мертвый поэт.

Раны гноятся, жгут и дико болят, но Грейнджеру не привыкать терпеть это всё, он почти не морщится, почти не ведёт раздраженно бровью, ведь показывать слабость – недопустимая роскошь среди охотников на демонов, а для него и вовсе позор. Неизвестно, кто вдолбил эту информацию в юную голову, но избавиться от собственных рамок уже невозможно, да и затея была бы заведомо бессмысленной: бард не позволит рыться у себя в голове, бард не позволит приблизиться к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, предпочитая оставаться нетронутым человеческой жестокостью. Ран у переживших нападение демонов на родное жилище достаточно, как и физических, так и моральных; ему повезло особенно, в этот раз удача повернулась к нему «нужной» стороной: стрелок едва выжил после явно незапланированной схватки с уж слишком быстрым представителем Бездны и ни он, ни остальные члены команды не сумели среагировать. Грейнджер отхаркивает кровь и ею же дышит просто потому что е г о воздух этой кровью пропитан насквозь, а еще потому что легкие перестали функционировать из-за разрушительного удара демона. Часом, двумя часами – черт его разбери сколько прошло времени с начала этих мучений – позже он уже подвергается обследованию, исцелению и попыткам спасти жизнь. Разумеется, и мысли о том, что лучше бы его оставили там не возникает, но в дальнейшем об этом приходится задумываться ежеминутно: местный целитель говорит что-то про реабилитацию и нестабильное состояние, про длительный «отходняк». Стальные поручни, бесконечные тренировки от, как ему сказали, базы к потерянным уже имеющимся в теории навыкам, потому что что-то там кислород, что-то там мозг: какое дело, ради всего святого, ему до этой медицины, когда все его достижения и попытки привести себя в порядок буквально испарились по щелчку пальцев? Грейнджер каждый день вынужденно сжимает до побеления пальцев гребаные брусья, чтобы постепенно привести себя в форму. Грейнджер каждый день вынужденно терпит скребущееся о выпирающие рёбра сердце, словно псина побитая, пытающаяся слезть с цепи. Вспоминается эта часть его изумительной жизни неохотно и через силу и он вновь чувствует этот фантомный всплеск ненависти до того сильно, что приходится рефлекторно поддеть пальцами бинты и проверить состояние ран.

Рана в груди не заживёт до самой смерти.