мертвый поэт.

Он употреблял марафонами – по 2-3 суток. В перерывах отсыпался (по двадцать минут) и отъедался, а потом долго и затяжно блевал, потому что еда была ему отвратительна. Он чувствовал, как от него отказывался даже инстинкт самосохранения, когда начиналась очередная череда бессонных ночей, потому что он не хотел снова просыпаться в холодном поту, потому что кошмар у него есть и в жизни и переживать вновь собственные воспоминания не хочется.

У Грейнджера психоз.

У Грейнджера сводит челюсть от отвращения, когда он думает об игле. Как ни странно, у него нет зависимости ни от наркотиков, ни от сигарет, но он, конечно же, беззаботно продолжает убиваться и скуриваться вусмерть потому что иначе жить не может, потому что ему настолько все осточертело, что пара минут сомнительного забвения – рай. У Грейнджера совершенно случайно в мясо разбиты руки и это отнюдь не то, на что он обратил бы внимание, на что обратила бы внимание его публика.

Грейнджер – сценический образ.

Он закрывается в доме на полгода, прежде чем снова выйти на сцену. Парень отлично знает весь ужас наркомании, всё сумасшествие, все отчаяние в телах, сидящих на дозе, и ему даже завидно самую малость: у них есть своеобразный смысл жизни. Кровь на его руках заполнила раны, потому что безнадежно глупый и невыносимый старый товарищ с искренней заботой пытался выбить из него дурь, но из дури в Грейнджере только наркотики, буквально, и выбить их можно только кровопусканием. Насколько ему известно, блондинистое чудовище не увлекается ни традиционной, ни народной медициной, поэтому этот метод автоматически отпадает, а жаль: он ведь с радостью отдался бы в объятия смерти. Ему некуда идти, если быть честным, кроме как в очередной раз подняться по огромным ступенькам на сцену. Они говорят, что он идиот, и его уже не спасти. Они говорят, что он загнётся максимум через два года с таким образом жизни – Грейнджер об этом мечтает. С трудом, но гоняет кровь по венам, дышит и через раз забывает, как это делается вообще, и в висках такой противный стук, шум в ушах: кровь бьётся. Грейнджер завязывает шнурки, выпрямляется и расправляет плечи. Грейнджер всегда ссутулится, потому что ненавидит смотреть вперёд, ведь там свет, а его покрасневшим до безумия глазам это не нравится даже в теории. Его рёбра уже режут кожу, а скулы настолько острые, что больно даже, вены сосуды проступают отвратительной голубой паутиной.

Грейнджер тощий.

Грейнджер никогда не остановится.

Чтобы на всеобщее обозрение зализать свои раны и быть одиноким. Грейнджер окружен толпой кричащих людей и кричит вместе с ними, они кричат для него, за ним, после него.

Грейнджер кричит от бессилия.

Он слышит, как вопят его имя, слышит, как вместе с ним девушки и парни орут припев. Они слетелись, словно мотыльки на пламя, словно насекомые, пробравшиеся через распростертое окно на включенный в комнате свет. Прямо за кулисами его личный притон: темный, невыносимый, собственно, как и сам. Его терпеть не может вся группа, никто не стремится ему помочь, предпочитая с замечательно читаемым презрением и осуждением натягивать струны гитары, расставлять для него микрофон, цеплять на стойки блины и класть запасные барабанные палочки для особо активных ударников. За его дверью орущие люди в ожидании «Империи». Только вот ее частью он является исключительно условно. Грейнджер до побеления костяшек сжимает стойку микрофона, а после и вовсе швыряет ее в пол, поудобнее перехватывая сам микрофон, чтобы глубоко вдохнуть и сорваться на крики. Его метает по сцене, как бешеного, его разносит и швыряет, пока он не запрокидывает голову и не слепнет от прожектора. Господи блять да как же он устал. Солист поворачивается к замызганной стиральной машине и берет с нее бутылку виски, на половину пустой, от дешевого пойла ужасно воняет спиртом, и он морщится, поднося к губам горлышко, лишь бы усмирить в себе животные инстинкты. Сегодня он сдохнет, и даже природа не посмеет ему помешать, потому что это его единственное желание, которое не требует душевных и физических вложений.

Само-эвтаназия и чистилище.