Семейные ценности

— А я всё равно не понимаю, почему ты против, — захлопываю дверку посудомойки вслед за последней тарелкой и разворачиваюсь к Джерен — она так настойчиво трёт поверхность тумбы, что я начинаю волноваться за сохранность несчастной столешницы. — А я не понимаю, почему ты решил это обсудить именно в пятницу вечером, — знаю, что весь этот её хозяйственный энтузиазм лишь попытка оттянуть непростой разговор. Моя жена терпеть не может всю эту рутину кухонной уборки. — Остановись уже, Кэтти завтра всё сделает, — прижимаюсь со спины, перехватываю руки, отбрасывая жёлтую губку в раковину. Тяну её ладони под струи воды, тщательно смываю мыльную пену, переплетаю наши пальцы и, не нарушая этой идеальной конструкции, крепко обнимаю Джерен за талию, притягивая ещё ближе. — Джерош... — она заметно расслабляется, послушно откидываясь мне на грудь. Податливая, мягкая, горячая. — Поговори со мной, — целую в висок, — моя любимая Джерош... — Не подлизывайся, — пытается быть строгой, но мы оба знаем, что она уже растаяла. Разворачиваю к себе, усаживаю на тумбу, поглаживая её голые коленки. — Недим, — раскрыв мой коварный замысел, она понимающе улыбается, а я целую в щёку, влажным пунктиром обвожу линию челюсти и спускаюсь к шее, чувствуя как под языком рвано бьётся её пульс, — это не сработает. Знаю, моя девочка, я знаю. Веду себя по-мальчишески, но мне нужна фора, туман в твоей голове, хотя бы временная покладистость, а это мой единственный козырь. Поднимаю её футболку почти до подбородка, на что Джерен смиренно отклоняется на стену, чтобы мне было удобнее. Под её темнеющим предвкушением взглядом медленно веду ладонями по животу и наконец накрываю грудь. Мажу по губам, но острые вершины мягких полушарий в моих руках не дают покоя. Сжимаю, облизываю, кусаю. Обожаю. Её ногти царапают кожу головы, по спине бегут колючие мурашки, а кровь тёплой волной приливает к паху. Понимаю, что слишком увлёкся, но с Джерен никогда не получается по-другому. Особенно теперь, после этого её повышения: прилежной домохозяйкой жду её к ужину, а с ней наедине бываю только в кровати, куда она падает без сил, и редкими общими выходными. — Недим... — Джерен уже практически лежит на столешнице, придерживаясь за мои плечи, а я, не отрываясь от ласк бархатной кожи, одной рукой пытаюсь нащупать завязки на поясе её домашних шорт. — Дети... — не понимаю, чего она хочет, но общее направление мысли мне очень нравится, — ... молчат... — ага. Развязал. Как водой холодной окатило. Дети молчат. Твою мать. Дети. Молчат. Не успеваю подумать — как есть прижимаю Джерен к себе, подхватываю на руки и несусь в гостиную, где ещё минут 15 назад были наши карапузы. Уже на пороге понимаю, что тревога ложная: посреди комнаты спокойно лежит наш обычно крайне энергичный годовалый щенок, Луна пластиковым стетоскопом прослушивает светлое брюхо пациента, Ноа сидит рядом, слюнявит печеньку и перемазанной размякшими крошками ладошкой легко похлопывает Локму* по шерстяному боку. Блин. Наверное со стороны я выглядел слишком комично в своём разочаровании, потому что Джерен не перестаёт хохотать, даже когда я опускаю её на угол дивана. Печально хмурюсь, присаживаясь рядом, но уже через секунду смеюсь вместе с ней. — Ладно, — она блаженно вытягивает ноги, — тогда мы поговорим, — перетягиваю их на свои колени, поглаживая и придерживая. Чтобы не убежала. — Оф, Недим... — нет, жалобными стонами меня не пронять. — Почему ты против? — Джерен пристально смотрит мне в глаза и тяжело выдыхает, прижимаясь виском к мягкой спинке дивана. Я знаю этот взгляд — жена сняла оборону и готова к переговорам. — Сейчас не самый удачный момент. — И чем он плох? — бережно разминаю икры, любуясь благодарной улыбкой. — На работе завал, новый продукт плохо продаётся, помощница бестолковая. Я устала... — Подгадаем к отпуску. — Ноа ещё маленький, — поворачиваюсь к притихшей компании. Сын что-то щебечет, пальчиками вычесывая собаку, периодически льнёт к питомцу в забавных объятиях, Луна с серьёзным видом заполняет историю болезни, охотно отвечая брату, и только Локма страдает, лежа неподвижно и глядя на меня с почти человеческим отчаянием. — Помнится, твои итальяшки прилетали, когда Лу была совсем крошкой. Тогда это тебя не остановило, — Джерен недовольно поджала губы, понимая, что я прав. — Или все эти отмазки нужны только для моих родственников? — она молчит, а я упрямо продолжаю, пытаясь держать себя в руках и не повышать голос. — Несправедливо, не находишь? Дружок твой, Альберт, припёрся на прошлой неделе без предупреждения, — ноги дёргаются, но я мягко удерживаю. — Заявился ночью и три дня тут проторчал. На него у тебя как-то нашлись и силы, и время, — Джерен мрачнеет с каждым словом, а я справляюсь со своим бешенством, подавляя его до тихого недовольного бульканья. — Недим... — и столько усталости и печали в моём имени, что мгновенно становится стыдно. — Ты опять?.. Твоя ревность неуместна, ну в самом деле... — да, я ревную её к этому белобрысому хлыщу. Ревную как сумасшедший. Понимаю, что обижаю жену своим недоверием, но вижу, насколько они близки, и ничего не могу с собой поделать. — У вас с ним что-то было? — всё-таки дети научили её терпению, потому что Джерош только громко втягивает воздух через нос и медленно выдыхает, а не бьёт посуду. И, пожалуй, мы научились разговаривать. — Ты же сам ввёл запрет на такие вопросы, — чёрт. Да, сам. Самонадеянный кретин. Когда-то, когда мы окончательно сошлись, с моей подачи мы действительно договорились не копаться в раздельном прошлом друг друга. Я тогда точно переоценил великолепие своего опыта альфа-мать-его-самца и любопытство Джерен. А вот этого блондина недооценил точно. — Джерен, — даже не помню, когда я так настойчиво её о чем-то просил. — Не было ничего, — внимательно вглядываюсь, но на лицо не падает и тени обиды. Пронесло. — Но мне не нравятся эти вопросы. — Или нет. — Зачем он приезжал? — А как же личные границы? — она иронично вскидывает бровь. — Вот это всё про то, что у каждого должна быть своя личная жизнь, что-то только своё, м? — Так и есть, — умом понимаю, что все мои терзания и волнения беспочвенны, но волнение колет в желудке, словно я проглотил ежа. — Я же не ограничиваю тебя ни в чём, не слежу, не контролирую, не мешаю этим твоим диким еженедельным занятиям экстремальным вождением, — уверен, что и здесь без вездесущего Берти не обошлось, — хотя мне это очень не нравится. Странное увлечение для молодой матери, согласись? — судя по её лицу, именно такие хобби матерям и показаны. — Я ревную, — она кивает, — и я боюсь, что он однажды вот так приедет ночью и заберёт тебя насовсем туда. К ним. — Какие глупости ты несёшь, — я так увлёкся своими переживаниями и разглядыванием её ног, что не заметил, как Джерен целиком плавно перетекла на мои колени и теперь обнимает, вжимаясь в меня всем телом. — Мой любимый дурачелло, — целует за ухом, в щёку, в губы. Целуемся так отчаянно, словно от того, сколько раз мы соприкоснемся языками, зависят наши жизни, а сама жизнь тем временем тыкает мне в ногу чем-то мокрым под звонкое «На». Ноа рассматривает нас с огромным интересом, но недолго — тянет мне обкусанный огрызок размякшего печенья с невинной улыбкой во все свои четыре зуба. Если бы лично не слышал, никогда бы не поверил, что это очаровательное солнышко может так орать, что мозг будто на ошмётки разлетается внутри черепной коробки. — Папапа, на, — такой уже симпатяга. — Спасибо, — Джерен юрко выскальзывает из рук, я благодарно забираю обслюнявленный дар и протянутой женой салфеткой вытираю вымазанный подбородок и маленькую ладошку сына от крошек. — Ты к нам? — тяну к нему руки, но мелкий довольно хохотнув разворачивается и ползёт в сторону Лу, которая вовсю ставит пластиковые уколы. Она серьёзно хмурится, что-то негромко спрашивает у собаки и тянется к очередной яркой баночке. Видимо, не может подобрать дозировку препарата. Сам себе смеюсь над своей дурацкой шуткой, а Джерош вдруг прижимается щекой к щеке, снова оказываясь на моих коленях. — Даже думать больше не смей всю эту ерунду, — легко сказать. — Зачем он приезжал? — Привёз деньги. — Для Стефана, да? — в это я точно лезть не буду. — И для меня, — напряжённо отклоняюсь назад. — Ты просила у него деньги? — этому есть какое-то объяснение, потому что она не могла... Не могла. — Ничего я не просила, — смотрит прямо, а глаза ясные-ясные. Джерен не врёт, она уже давно говорит мне только правду, не всегда красивую и может не всю, но правду. — Брякнул что-то про чёрный день. — Это какой? Когда ты от меня уйдёшь? — идиот. Не надо даже вкладывать эту мысль в её голову. — Не поверишь, он что-то такое и сказал, — вот сучонок. Джерен беззаботно улыбается и легко касается в этой улыбке моих онемевших губ. — Я клянусь, я набью ему морду, — стискиваю своё сокровище в руках настолько сильно, что Джерош непроизвольно ойкает. Чуть ослабляю хватку, с удовлетворением чувствуя её пальцы в своих волосах. Пусть моя жена отнюдь не пушистая кошечка, которой сейчас льнёт ко мне и ластится. Пусть она крепко держит меня за яйца, пусть умело мною вертит, куда ей вздумается, но это моя женщина. Не отдам. Прибью мудака. — Да зачем? — Джерен настолько близко, что эхо вылетающих слов вибрирует в моей груди. — Это же Берти. Он всегда просчитывает все варианты развития событий, выбирает самый худший и подстраховывается. Понимаешь? — великий математик, блять. — Самый худший, катастрофический по его мнению вариант, — ну может он не так уж и безнадёжен. — Но нос ему всё равно для профилактики сломаю, — и руку. Надо было сделать это ещё в первую нашу встречу. — Недим, — лёгкий подзатыльник от женушки и такой укоризненный взгляд, что мне даже становится капельку стыдно за все мои кровожадные планы мести. — И ты ещё спрашиваешь, почему я против приезда Дженка. — А что не так с Дженком? — надо же, я начинал этот разговор уже раза три и ни разу не смог довести до конца. — С Дженком-то я... — ... спала, — прогресс налицо. Ни ужаса в глазах, ни дрожи в руках, только сухой кивок. — Тебя это волнует? Смущает? — Да нет, — берёт паузу, словно впервые серьёзно над этим раздумывает. — Дело совсем не в Дженке. Дело в его жене, — говорит очень медленно, то и дело оставливаясь, но говорит, не отрывая взгляда. Откровенно, открыто, по-настоящему. — Джемре... Я не знаю, как мне с ней... всё. Для меня это будет как возвращение обратно, в прошлое, где я... — переплетаю наши пальцы в знак поддержки. Давай, моя девочка, покажи, что всё не зря, — не права и очень виновата. И это мы с тобой проработали эту ситуацию и отпустили, но она вряд ли, понимаешь? Я не хочу снова чувствовать себя ничтожеством рядом со святой Джемре, — Джерен сейчас настолько беззащитна и обнажена передо мной, что я робею, боюсь ранить её неосторожным словом. — Но ты не ничтожество. Ты обычный человек, который когда-то просто наделал много ошибок. С людьми так бывает. И кто бы ни был рядом, ты всё равно не теряешь своей ценности как личность, женщина, моя жена, мать наших детей. И, — давно пора было это сказать, — я люблю тебя, — она плачет, но с улыбкой, — очень люблю. — Укутываю её в себя, целую куда придётся и чувствую себя самым счастливым на свете в этот момент. Так близки, как сейчас, мы не были никогда. — Недим, я подумаю. — Не буду на тебя давить, но Дженк стал мне хорошим другом и мне бы очень хотелось показать ему, как я здесь живу. Как мы здесь живём. А без жены и сына он не поедет. — Я понимаю, — шмыгает носом, прижавшись головой к моему плечу, — я подумаю. Обещаю. — Договорились, — что-то было подозрительное в этой тишине и покое. — А что крошки делают? Что-то их не слышно совсем, — с этим она явно погорячилась, потому что в ответ на её слова из кухни донесся приглушённый перезвон и громкий лай собаки. — Блин! — Джерош взлетает с моих колен испуганной птичкой, а я бегу за ней.