показалось, что он, ну, слишком гордый для того, кто мог бы… ну, ходить налево и искать коротко временные интрижки.       Шото делает глубокий вдох и пытается собраться с мыслями. Этот Мидория, пусть для него совсем чужой, но он подкупает своим участием. Он кажется надёжным и таким заботливым. Мидория так переживает за него и за их с Кацуки отношения. Шото, кажется, что он не может игнорировать что-то настолько тёплое к себе. Ему хочется верить. — Я, — Тодороки отворачивается от Мидории, потому что ему просто-напросто стыдно смотреть тому в глаза, когда он говорит об этом. — Я залез в его телефон и нашёл там одну переписку, что…как бы сказать, она слишком неоднозначная. Я, поначалу, думал, что это кто-то из тех знакомых, с которыми он дружил раньше и с которыми он не хочет, чтобы был знаком я, потому что они «те ещё ублюдки», — парень поднимает руки и пальцами показывает кавычки. — Это, буквально, цитата. Но понимаешь, ладно, если бы это было один раз, ну два. Он обычно таких знакомых сразу на хер шлёт, а тот человек… — Шото переводит дыхание и поднимает глаза на своё отражение в зеркале. — «Деку». — Внутри всё сводит лишь от того, что он произносит эту кличку вслух. — Этот человек записан в его списке контактов, переписка не за один месяц и… Боже, этот «Деку» знает, где он живет, он заезжал за ним. Что я могу думать после такого? Сказать что-то, спросить у Кацуки напрямую я не могу, но и молчать уже сложно.       Приходится перевести дыхание. Он, словно вынырнувший из-под воды, пробежавший марафон, убегающий от реальности, задыхается. — Вчера я сорвался и накричал на него, за что мне ужасно стыдно. Я верю Кацуки, правда, но некоторые факты просто сводят с ума. Он работает вместе с нами, — Шото снова открывает воду и смотрит на то, как она стекает в канализационную трубу с бурлящим шумом. — Но я не помню его, хоть и видел всего один раз. Кацуки никто не зовёт так, как этот «Деку». «Каччан». Знаю, что не ошибся. Каждое смс написанное им, в нём это «Каччан», «Каччан». Боже.       Он оседает на пол, держась руками за раковину и, почти опустившись на колени, опускает голову. — Мне могут помочь найти его, узнать кто это. Но совесть не позволяет мне снова копаться в телефоне Кацуки, особенно после вчерашнего, — Шото слышит тихие шаги за своей спиной, после ощущает, как тёплые ладони ложатся на его плечи. — Мне страшно от того, что я могу узнать. И поэтому я не знаю, как мне быть. Находиться в неведении — тошно. А узнать правду слишком страшно, — прерывистый вздох заставляет тело дрожать и Шото чувствует силу, с которой Мидория стискивает его плечи. Ему будто это и надо было для того, чтобы отпустить себя и дать волю слезам, что вмиг покатились по щекам. — Стоит ли мне снова лезть в его телефон? Стоит ли пытаться узнать правду?       Всхлип, не его, разрушает опустившуюся тишину в комнате и Шото, подняв голову, изумляется, видя заплаканное лицо парня перед собой. — П-Прости, Тодо-ороки-ку-ун, — еле выговаривает Мидория, падая на колени перед ним и обнимая изо всех сил. — Прости, что так получилось. Прости, что я не могу… что не могу помочь. Ты…ты…       Шото обнимает его, прижимает дрожащего парня к себе, сидя на полу в туалете и шепчет о том, что ему-то не за что извиняться. Шото не понимает такой реакции. Это ведь не боль Мидории, почему он так остро реагирует. Он гладит его по волосам и сам не замечает за собой, когда успевает успокоиться сам.       Почему-то, просто высказавшись, уже во второй раз, ему становится проще. Сейчас гораздо легче становится ему. Почему-то, видя то, как Мидория сопереживает ему, Шото может начать спокойно оценивать ситуацию. Почему-то ему кажется, что всё, на самом деле, такое простое, что главное лишь захотеть решить и все проблемы враз улетучатся.       Они выходят из туалетной комнаты где-то минут через пять, когда лица перестали наливаться ядовито красными оттенками, а всхлипы перестали мешать дышать. Уходят они из кафе спустя минут сорок, когда мысли относительно упорядочились в голове и оба смогли отвлечься от разговора в туалете. Шото, конечно, не покидает чувство стыда, он всё ещё поглядывает на отекшие мешки под глазами Мидории и ругает себя в слабости. Не начни он говорить всего того, что в нём гнило, Мидория бы не стал плакать.       Шото за многое ругает себя. Ругает за то, что поступил плохо, за то, что беспочвенно накричал на Кацуки, за то, что ещё не написал ему смс и не попросил прощения.       «Стоило бы зайти к нему во время перерыва и поговорить», — умозаключает он, когда, уже сидя в зале для тренировок, встречает сонные туши напарников по группе.       Но день окрашивается в новые оттенки сожаления и злости, обиды и непонимания, когда в коридоре, шагая с Киришимой к кабинету начальства, они встречают Кацуки и Мидорию. — Какого хрена? — произносит Шото, тогда как Киришима срывается с места.       «Что вообще происходит?»