мертвый поэт.

Ему привычно спать в одиночестве, свернувшись в кокон, поджав к груди колени, будто это поможет ему согреть ледник внутри, образовавшийся вместо сердца, потопивший не один крейсер и возросший до масштабов вселенной. Возвращаться каждую ночь в пустой условно дом становится чем-то вроде ритуала жертвоприношения: упасть на колени и удариться лбом в святую землю – пол квартиры, в святой мрамор – могилу родителей, преподнести самое дорогое, что у него осталось – воспоминания. Одно и то же, из раза в раз, из ночи в ночь. Истошные вопли звоном стоят в голове, огонь горящих домов жжет веки изнутри и клеймо на рёбрах, поближе к сердцу. Собственный крик не кажется таким громким, потому что Грейнджер не помнит его, потому что память не предоставляет для прокрутки временной петли то, что не причинит боли должным образом. Грейнджер каждую ночь просыпается в холодном поту и нервно трёт переносицу, глаза, подпирает лоб ладонью и чувствует фантомное, какое-то подсознательное тепло под собственным прикосновением, отдаленно напоминающее предсонный материнский поцелуй. Странно, что он все ещё помнит это чувство. Странно, что он все ещё чувствует что-то, кроме зияющей дыры в сердце. В какой-то из комнат звучно идут часы, рядом с кроватью лёгкую тюль трогает сквозняк и спину парня заодно, гладит полигон шрамов, морозит плечи и раздражает пульсирующие болью глаза. Грейнджер каждую ночь ждет, что кто-то откроет его чёртову дверь и спасёт от круговорота кошмара в его жизни.

Ключи от замков все в двери.