Переулки

Я иду по тропинке, но реально ли все это? MONSTA X — Nobody Else …Это одно из первых его воспоминаний. Ему пять лет, папа учит кататься его на велосипеде. Велосипед очень красивый: красно-черный, блестит на солнце, колеса ярко пахнут резиной. А еще он кое-что знает. Если упасть с него, будет больно. Но папа же рядом, будет держать его и не отпустит. Ёнджун просто сел и поехал. Падал позже, по своей же неосторожности, но причин плакать особо не видел. Страшно было только тогда, когда не умел. …Вдруг ему же двенадцать, они с Бомгю стали друзьями в доску и решили прогулять полурока. Всего половину, потому что оба слишком ответственные и не хотят разочаровывать родителей. Ёнджун пропустил часть урока литературы под предлогом ужасной головной боли. Стало немного стыдно, когда учитель искренне забеспокоился, но он постарался успокоить его и ушел в медпункт. Дабы все точно получилось, попросил таблетку. Сказал, что слишком много думал. Медсестра посмеялась, дала лекарство и посоветовала прилечь. Ёнджун отказался, сказал, что лучше выйдет на улицу и подышит свежим воздухом. Жаркий июньский воздух едва ли можно было назвать освежающим, но лучше, чем париться в кабинете. Проскользнул в коридоре, добежал до пожарной двери — открыта. Облегченно вздохнул и устроился на спинке скамейки. С минуты на минуты должен был появится Бомгю. И младший пришел, злой, хмурый. Учительница математики не хотела отпускать его в туалет, потому что «ты уже взрослый и способен потерпеть до конца урока.» Вдруг менять причину своего побега было верхом нелогичности, поэтому он включил режим актера драматического театра, так что учительница, чтобы спокойно продолжить урок, махнула на него рукой и отпустила. Неудивительно, что Бомгю, рассказывая о своих уроках и отношениях с учителям, всегда закатывал глаза и будто душил себя, говоря о математике. Зато на чистом упрямстве учился лучше всех на параллели. Причем не только по математике. Ёнджун был гордым хёном. Они посмеялись и достали из карманов чупа-чупсы. Недавно рядом со школой открылся магазин со всякой всячиной, и самое вкусное, что там продавали — чупа-чупсы с жвачкой. Толпы младшеклассников и учеников средней школы бегали туда на переменах, а некоторые, кто не успевал, отпрашивались даже с уроков. Администрации школы пришлось ввести запрет на то, чтобы ученики покидали территорию школы во время учебного процесса. Так что не особо удивляло, что учительница Бомгю не отпускала его. Ёнджун же просто был на хорошем счету у всех преподавателей, чем иногда пользовался. Шуршащие фантики поместились в карманы, зубы принялись энергично грызть сладкий шарик, добираясь до заветной жвачки. Разговор постепенно сошел на нет. Мальчики просто наслаждались теплой погодой, «плавящимся» асфальтом на школьном стадионе, зеленой травой. Скоро дожди пойдут, так спокойно и беззаботно будет не посидеть. Ну почему в самое лучшее время — летние каникулы — всегда идут дожди… Не погуляешь, на велосипеде не покатаешься. Короткими перебежками до дома Бомгю и обратно разве что получится прогуливаться, а то смоет ненароком в канаву. Идиллию нарушил скрип двери. Прямо на них смотрели круглые глаза учителя биологии. И по совместительству заместителя директора. Чупа-чупс Бомгю трагично выпал изо рта. До жвачки он так и не добрался. Младший пулей сорвался с места, вцепившись в руку Ёнджуна, и потянул его за собой, придав ускорения. В их спины летели недовольные угрожающие крики, но Ёнджуну давно не было так весело и легко. Делать не то, чего от него ожидают и даже нарушать правила (вообще-то, мы были на территории школы! — оправдывался он позже в кабинете директора, ничуть не смущаясь) оказалось полезно для души. Вообще, переживать было совершенно не о чем. Пф, а вы сомневались? Чхве Ёнджун и Чхве Бомгю были лучшими учениками в своих классах и на одну удачу не полагались. План отступления, на случай, если их поймают, был продуман. Маленькое окно в мужском туалете идеально подходило под ширину плеч Ёнджуна (он специально проверил, повторюсь, никакой удачи!), а под окно нужно было лишь заранее поставить старенький стул, неведомо откуда взявшийся, но ставший неотъемлемой частью интерьера. Бомгю подсадит его, Ёнджун пролезет в окно, спрыгнет на стул, а потом подтянет Бомгю. Однако они не приняли во внимание еще один важный фактор. Судьбу-злодейку. Без единой задержки Бомгю остановился у стены и скрестил ладони. Ёнджун оперся об них, взялся за край подоконника и подтянулся, без страха свесил ноги и, не глядя, прыгнул. Вот только встретил его не стул, а пустота и холодные плиты. Со всего размаху он припечатался к полу. Воздух из легких выбило, голова закружилась. Но он должен встать. Там Бомгю. Еле как поднялся на четвереньки, потом, шатаясь, уже на ноги. С улицы доносился тревожный голос Бомгю, вот только сил отвечать не было. Со лба что-то потекло и мешало открыть правый глаз. Дотронулся рукой. Пальцы заляпались в противной теплой крови. Разрешить ситуацию так просто не вышло. Бомгю поймали, потому что Ёнджун слишком долго приходил в себя, но младший не расстроился, вместо этого ужасно волновался о друге. Даже отрицал какое-то время, что с ним был кто-то еще, мол, он один урок прогуливал. Ёнджуну не пришлось ни в чем сознаваться, потому что учителя не дураки, а его, практически потерявшего сознания, доставили в медпункт. Все были в шоке, но родители его ругали только из-за того, что он покалечился. Бомгю досталось сильнее, и Ёнджун старался поддержать его, как мог. Почему-то он забыл об этом эпизоде жизни. Это было так прекрасно. Слепящее голубое небо, узкий ворот рубашки, то, как они с Бомгю бежали, держась за руки, вкус клубничного чупа-чупса на языке и звезды, которые он увидел, когда ударился головой. …В пятнадцать лет все, о чем он может думать — это танцы. Единственное, на что он готов потратить всю свою жизнь. Родители пытались отговорить. Сначала, конечно, только «за» были, сын впервые так страстно чем-то увлекся. Но чем дальше, тем яснее становилось, что ни профессия врача, госслужащего, учителя, архитектора, да кого угодно, его больше не интересует. Потому что вместо подготовки к экзаменам Ёнджун после уроков сломя голову бежит в зал и бесконечно кружится у зеркала, выверяя каждое движение. Чета Чхве забила тревогу, зазвенели колокола, упреки, слезы. Впервые Ёнджун спорил и ругался с родителями, уходил из дома и просто ставил перед фактом. Я буду танцевать. Пока у меня есть ноги, я буду танцевать. Пока солнце поднимается на востоке, я буду танцевать. Сказал — вы пойдете на мое выступление и сами все увидите. Даже если это не подействует, вам придется выгнать меня из дома, если мой выбор вас настолько не устраивает. Деваться некуда. Родители пошли на его выступление. И поняли. И больше не говорили ничего против. … И вот ему чуть за двадцать. Он студент второго курса на хореографическом факультете, и Бомгю, успешно сдав экзамены, поступил в тот же университет. Родители открыли лапшичную. Бабушка болеет, но он обязательно навестит ее на следующих каникулах. Почему в холодную мартовскую ночь он вдруг понял, что бездонные глаза на самом деле невероятно теплые? Почему он вдруг начал танцевать под дождем? Почему он говорил все эти глупости? Если бы он знал, чем это закончится, пошел бы он снова по этому пути? Определенно да. Всегда да, потому что они идут вместе с Субином…

***

Тепло и мягко. Глаза открыть нет ни сил, ни желание. Веки очень тяжелые. Дышать глубже больно, тянет спину. Так было когда он упал в старшей школе. Делал кувырок на турнике, и неожиданно для всех сорвался и приложился спиной. Хотя нет, болит, но все же не так. Тогда ходить было больно, и плечами лишний раз пошевелить тоже. Сейчас какой-то комок в спине, болезненная пульсация в затылке, да вообще все тело ломит. …И воспоминания нахлынули, иначе не назовешь: перед глазами проплыл темный переулок, желтый фонарь. Сообщение Субину. Потом темнота, потому что чем-то ударили по голове. Очнулся вроде в ресторане, когда какой-то очень крепкий мужчина бил его по лицу, чтобы пришел в себя. Кто-то подъехал на машине. Его быстро утащили в другую комнату. Спустя время пришел другой мужчина, худой и невысокий, и его снова повели, но уже наверх. Поднялись по лестнице, открылась дверь, и в лицо ударил холодный воздух. Субин. Хотелось рвануть к нему, но его крепко держали. Висок холодило от металла пистолета. В животе уродливыми липкими лапами перебирал страх. Он никогда не видел Субина таким напуганным и разозленным одновременно. Дальше как в тумане. Но из разговора было ясно, что мужчина, похитивший его, хотел сделать больно Субину и его отцу. Мама, папа… В голову врезалась мысль, что либо сейчас, либо никогда, потому что прямо сейчас его никто не держит, а пистолет направлен в никуда. Субин поймет, тоже сделает то, что нужно… Теле рванулось прежде, чем он вообще понял, что произойдет. Раздался выстрел. Спина загорелась от боли. Последнее, на что хватило сил — посмотреть на лицо напротив. Преодолев себя, открыл глаза. Бежевые стены, светлое одеяло. Мир кружился, как карусель, зато было хорошо слышно пищащий звук. Это его сердце. Субин, задремавший, что-то шептал. Ёнджун пытался прислушаться, но не вышло: его сердечный ритм освещал не только аппарат, но и любезно предоставленное неким председателем Яном пулевое ранение, благодаря которому пульсировало и в груди, и в ушах, и в кончиках пальцев. Ужасно хотелось провести по лохматым волосам Субина. Вот только он невероятно уютно устроился щекой на ладони Ёнджуна, щекоча запястье дыханием, так что не было ни единой возможности пошевелить правой рукой. Левой двигать просто не хотелось. Ёнджун осторожно пошевелили пальцами, трогая лицо парня. Со своего ракурса Ёнджун видел, как мило Субин сморщил нос, как медленно-медленно он хлопал длинными черными ресницами. Почему он до этого не всматривался в каждую черточку этого прекрасного лица? Кажется, это и есть то чувство, когда по-новому видишь мир после того, как едва избежал смерти. Гладкие каштановые волосы, мягкая, чуть загорелая кожа; ямочки — боже милостивый — эти ямочки однажды окончательно сведут его с ума; изогнутые розовые губы, которые он столько раз целовал; бесконечно манящие миндалевидные глаза, в которых прямо сейчас собралось все беспокойство и вся тоска мира.

***

— Завтра выпишем вас, — улыбнулся врач, чиркая что-то в своем блокноте. На лице Ёнджуна появилось то, что некогда было его улыбкой. Дверь в палату закрылась. К нему больше не подключены никакие аппараты, так что все вокруг заполнилось тишиной. Он лег на подушку и высоко, с головой, накрылся одеялом. Вот бы отключить все чувства, остаться в такой же тишине и темноте, ничего не видеть и не чувствовать. Не придется больше ни о чем переживать, а радостей в жизни куда меньше, жалеть будет не о чем. Вот только сможет ли он потом в этой кромешной тьме, в гнетущей тишине найти, когда-понадобится, включатель?.. Нам надо расстаться — неверие, непонимание, неприятие. Нам надо расстаться — страх, сбившееся дыхание, жесткие и самые (не)верные слова. Мы слишком уязвимы. Ты — потому что находишься рядом со мной. Я — потому что рядом со мной ты и потому, что являюсь сыном своего отца. Не могу, не хочу больше подвергать никого такой опасности. Ян в тюрьме, но людей, желающих причинить вред мне и моему отцу, все еще слишком много, чтобы мы могло спокойно жить. Я слаб, молод и глуп, не могу защитить даже себя, поэтому лучшее, что могу сейчас сделать — оставить тебя. Не переживу, если однажды мне придется стоять у твоего мертвого тела. Мне так легко было полюбить тебя. Признать свои чувства — еще проще. Поэтому, когда наши сердца так сильно скреплены, и они не видят повода для расставания, нам так невыносимо больно. Я шел к тебе всю свою жизнь. Некоторым кажется, что мой путь проложен с самого рождения, только не сворачивай никуда, и придешь к какому-то выдуманному успеху, сокрушительному триумфу и получишь все, чего только пожелаешь. Но я умирал в грязных подворотнях, блуждал в беспросветных переулках, и я не мог не делать этого. Не потому, что знал, что меня ждет, а ради хоть бы и единственной встречи с тобой. И я докарабкался, вцепился в тебя намертво, не понимая, что именно я сам и тяну тебя на дно. И именно ты заставляешь меня двигаться, стремиться к чему-то и не останавливаться. Ты влияешь на мою жизнь и мое окружение, из-за чего подвергаешься опасности. Поэтому я уйду. Уйду, чтобы обязательно вернуться, с этим самым сокрушительным триумфом, и больше никогда тебя не оставлю. Обещаю. Нам надо расстаться — как еще одно пулевое ранение в спину. Нам надо расстаться — словно разорвали грудную клетку, вырвали сердце, растоптали, а эту кашу поместили обратно и тело наспех залатали. Нам надо расстаться — конец.