Музыка в крови

      Можно сказать наверняка, что возвращаясь из кафе в агентство, Шото чувствовал себя немного лучше. Время неумолимо подходило к началу тренировки, а значит, стоило бы взять себя в руки окончательно и попытаться перестать загонять себя словно раненого зверя в клетку.       Вот только с ним явно что-то не так. Чрезмерная загруженность проявлялась на лице в виде складки между бровей и это, ой, как несвойственно ему. — Кстати, — начинает говорить Мидория, после длительной тишины, уже поднимаясь в лифте на нужный этаж. Он как будто бы кожей чувствует, что стоит сбить этот гнетущий настрой. Шото в какой-то мере благодарен ему за это, — совсем же скоро выступление. Надо бы уточнить у Чисаки некоторые детали. Костюмы и прочее…       Приехав на этаж и шагая к залу, попытка затянуть Тодороки в незатейливый разговор явно проваливается. Но Мидория не отчаивается. Он, активно жестикулируя, продолжает рассказывать о чём-то своём, упоминая мимоходом то Чисаки, засранца начальника, то пару знакомых людей из дизайнерской команды. Только это Тодороки и вылавливает из череды слов, что льются изо рта парня.       Мидория рассказывает о том, какие костюмы для них придумали в дизайнерском. Так же он пытается пошутить, мол, их группе тяжело будет в подобном не то что танцевать, а даже двигаться. Но Шото совершенно точно не может сконцентрироваться на словах парня, пропуская мимо ушей детали дизайнерских решений.       Нет, он совершенно точно не вправе жаловаться на то, что в мыслях его лишь серые помехи, что ничто другое его не отвлекает. Пусть лучше это, чем ворох неразберихи и непреодолимая стена страха и паники, что мешает дышать. Потому точно нет — он не будет жаловаться. Ведь у него и сил то нет. Он потратил их ранее, стараясь абстрагироваться. Ведь память, так услужливо пыталась подкинуть деталей, явно издеваясь. Поэтому белый шум — лучшее лекарство, чтобы не сойти с ума.       И из него будто бы дух вышибает в какой-то момент.       В спешном калейдоскопе перед глазами появляется одна и та же картинка, являясь ему в разных ракурсах, кажется даже в тех, в которых он этого не видел. Лицо Мидории.        Зря он старался концентрироваться именно на нём последние минуты.       Перекошенное и заплаканное лицо парня, что сидит на полу, утирая рукавами с пухлых щёк слёзы. Почему эта картина не даёт ему покоя? Почему это настолько сильно задело Тодороки? Будто бы проткнув сердце ржавыми иглами насквозь, кажется, именно настолько ему плохо сейчас от собственных воспоминаний.       Шото не понимает, что с ним происходит. На душе, словно кошки скребутся, но сделать что-то он не в силах.       К горлу подступает лёгкий оттенок тошноты.       Ощущения сводят с ума, но он делает быстрый, глубокий вдох, задерживая дыхание. Пара секунд и он выдыхает. Кажется, тошнота отпустила. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Изуку, со щенячьей преданностью заглядывая ему в лицо и растягивая губы в мягкой улыбке. — Если тебе плохо, то мы можем поговорить, чтобы перенести тренировку на вечер?       Но Шото качает головой из стороны в сторону, мол, говоря, что не стоит утруждать себя подобными мелочами. — Смотри сам, — парень пожимает плечами, раскачиваясь на пятках, уже стоя перед дверью.       Шото, возможно, кажется, но Мидория выглядит сейчас так, словно что-то хочет сказать, но не решается. Те мысли, что посещают сейчас голову Тодороки, подталкивают спросить его, но что-то внутри кричит и сопротивляется. Словно Шото будет не рад услышать что-либо вообще. Но Мидория, кивнув сам себе, отводит взгляд от своих кроссовок и смотрит в глаза Тодороки.  — Знаешь, — чуть задержав своё внимание на левой стороне лица Шото, произносит Изуку, — я не думаю, что Бакуго-кун стал бы так относиться к тебе. Я, конечно, не в праве судить, но может… может, стоило бы поговорить с ним, правда? Вы уже долго вместе, ты так тепло говорил о нём и о его отношении к тебе. Тодороки-кун, — если бы Шото не опустил глаза в пол, услышав имя своего бойфренда, он бы увидел, как глаза напротив увлажнились в жалкой попытке сдержать слёзы, — может ты действительно всё не правильно понял?       И он не оставляет за Шото права сказать хотя бы слово в ответ. Не даёт и шанса. Мидория, открыв дверь, проходит в помещение, где уже собрались некоторые из ребят. Ох, Шото чувствует, как внутри него что-то обрывается и падает.       Он мог неправильно понять.       Он должен поговорить с Кацуки.       Должен. — Доброго утра, — кое-как произносит он, следуя примеру Мидории, и тоже проходит в зал.       Шото видит Хитоши. Тот стоит у стены, опираясь об неё, словно она может заменить ему мягкую постель и какое-то мгновение не реагирует на него. Но потом они пересекаются глазами и кивают друг другу в знак приветствия. Парень не сможет передать словами того, насколько ему сейчас стыдно перед другом. Ведь он не может найти в себе сил, чтобы улыбнуться в ответ. Кажется, парень перед ним понимает гораздо больше, чем Тодороки думает и тут же подходит к нему. — Как успехи? — спрашивает парень. — Скопировал?       Тодороки лишь отмахивается, ныряя в сумку с головой в поисках полотенца. То, как Шинсо закатил глаза, он не видит.

***

      Тренировка, спустя час, становится невыносимой. Пот, будто рекой, стекает по лицу и застилает глаза. Пряди отросшей чёлки неприятно липнут к вискам, но Шото очень старается не замечать этого неудобства. В голове бардак, благо тело выполняет движения без лишней запинки, чётко отрабатывая поставленные движения. Он чувствует, как кровь с предельной скоростью разгоняется по венам и, кажется, он ощущает себя чуть более бодрым, чем в начале своего дня. — Отлично, — когда затихает музыка, начинает говорить хореограф. — Сейчас я доволен тем, что вижу. Но нужно ещё постараться, чтобы передать телом все эмоции, чтобы вас не только услышали, но и увидели.       Айзава Шота, один из лучших хореографов агентства, придирчиво осматривает парней, чтобы найти изъяны. Будь то чрезмерная усталость, либо глубокая отдышка, не важно. Ему необходимо удостовериться, что будущие айдолы в силах вынести час беспрерывного танца. Если не он, то кто? Этих парней никто не пожалеет на сцене, наоборот, потребуют двойную отдачу зрителям и чхать руководству на то, что пара месяцев подготовки — это мало для профессионального выступления на одной из крупных площадок Мусутафу. — Вид у вас, конечно, хреновый, но это уже лучшее, чем было в начале.       К тому моменту, когда половина парней расселась по лавкам, Мидория выходит из зала, обещая вернуться через минут десять. Хореограф на это только кивает, продолжая рассматривать парней и анализируя то, что те делают. — Мне тоже нужно выйти, — спустя пару минут, чуть сбиваясь из-за тяжелого дыхания, произносит Киришима, подняв руку. — Ребят, кому прихватить воды из автомата? Я чет не рассчитал сегодня и мало принёс.       Каминари поднимает руку тут же, за что получает лёгкий тычок в рёбра от Шото. Этот засранец, мало того, что выпил свою бутылку, уже позарился на бутылку Шото, оставляя того без живительной влаги. — Я схожу с тобой, — Тодороки поднимается на ноги. — Вот этого, — он указывает на Денки кивком, — хрен напоишь. Понадобится пара лишних рук, чтобы унести достаточно.       И оба выходят не спеша, после разрешения, лавируя по коридору в поисках автомата с водой.       Разговор начинается как-то сам собой. Шото даже никогда бы не подумал, что с Киришимой будет настолько легко найти общий язык. Да, он, конечно, даже не старался заговорить с ним, но суть того, что парень этот прост как пять иен — проста как день. Они, выискивая злополучный автомат на своём этаже, совместно пришли к неутешительному выводу, что тот просто-напросто убрали. Может на замену или что-то в стиле того. Потому, спустя минут может пять поиска, они решили спуститься на этаж ниже. Шуточки, конечно, про потерю автомата, как про пропажу века никто не отменял. Шото еле устоял на месте, когда Киришима пошутил и тут же сам рассмеялся. Слишком громкий, думает он, но вслух ничего не говорит. — Там точно есть рабочий автомат, — уверенно заявляет Киришима, а после, когда они тот всё-таки находят, начинает рассказывать о своей собаке, что прожевала его спортивную бутылку и чуть не сломала зуб. — Я, этого засранца, по квартире гонял где-то полчаса сначала, чтобы он отдал мне её, а потом, — они покупают по пять бутылок в каждые руки, чтобы им всем точно хватило, — потом гонялся за ним ещё около часа. Передёрнуло от того, что он мог проглотить кусок пластика и подавиться. Так этот пёс, — Эйджиро забавно раскачивается, хмуря брови, но улыбаясь. — Он цапнул меня за ногу. Не понравилось, что я ему в пасть заглядывал.       Шото тихонько посмеивается. Лёгкая и непринуждённая атмосфера располагает к расслаблению, и он почти забывает об утреннем хаосе, растворяясь в спокойствии момента. Мысли, тихим течением струятся в одном направлении. Становится по-домашнему тепло и уютно. Приятно немного отпустить себя и насладиться моментом умиротворения. — А ты, Тодороки, — Киришима тормозит перед лифтом, чтобы оглянуться на парня, — скажи, как давно ты того, м-м, по парням?       Вопрос вводит в некоторый транс. Шото останавливается, его, буквально говоря гвоздями прибивает к полу. От столь неожиданного вопроса мурашки по коже бегут. Он, медленно подняв голову, и когда только успел её опустить, смотрит на раскрасневшееся лицо юноши перед собой и, ой, старается нормально соображать. Вопрос побуждает тысячи таких же вопросов внутри черепной коробки. Пытаться переосмыслить то, что сказал Киришима или может переспросить о том, что он имеет в виду? Что он хочет узнать? Что именно парню надо?       И, видимо, разобравшись в эмоциях, что отпечатались на лице Тодороки, Эйджиро пугается и реагирует, словно шальная пуля. — О Боги, — голос его дрожит. — Нет-нет-нет, ты не подумай! — Он, кажется, хотел поднять руки, чтобы начать жестикулировать, но бутылки в руках опасно покосились, чуть было не упав. — Тодороки, прости, Боже, я просто хотел спросить у тебя, как вы… ну того, пришли к тому, что решили встречаться и… — он машет головой из стороны в сторону, отчаянно краснея и переходя с привычного баритона на тончайший тенор. — Прости, просто это… ну, это…       Парень стыдливо опускает голову и Шото чувствует, нет, он понимает, что начинает смеяться. Так непривычно. Даже становится немного неловко перед Киришимой. Но Тодороки не может себя остановить. Присев на корточки, и скинув ношу на пол, он пытается отдышаться. Выходит, конечно, не сразу.       Попытка перевести дыхание по счёту уже пятая и Шото, наконец, поднимает голову на Киришиму, чтобы увидеть красное, с выпученными губами лицо. — Ха-а, — тихий выдох. — Прости. Скажи нормально, что ты хочешь узнать у меня, я больше не буду смеяться, — обращается уже спокойно Шото, приведя себя в чувства.       Наверное, Киришиме, во второй раз задать интересующий его вопрос сложно. Шото видит, да даже слышит, с какой громкостью начинают крутиться шестерёнки в его голове. Он хотел бы облегчить парню мучения, но нет. Каким образом сделать это он не знает. Тодороки даже не совсем понял того, что от него хотят услышать. — Ты спрашиваешь о том, как мы начали встречаться с Кацуки или тебя интересует, как давно я гей?       Шея начинает затекать. Сидеть, подняв голову кверху немного неудобно, но ноги совсем против того, чтобы Шото поднялся. Он смотрит на смену эмоций выражения лица красноволосого парня и диву даётся. Насколько же велик эмоциональный спектр его лица. Он синеет, бледнеет, а потом, резко присев рядом с Тодороки, начинает почему-то шептать. — Я скажу по делу, — он смотрит со всей серьёзностью, чуть нахмурившись. — Мне нравится Мидория. Но я, Богом клянусь, не знаю, как можно намекнуть ему об этом. Мне типа страшно. Не знаю. Не догоняю я. Он вроде и отвечает на флирт, но когда дело доходит до чего-то более серьёзного, он сливается.       Цвет глаз Киришимы — это то, о чём Шото подумал, когда выдалась возможность рассмотреть лицо парня ближе. «Линзы. Красные. Такие же есть и у Кацуки», — думает он, — «я тоже когда-то носил нечто подобное, когда пытался скрыть настоящий цвет глаз». Но приходится стряхнуть лишнее наваждение в виде воспоминаний из прошлого и прислушаться к парню внимательнее. «Интересно, какой его настоящий цвет глаз». — Тебе нравится Мидория? — вылавливает из всего сказанного парнем Шото и смотрит на него, будто перепуганный лемур таращит глаза. — Серьёзно? — Боже, — Эйджиро опускает голову, сжимая руками щёки. — Да. Но только, прошу, не стоит об этом кричать. Мне неловко. — Понял.       И Шото думает, что теперь он понимает гораздо больше после слов Эйджиро. Он мельком вспоминает момент из разговора с Мидорией и сам себе улыбается, догадываясь, о ком именно говорил парнишка, рассказывая о своём краше. Это, на самом деле, настолько мило, что Тодороки не может сдержать в себе умиления и прикрывает глаза, почти мурлычет. — Тебе нужно что-то конкретное от меня? — Шото удостаивают пронзительным взглядом, что буквально сочится сарказмом. — Я не шучу. Может, я спрошу у него что-то такое. Ну, или… — Нет, — Тодороки перебивают. — Мне… мне нужно только понять, как вы с Бакуго рассказали друг другу, что вы по парням. Понимаешь?       Если прислушаться, то слышен треск, такой, как при коротком замыкании. Это Тодороки, кажется, перемкнуло и он, хлопая ресницами, пялится в лицо напротив. — О, — тихо выдаёт он. — А мы и не говорили друг другу о том, что мы по парням. — Как…? — Он просто, — Шото отводит взгляд в сторону, чтобы попытаться вспомнить лицо Кацуки в том самый момент почти «признания». — Он просто сказал мне о том, что имеет виды на мой зад. Как-то так.       Нелепая тишина нависает над парнями и оба не решаются заговорить.       Шото возможно мог бы сказать это как-то иначе, но зачем юлить? Кацуки не отличался тогда особой романтичностью, что уж говорить. Ну и для Тодороки в тот момент его жизни это не было проблемой. Уж лучше сказать прямо и получить ответ, нежели как-то обходить стороной интересующий вопрос и пытаться сказать всё это в какой-то иной форме. — Кацуки прямолинеен. Он сказал то, что хотел, и это не было проблемой для нас.       Шото касается пальцами пряди крашеных в красный волос и оттягивает их в сторону, пытаясь занять себя чем-то другим, нежели попытаться посмотреть в растерянную физиономию перед собой. — Я тогда не особо задумывался о своей ориентации, может это и помогло мне с ответом на его «признание».       Они сидят друг напротив друга ещё какое-то время, не двигаясь. В воздухе витает недопонимание, шок и что-то ещё, что Шото не может определить. Он смотрит на сведённые брови парня, на поникшие плечи и до него доходит, что сокомандник не слишком уж доволен таким ответом. — Прости, — говорит он. — Я не знаю, как тебе можно помочь.       Киришима вертит головой, мол, не страшно и улыбается слишком ярко для человека, что находится в затруднительном положении. Они поднимаются, собрав бутылки с пола, и решают оставить этот разговор на потом. До лучших времён, так сказать. — И всё-таки это странно, — лифт звенит тихой трелью, оповещая о прибытии на этаж и парни, будто сговорившись, шагают в ногу. — Ты даже не посчитал его странным? Тебе не стало противно?       Шото на эти вопросы лишь загадочно пожимает плечами. Да. Раньше ему не приходилось думать о том, почему ему не стало противно и прочее. Он принял всё легко и достаточно просто. У него не было мучительных войн с собой, каких-либо переживаний на тот счёт, что он может быть каким-то не таким. Он всегда был не таким как другие. — Я думаю, что мне он с самого начала показался интересным, потому и не стал отказываться от возможности узнать его лучше, — нагруженный мыслями о прошлом, как-то невпопад говорит Шото, подходя к двери в спортивный зал. — Ну и меня никогда не учили распределять людей по гендерной принадлежности. Все мы люди и у всех есть свои вкусы, типа того.       Поступая один в один, как Мидория, Шото не даёт и шанса Киришиме задать ещё тонну вопросов. Он чувствует на спине его взгляд, когда договорив, он разворачивается и открывает двери в зал, чтобы пройти в помещение. — Вы долго, — бурчит хореограф, когда Тодороки протягивает и ему бутылку прохладной воды без газа. — И Мидория тоже где-то пропал. Тодороки, — открывая бутылку, мужчина строит более чем уставшее лицо, — сходи за ним. Иначе этот молодой человек сорвёт остаток тренировки.       Шото на это кивает, смотря, как мужчина, не сказать что без желания, прикладывается к бутылке. — За это, — Айзава поднимает руку с водой вверх. — Спасибо.       Парень кивает, мысленно похвалив себя за предусмотрительность и сам, когда руки, наконец, свободны, открывает бутылку и делает пару глотков. — Он говорил утром что-то о том, что ему надо к начальнику, — вспоминая бормотание Мидории, Шото обращается к тренеру. — Наверное, его там и задержали. Вы не пробовали позвонить ему?       Айзава на вопрос с крайней скептичностью приподнимает бровь, в то время как за спиной слышится шепот Каминари о том, что тот телефон оставил в сумке. Звонили они ему, говорит уже Маширао. Боже, этот парень умеет разговаривать? Кажется, Шото впервые за долгое время слышит его голос. — О, — Шото выдыхает. — Тогда я быстро.       Он, правда быстро перебирает ногами, спеша за Мидорией и совсем немного пугается, когда его со спины нагоняет Киришима. Ну да. Тодороки мог бы и сам догадаться позвать его с собой.       «Всё-таки Мидория его краш», — Шото пытается не закатить глаза к потолку. — Тодороки, — Киришима подстраивается под скорость Шото, даже не спрашивая, почему тот решил пройтись пешком, а не на лифте. — Ты сказал, что тебя не учили распределять людей по гендерам. Это как?       Парень останавливается, чуть было не споткнувшись на ровном месте и оборачивается на Эйджиро. — У моей матери был брат, — начинает говорить Тодороки, напрягаясь всем телом. — Их родители были против того, что он… выбрал мужчину. И, понимаешь, история заключается в том, что брат был. Не знаю деталей, мама не хотела посвящать меня в них полностью, но из-за этого мне не говорили делить людей. «Ты можешь полюбить кого угодно», так она сказала мне, когда я заметил, что мне симпатичны люди и моего пола. Поэтому я не был в ситуации, чтобы определять себя как гомосексуалист или гетеросексуал. Насчёт Кацуки, я тебе говорил, — Шото вздыхает, решаясь ответить на возможные вопросы сразу. — Он просто сказал, что хочет меня. Я не лез к нему в голову и не пытал тем, чтобы понять, каково было ему принимать себя как гея.       Тодороки отворачивается от парня и продолжает спускаться ниже по лестнице. Он кусает губы. Мимолетно пережить старые воспоминания и сладко и горько одновременно. Лицо мамы с мелкими морщинками в уголках глаз, нежной улыбкой и тёплыми руками. Сестра, что всегда говорила всякие глупости. Брат, который на его шутки лишь закатывал глаза и говорил что у Шото нет чувства юмора. Всё это было так давно. Он скучает по ним. Даже по скупому на эмоции отцу он скучает. Но он выбрал другую жизнь, и это было его решение и сейчас не время вспоминать прошлое. — Мне… очень жаль. Извини, что заставил говорить об этом, — бурчит Киришима, когда они приходят на нужный этаж и шагают по пустому коридору к повороту. — Ничего страшного. Ты не знал и это, — Шото смотрит на поникшего парня, — это просто часть моей истории. Я сам решил тебе это рассказать. Не заморачивайся.       Он вспоминает лица своей семьи, когда он, около семи лет назад решил жить отдельно. Решил съехать из фамильного поместья и жить нормальной, обычной жизнью. Да, это решение было сложным, но он хотел этого. Быть частью всего того, что было частью жизни отца, быть тем, кем являлся отец — он не хотел этого. А сейчас он знает, что это лучшее, это то, чего он так желал. И… он трясет головой из стороны в сторону, отгоняя непрошеные картинки воспоминаний. Нет. Сейчас не то время когда можно поддаться старой памяти и вспоминать всё то, что было когда-то. — Спасибо, — как-то сконфуженно звучит голос Киришимы. — Не думаю, конечно, что это может помочь мне, но всё равно спасибо.       Тодороки кивает, считая повороты, за которыми должен быть кабинет придурка Чисаки и ругает себя, что не взял с собой мобильный. Вдруг Мидория уже пришел в тренировочный зал, а они здесь просто теряют время. Он уже было хотел, открыть рот, чтобы спросить у Киришимы за его мобильник, как голоса, точнее крик слишком знакомого голоса, привлекает его внимание. Они переходят почти на бег, слыша отчётливые маты.       И оба на секунду замирают. — Какого хрена? — произносит Шото, тогда как Киришима срывается с места.       Кацуки припирает Мидорию к стене, крепко сжав руку на его горле, и что-то рычит тому в лицо. У Тодороки подкашиваются ноги, а Киришима подлетает слишком быстро к ним.       Некогда выпадать из реальности. Шото, поступая примеру парня, тоже срывается с места, как раз в тот момент, когда Эйджиро, с размаху бьёт Кацуки и тот отпускает Мидорию. Парень падает на пол, пытается отдышаться. — Кацуки! — взрывается Шото, видя, как его парень, пусть и пропустив первый удар, наносит ответный Киришиме. — Сука! — шипит Киришима, не успев увернуться.       Потасовка между парнями слишком активная. Шото только успевает подскочить к Мидории и поднять того на ноги, как тот оседает на пол снова. По всей видимости шок выбил из него дух и стоило бы отдышаться. Он придерживает юношу, тогда как дерущиеся валят друг друга на пол и начинают наносить удары один за другим, скидывая с себя оппонента и перекатываясь. — Что за херня здесь у вас происходит? — в панике Шото начинает кричать. — Мидория! Что здесь было! — Надо остановить их, — кое-как шепчет Изуку. Кацуки видимо слишком сдавил его горло, он хрипит и кашляет. — Кац… Бакуго-кун, он видел нас и, кажется, приревновал, не знаю. Тодороки-кун, — он цепляется в руку Шото, смотря мокрыми глазами, — останови их, пожалуйста.       И Шото кивает. Он соглашается их разнять, но ума приложить не может, как сделать это! Боже! Да что за бред такой! — Кацуки! — Киришима-кун!       Одновременно Тодороки и Мидория зовут парней, но те не обращают на них никакого внимания. Шото помогает юноше подняться, а сам смотрит за тем, как парни в очередной раз перекатываются и теперь Кацуки наседает сверху, начинает бить, куда попадают руки. План приходит в голову очень быстро.       Он со спины накидывается на Бакуго, подхватывает его, свирепого хищника, под руки и тащит на себя, поднимает на ноги, надеясь лишь на то, что ему не прилетит в лицо. Кацуки барахтается и кричит о том, чтобы его отпустили, и начинает махать руками и ногами, но Шото старается держать его. В этот момент Мидория налетает на Киришиму, что как раз поднялся с пола и хотел броситься на Бакуго снова. — Успокойся, — говорит Шото на ухо Кацуки. — Прошу, перестань дёргаться, Кацуки! — Отпусти меня! Я эти ублюдкам лица раскрашу! Сука! Шото! Отпустил меня! — Кацуки!       Они кричат друг на друга, пока Киришиму успокаивает Мидория.       Руки дрожат, Бакуго сопротивляется с каждой секундой всё меньше, но Шото понимает, что стоит дать хоть маленькую брешь и парень сорвётся в драку снова. Он пытается образумиться своего бойфренда, мелит всякую чушь, что всё хорошо, что ему не нужно снова махать кулаками. Но Кацуки, будто ядом плюётся, брыкаясь и шипя. — Что здесь произошло? — спрашивает Тодороки, в тот момент, когда Мидория оборачивается на них, загораживая собой Киришиму. — Бак-куго… — сипло начинает он, проглатывая со слюной весь свой страх. — Он…он…не правильно понял. — Ах, это я не правильно понял?! — Кацуки дёргается, из-за чего Шото сдавлено стонет. Парень локтем заезжает ему в живот, выбивая воздух из лёгких. — Сука! Я тебя прикончу! — Не по-мужски это, — шипит Киришима, поднимаясь. Кацуки не слабо заехал ему в челюсть, видна кровь из разбитой губы, но парень не придаёт этому значения. — Если ревнуешь, не обязательно бежать и нарываться на драку! Язык тебе на что?!       Кацуки раздувается, словно готов взорваться в ту же секунду, но тут же резко оседает в руках. Шото, ради перестраховки, обнимает его поперёк живота и тянет на себя, делая полшага назад. Шестерёнки нехотя крутятся, и до него начинает доходить последовательность.       Вчера Кацуки кричал о том, что у Шото кто-то появился.       «Если нашёл себе какого-то кабеля, так будь добр, скажи мне об этом нормально», — вспоминает он слова парня и тихо охает. — Боже… — срывается с губ и он не может не стиснуть Кацуки сильнее. — Неужели ты думал, что я и Мидория…       Он не может продолжить, потому что чувствует, как Бакуго напрягается, чуть дернувшись, но не вырывается. — Прости, пожалуйста, Тодороки-кун, Бакуго-кун, — стыдливо опустив глаза, а потом и вовсе поклонившись, говорит Мидория. — Мне очень-очень жаль, что из-за меня возникла такая… ситуация и что Киришима-кун… что вы подрались. Боже, как же стыдно…       Мидория говорит тихо, но в тишине коридора слышен каждый его вздох. Парень, не разгибая спины, начинает тихо скулить. — Я не хотел, чтобы всё было так и уж тем более, чтобы вы ругались из-за меня… Простите-простите меня. Мне ужасно стыдно. Я не думал, что мои действия могут показаться странными.       В ушах шум. Слышно, как кровь циркулирует туда и обратно, разгоняя по делу капли адреналина, что каждый из них испытал за эти минуты. Шото делает вдох, прикрывая глаза, и считает до пяти, стараясь не сбиться из-за сильных ударов сердца под его руками в груди Кацуки. — Иди на хуй, — едко бросает Бакуго, дёргаясь в попытке развернуться. — Отпусти, Шото, — говорит он уже тише. — Иначе и тебе прилетит.       И он отпускает парня, скорее не потому что тот попросил, а потому что встретился глазами с Мидорией и тот, кивнув, уводит Киришиму под руку в противоположную сторону.       Спустя секунду у него получается выдохнуть спокойно. — Пидор, — шипит Кацуки по пути к лифту, разминая шею и руки. — Какого хрена вообще, гад. На хрена ты вмешался? Я бы ему все зубы выбил к чертям! — Вот поэтому и вмешался, — Шото шагает рядом, преследуя по пятам. Он хотел бы где-нибудь присесть, отдышаться, но нет. Пусть в груди и грохочет от пережитых эмоций, но ему приходится делать вид, будто бы он спокоен. — Я знаю, что ты бы ему лицо раскрасил в тон его волосам, да.       Недосказанность сковывает лёгкие, вот только говорить об этом всём сейчас кажется не лучшим выбором. Кацуки зол, всё ещё и если Шото попробует выпытать у него причину его злости, ему самому может прилететь.       Они останавливаются резко. Точнее, Шото почти врезается в парня, когда тот замирает на месте и начинает дышать громче, чем до этого. — Чтобы я больше не видел тебя с этим мелким подхалимом, — произносит Кацуки почти по слогам. — Он меня бесит. Ты меня бесишь, что тусуешься с ним. Тодороки, — он оборачивается и упирается в стену непонимания. Приходится говорить больше, чем хотелось бы. — Сначала этот придурок с синдромом вечного недосыпа, теперь эта мелочь с тошнотворной рожей. Шото, твою налево. Прекращай быть таким тупым.       Ему хватило бы и простого взгляда, чтобы растаять от количества искренности слов этого парня. Шото готов рухнуть на пол, смотря в глаза Бакуго. Сколько на дне этого зеркала души спрятано боли и скорби. Внутри всё скручивает в тугой узел, ему хочется взвыть от щемящей нежности и броситься в руки этому угрюмому мужчине его мечты. Хотя, почему же хочется броситься?       Шото делает шаг вперёд и врезается в него, крепкого обвивая руками и прижимая к себе. Крепкие руки обнимают в ответ, стискивают настолько крепко, что хрустят позвонки. Счастье переполняет его. — Я так люблю тебя, — шепчет Шото, уткнувшись носом Кацуки в ключицу. — Мне так хреново. Я не могу больше, Кацуки.       Он задыхается от всего того, что наполняет его. Горечь, боль, обида, злость — всё это бурлит, закипая внутри, и обжигает все внутренности. Блуждающие руки по спине расслабляют, но чувства полного успокоения не приходит. Ему бы хотелось разрыдаться на плече дорогого ему человека, излить душу полностью, не оставляя себе ничего. Отдать себя, вывернуть наизнанку, Шото готов открыть себя полностью. Но Кацуки толкает его головой, бурчит, явно прикладывая все свои силы на то, чтобы отстраниться. — Половинка, давай дома? — он бодает Шото, заглядывая в глаза. — Сейчас блядская работа, а потом уже всё это. И это… — он прикрывает глаза, поднимает голову, чтобы подарить лёгкий поцелуй, губами касаясь его лба. — Я тоже люблю тебя… идиот мой.       Шото теряется на мгновение в пространстве, внутренне радуясь признанию и тёплым губам на своей коже. Кацуки же использует момент, крепко обняв его, целует ещё раз и толкает его в лифт, что только-только открыл перед ними свои двери и показывает кулак. — Если снова свалишь куда-то, — он зубасто улыбается и Шото видит то, что и у Кацуки разбита губа, потому рефлекторно облизывается. — Грохну и тебя и того, кто тебя уволок.