мертвый поэт.

Щедрый акт самораспятия – вернуться на могилу матери в очередной раз, опуститься перед плитой на колени и прижаться к камню лбом, потому что иначе он не почувствует никакого прикосновения. Когда-то это было той самой нитью, за которые хватаются утопающие. Его друзья не принимают активные похождения на кладбище, считая это сумасшествием и сравнительно похожим действием с раздиранием едва зажившей раны, но Грейнджер не согласен: его рана никогда не затягивалась, края ее всё так же рваны, кровоточат и гноят. Никакой первой помощи себе он не оказывает, не промывает это убожество, но бинтует одним слоем для вида, чтобы от него наконец отстали – сокращает количества поползновений к разложившейся родственнице. Однако это не мешает ему с таким же отчаянием убиваться и вздрагивать над чужим трупом с такой отдачей, что лицо даже спустя пару дней остаётся опухшим. Грейнджер не считает слёзы чем-то неприемлемым. Искренняя вера в то, что он изменится, достаточно забавна и наивна, но он хороший друг, поэтому молчит (как и всегда), всем своим естеством желая только тишины и покоя, желательно темноты. Одиночество преследует его везде, куда бы он ни сбегал.У него есть всё и ничего одновременно, но он не испытывает даже слабой тяги к жизни, возводя изо дня в день глаза к небу с просьбой о скорейшем шансе увидеть мать. Он слаб и разбит, настолько, что без малейших колебаний цепляется на разъяренное «тебе душу предложи продать ради трупа – продашь же», потому что да, действительно продаст. Он воодушевлен, но все еще слаб, когда бродит по безлюдным лестницам и всматривается в темноту, будто кто-то еще знает о его помыслах, будто бетон умеет читать мысли и осуждать. Он и сам себя осуждает, когда достаёт эти чертовы свечи, когда расставляет их по нарисованной собственной рукой копии и поджигает фитиль один за другим. Эти чувства ему неизвестны, это липкое ощущение страха, прилившая к ногам кровь. Его знобит, трясёт и бросает в жар, впрочем, ничего из этого не мешает ему полоснуть ножом по руке и закрыть глаза: одна секунда, вторая, третья, еще целый десяток и юноша чувствует прикосновение к щеке, и, удивительно, даже не вздрагивает, не пытается отстраниться, наоборот – льнет и доверительно распахивает веки, встречаясь с взглядом красных глаз. Алиса, её звали Алиса. Невероятно красивая женщина с приятным голосом и горячей кожей. Быть может, человеческие представления о «продаже души» искажены или с ним случилась акция тысячного покупателя, но никаких временных рамок ему не предоставили, никаких условий, кроме дальнейшей службы при королеве (он так и не понял до конца, являлась ли она ею) и непосредственно лишении души. Алиса благодушно сообщила ему, что с этих пор он будет одинок и всё так же отчаян просто потому, что она личность ревнивая и ни с кем делить красивых любовников не собирается. Это в их договор не входило, но и возмущений не последовало. Грейнджер больше не чувствует ничего, кроме призрачного предвкушения и абсолютной пустоты. Ночью первого ноября он на прежнем месте всё так же на коленях в ожидании «чуда»: наивно предполагать, что в своём беспомощном агрегатном состоянии он способен ждать, да простят его все те обитатели пекла, коим он поклялся служить, однако трезво оценивать в сложившейся ситуации он определённо не в силах; смертельный карнавал его еще не настиг, бессмертие – не его стезя, сгорать в пламени еще не время.

Грейнджер засыпает. Грейнджеру снится мать.

Даже кошмар ему покажется уютным, когда в нём родные объятия.

Как бы там ни было, он продался тем, кого желал убить.