Поцелуй своего лучшего друга.

      Завтрак мы сегодня, конечно, пропустили и даже немного опоздали на урок, за что получили строгий, но снисходительный взгляд от Профессора, в котором так и читалось: «Я-же-говорил-ложитесь-раньше», и ещё один слишком уж внимательный взгляд от Лиссабона. Правда, Токио в ответ даже не взглянула на Мурильо или просто не заметила очередной пары глаз, направленных на опоздавших, но вот я буквально почувствовала этот взгляд на себе. Ракель смотрела слегка прищурившись, исподлобья, словно едва-едва «почуяла» что-то, но не была до конца уверена в своих догадках и хотела получить ответ в моем взгляде. В тот момент она напомнила мне профессиональную ищейку, мгновенно замечающую любую хоть сколько-нибудь странную мелочь, которая впоследствии может оказаться очень значимой.       И из-за этой внезапно вспыхнувшей в мозгу мысли о том, что кто-то может просечь мои чувства раньше, чем я сама буду в состоянии признаться в них Токио, мне стало не по себе, и я, не думая, резко отвела глаза, нацепив на лицо самую что ни на есть будничную и беспристрастную маску. /Flashback/       –…что ты меня поцеловала. — Токио более-менее проснулась и, немного щурясь от солнца, спокойно смотрела на меня в ожидании какой-нибудь реакции.       Сердце пропустило удар.       Силена выглядела такой умиротворенной и не ждущей ничего из ряда вон после крепкого сна, что, прежде, чем я успела как следует взвесить все за и против, мои губы самовольно растянулись в фальшивой улыбке, брови показательно взлетели вверх, а изо рта вылетело:       — Воу, ха-ха, приснится же такое! Я думала, тебя всю трясло от ужасных кошмаров, а не из-за того, что ты якобы целовалась со мной.       — Эй! — Оливейра в шутку стукнула меня по руке, и мы обе засмеялись.       Эта ложь вышла такой лёгкой и непринужденной, что, кажется, я вполне могла бы заслужить ею Оскар. Ведь Токио ни на секунду не сомневалась в правдивости моих слов и эмоций, и, шутя, даже начала оправдываться, мол, какой только жести мы ни видели в собственных снах.       Прошло ещё несколько минут прежде, чем мы, наконец, заметили, что дико опаздываем, и второпях начали приводить себя в порядок, то и дело спотыкаясь о разбросанные вещи хозяйки комнаты, смеясь и дурачась. И хоть утро на первый взгляд было замечательным, но, увы… Это только на первый взгляд. /Flashback ends/ /Автор/       День пролетел быстро: подготовка к ограблению, перерыв, обед, футбол, прогулки, шутки и смех. И все эти часы Найроби старалась вести себя, как обычно, старалась не думать о неумолимо ближущемся вечере, и о сложном выборе, который ей-таки предстояло сделать.       Признаться или нет.       Попытать судьбу или продолжать, скрываясь, совсем не по-дружески смотреть на Силену, а потом всю ночь с трепетом думать о каждом ее прикосновении и лелеять каждое воспоминание о минутах, проведенных с ней, об объятиях, о ее не слишком частом смехе и такой красивой и манящей улыбке… Но ведь в том-то и было дело, что признание грозило отнять у Найроби всё это, всё, чем она дорожила. Отнять прекрасного друга с возможностью беспечно болтать с ним, когда угодно и о чем душа пожелает, и одновременно глубоко любимого человека, которого Агата после подобного признания, возможно, больше никогда не сможет просто взять и обнять, или, якобы шутя, чмокнуть в губы в процессе ночной игры в бутылочку (естественно в тайне от Профессора).       Из-за всех этих противоречий Найроби оттягивала момент Х, сколько могла, не в силах решить, стоит ли рискнуть или нет, но когда в комнату Токио с громкими приветствиями и ящичком спиртного завалились радостные Стокгольм с Лиссабон, в ее голове прочно закрепилась лишь одна мысль: «Это вечеринка. И я не буду портить ее ни себе, ни другим.» /Найроби/       И на этот вечер я отпустила все тревожные мысли и переживания. Время повеселиться, так пусть драма подождёт!       — Ну что, девули мои, сегодня мы кайфуем! — забравшись на кровать и подняв руки в торжественном жесте, провозгласила Токио, как бы имея в виду: «Да начнется лучшая туса в вашей жизни!»       И она началась. Включились любимые танцевальные хиты, рекой полилось вино, текила и так далее, и я, не напивавшаяся ни разу в жизни, решила это исправить, разгоряченная первой парочкой бокалов вина, весельем вокруг, громкой музыкой и общей атмосферой клубной вечеринки, о которой мы, будучи известными по всей Испании преступниками, могли только мечтать.       Сначала алкоголь жёг горло, но с каждым глотком я все больше и больше переставала чувствовать это, отдавая предпочтение эйфории и слегка неуклюжей, но манящей лёгкости, наполнявшей меня с каждой новой каплей мартини, текилы или чего там ещё я себе подливала.       В комнате становилось жарко. В какой-то момент перед глазами начало покачиваться и плыть, отчего то самое чувство лёгкости приобрело фактически буквальный смысл. Мысли будто плавились и неспешно растекались в разные стороны, и мне это безумно нравилось, ведь я наконец-то смогла забаррикадироваться от всех проблем! Смутно подумав, сколько ещё осталось времени до официального отбоя, я каким-то образом смогла найти взглядом часы на тумбочке и посчитать, что с начала вечеринки прошел всего час, а я уже пьяная в стельку. «Ну и что? В конце концов… Пробовать то… Надо. Да и вообще… Я взрослая жен… женщина. Могу себя контроли… ровать.»       Однако, как вы могли догадаться, всё, что я творила потом, будучи уже вхлам, говорило ровно о противоположном.       — Эй! — я кое-как взгромоздилась на тумбочку, случайно скинув с нее ногой те самые часы, — Народ, тут жарко, да? — я перекрикивала музыку, рискуя сорвать голос, но абсолютно пьяному мозгу не было до этого никакого дела, — Я сниму одежду, вы не… не против? — пошатываясь, но каким-то чудом догадавшись держаться рукой за стену, я, не дожидаясь ответа, начала стягивать с себя шорты и футболку, вскоре оставшись в одном нижнем белье. Послышался одобрительный свист от моих полупьяных подруг, и я ухмыльнулась, неизвестно кому подмигивая. — А вот вы знаете, что.? — вдруг музыка немного утихла, что позволило мне перестать орать во все горло, — У нас сегодня собралась ко-омпания из влю… влюбиленных подруг, не так — ик! — ли? — с каждой секундой язык все сильнее заплетался, а ноги подкашивались, однако, в награду во мне прибавилась неслыханная уверенность балаболить всё, что вздумается, — И я хочу сказ, ать, тост! — раздались поддерживающие аплодисменты, — Любовь — это смысл жи, зни, да ведь? Это самое сильное и мог, могщственное чувство в мире, оно может как — ик! — окрылять, так и убивать. Здесь, у всех вас, любовь взаимн… взаим-мная, поэтому вы веселитесь и вы счастлвы. — перед глазами уже поплыли звёздочки, а до сих пор не грохнулась я лишь потому, что продолжала облокачиваться на стену, но заканчивать свою потрясающую речь и слезать вниз я даже не думала. — Стокгольм любит Де, Денвера, Лиссабон — Профе-ессора, Токио… — я сделала паузу, напрасно пытаясь сфокусировать взгляд на девушке, — Токио — Рио, а я… Знаете, я ведь тоже, ха-ха, влюблена! — я покачнулась, — Только мне вряд ли — ик! — суждено обрести счастье в своей лю-юбви-и! — сделав акцент на последнем слове, я «изящно» смахнула пяткой светильник с тумбочки, но подруги, тоже далеко не трезвые и слишком заинтересованные моим выступлением, не обратили на это должного внимания, — А знаете по, чему? — я изо всех сил проморгалась и попыталась посмотреть прямо в глаза Токио, несмотря на то что все ее лицо у меня расплывалось, как у человека с ужасным зрением, — Потому что я люблю кое-кого, находящегося в этой — ик! — комнате. — я подняла руку, указывая пальцем на Оливейру, — Я люблю… Её. Ха, её, понимаете? Вот такая вот комедия! Я люблю Силену Оливейру, черт побери! Самую красивую, самую боевую, самую сексуальную и самую, сука, недоступную мне девушку на свете! — кажется, я прокричала это настолько громко, что даже немного протрезвела (а заодно поставила на уши всю округу в радиусе километра), — Блять… — я закрыла ладонью глаза, резко подумав, как же меня раздражает эта лампа на потолке, и, уже абсолютно не замечая, что происходит вокруг, издала странный гортанный смех, наполовину похожий на плач. Настроение резко изменилось, и я со злостью оттолкнулась рукой от единственной опоры, что у меня была — стены, разозлившись, будто это она была во всем виновата. И это действие стало моей роковой ошибкой.       — Найроби! — вдруг пробились чьи-то вскрики сквозь ватную пелену ярости и алкоголя, а затем все мое тело внезапно пронзила колющая и пульсирующая боль от удара.       Видно, я всё-таки свалилась с этой проклятой тумбочки, да ещё и прямо на осколки от упавшего ранее светильника. «Твою же мать…» — было моей последней мыслью, прежде чем я провалилась в спасительное для всех забытье.