Поцелуй своего лучшего друга.

      Следующее утро можно было смело назвать худшим в моей жизни: голова взрывалась от похмелья, всем телом чувствовалась жуткая слабость, будто атрофировались все мышцы, в горле противно пересохло, словно я неделю бродила по пустыне, так и не встретив оазис, а спустя несколько секунд после того, как я смогла открыть глаза, верхняя левая половина спины и левое плечо отозвались ноющей болью. Смутно удивившись, откуда она, я постепенно начала воскрешать последние воспоминания вчерашнего вечера, и чем больше я вспоминала, тем яснее понимала, что лучше бы проснулась с амнезией.       Так стыдно и противно от самой себя мне ещё никогда не было. К тому же это ужасное чувство быстро подкрепилось осознанием того, что теперь о событиях этой чертовой вечеринки и, главное, о моем признании, знали все. Все, черт возьми! Ещё и Токио подставила, ведь сегодня все любопытные взгляды и даже вопросы придется терпеть ей… Боже, как стыдно… Я точно запрусь в своей комнате и больше никогда отсюда не выйду.       Застонав от того, насколько всё казалось ужасным, я все же через силу приподнялась на локте и заметила на полу стакан, полную бутылку воды и упаковку обезболивающих, заботливо оставленных кем-то. На мгновение забыв обо всем, я жадно опрокинула в себя почти литр живительной жидкости вместе с таблеткой, а затем снова без сил откинулась на подушку, боясь представить, сколько страха и стыда мне ещё предстоит пережить сегодня. И только через несколько секунд я заметила какую-то бумажку-стикер на стене. Это была записка: «Сегодня ты можешь отлежаться и ни о чем не беспокоиться, а завтра мы посмотрим, как будут обстоять дела с ранами. PS: поправляйся, а я зайду перед обедом, занесу тебе порцию и проверю пластыри.

Профессор»

      Дочитав до конца, я не смогла не улыбнуться. Вода, обезболивающее и короткая записка от Профессора удивительным образом помогли мне немного успокоиться и взять себя в руки. Возможно, я всё-таки ошиблась, и остальной части команды известно лишь то, что мы знатно выпили, и что я грохнулась на осколки от лампы, подумала я, и эта мысль придала мне уверенности. Паника и страх начали отступать, и, незаметно для самой себя, я задремала. /Автор/        Агату разбудил стук в дверь. На этот раз пробуждение было гораздо более сносным, чем с утра: голова практически не болела, слабость вроде прошла и даже боль в плече и спине, казалось, поутихла.        — Найроби, можно?        — Да-да, конечно, — торопливо протерев глаза со сна, ответила Хименес, и в комнату аккуратно протиснулся Профессор, держа в руках поднос с ароматным супом, кружкой чая, яблоком и горкой сухариков.        — Спасибо, — девушка поспешно села на постели и, пригладив растрепанные волосы, взяла поднос из рук Серхио.        — Если не наешься, я могу принести второе, а пока дай осмотрю плечо. — «Надеюсь, они с Ракель обязательно заведут детей. Потому что отцом он был бы просто замечательным…»       Мужчина пододвинул стул к кровати, сел и, осторожно взяв левую руку пострадавшей, внимательно осмотрел все ее плечо, заклеенное несколькими большими пластырями.       — Хм, думаю, тут можно и не осматривать раны, так как в любом случае пластыри сменить придется, они уже рыжеватые от скопившейся крови, — нахмурившись, с умным видом (собственно, как обычно) проговорил Профессор, и Найроби слегка улыбнулась, подняв ласковый взгляд на сосредоточенного и действительно беспокоящегося о ней учителя. «Ангела-хранителя, как назвала его Токио. И была абсолютно права.»        В этот момент Агату накрыла волна любви и безмерной благодарности этому человеку. Человеку, который не раз рисковал и рискнёт, чтобы спасти и исправить ошибку любого из них, человеку, который собрал не просто людской ресурс для совершения ограбления, а создал семью, в которой никого никогда не бросят и не забудут.*        Человеку, который многим стал роднее собственной матери.        — Так, я схожу за новой пачкой пластырей, а тебе приятного аппетита, поешь обязательно, даже если не хочется. — мужчина уже встал и направился к двери, как вдруг Хименес окликнула его.       — Профессор. — он обернулся, и они встретились взглядами, — Спасибо. Спасибо Вам за всё.       В ответ серьезное в очках лицо озарилось мягкой отеческой улыбкой, которой были не нужны никакие слова, и Найроби, расстрогавшись, подумала, что его сыну или дочке безумно повезет с отцом. /Найроби/       Благодаря этим теплым секундам с Профессором я на время перестала нервировать себя мыслями о вчерашнем вечере и о Токио и с огромным аппетитом принялась за еду. Только сейчас я поняла, насколько сильно проголодалась. Собственно, поэтому тарелка с супом, сухарики, чай и яблоко бесследно исчезли с подноса за две минуты.       — Я могу зайти? — снова постучался Профессор, и я снова впустила его, со смехом пробормотав: «Всем бы вашу вежливость да тактичность, сеньор.»       — Что-что?       — Да ничего, это я… Говорю, как сильно была голодна.       — А-а. Что ж, я так и думал. — улыбнулся он уголками губ. — Так-с, ну…       — Профессор. — вдруг перебил мужчину женский голос, и из моих легких будто вышибли весь воздух разом.       В комнату заглянула Токио.       — Давайте я пластыри сменю? — ее интонация была абсолютно повседневной, словно Силена просила передать ей сахар за столом, в то время как у меня от неожиданности мгновенно вспотели ладони, живот неприятно скрутило, как на американских горках, и пересохло во рту (ведь я ни капли, твою мать, морально не подготовилась, я наслаждалась едой и покоем!), — Ну, вы же говорили, что очень заняты сегодня. — Профессор, удивленный, видно, не меньше, чем я, растерянно переводил взгляд с меня на Токио и обратно, все ещё стоя в центре комнаты с пачкой пластырей, йодом и ваткой в руках. — Да боже мой, не смотрите на меня так, будто призрака увидели, я знаю, как это делается, и, уверена, у меня получится ничуть не хуже вашего. — закатила глаза Токио, нетерпеливо скрестив на груди руки и вперив в Профессора давящий взгляд.       Всего несколько секунд он словно метался меж двух огней: между «Нам надо поговорить наедине, выметайтесь пошустрее» и «Господи, пожалуйста, не оставляйте меня, Профессор, умоляю, мы ведь с вами так хорошо болтали, не уходите, НЕТ!»       — Кхм, ну-у, да, ты права, Токио, вообще-то у меня сегодня действительно обширный список дел, так что большое спасибо, и держи. — «ангел-хранитель» отвернулся от меня и передал в руки Силены все необходимые принадлежности.       В это мгновение кровь набатом застучала в висках, оглушая и дезориентируя, а сердце заработало как в последний раз. Кажется, я и вправду перестала дышать, наблюдая, как неумолимо выходит в коридор Профессор, как он бросает «Поправляйся, Найроби», и как быстро дверь за ним закрывается. Внутри холодеет, а мой остекленевший взгляд все не может оторваться от безвозвратно закрытой двери. Господи, это конец. Ёбушки-воробушки, ну почему, почему он ушел?! О, а может, самое время притвориться, что я потеряла сознание? Мол, отравилась. Несвежим яблоком, прям как в сказке.       — Ты как? — вдруг тихо спрашивает Токио странно изменившимся голосом, все ещё стоя у двери, будто не решаясь подойти ближе.       — Я? Э-э, й-й-я нормально, жив-в-ва вроде. — я издаю нервный смешок, изо всех сил пытаясь успокоиться, но иррациональный, парализующий страх с каждой секундой накатывает все больше. Теперь дышать становится почти невозможно уже в самом прямом смысле этого слова.       — Найроби.? — Токио подходит чуть ближе, но я уже ничего перед собой не вижу, а в голове стучит лишь: «Что происходит, что происходит, я не могу вдохнуть, я сейчас умру!»       — Найроби, что с тобой? Ты меня слышишь?! Найроби! — побросав все на пол, Силена подбегает ко мне и обхватывает ладонями лицо, пытаясь понять, что произошло.       Меня бьет озноб, трясущимися руками я хватаюсь за горло, так как лёгкие словно скованы льдом, а сердце колотится так часто, будто кто-то внутри дает бесконечную пулеметную очередь.       — У тебя паническая атака, — шепчет Токио одними губами, — Так, дыши, дыши, только дыши.       Но я лишь смотрю на нее огромными от ужаса глазами, не в силах ни успокоиться, ни вдохнуть, ни выдохнуть.       — Давай же, вдох… Выдох… Вдох… Выдох…       Не помогает. Я пытаюсь изо всех сил, но только размножаю панику. В глазах начинает что-то мельтешить, и, кажется, становится ясно, что ещё немного, и я задохнусь.       — Черт, черт, черт! — в голосе Оливейры проскальзывают истерические нотки, — Что делать при панической атаке, что делать при панической атаке, что де… Точно, отвлечься!        Токио резко вскидывает голову, всматриваясь в мои помутневшие глаза, а затем, задержавшись в раздумьях всего на секунду, неожиданно притягивает меня к себе за шею и, словно в каком-то исступлении, страстно целует.       Секунда — ужас сменяется ошеломлением и замешательством.       Вторая — звон в ушах стихает.       Третья — я внезапно отрываюсь от Силены, чтобы, наконец, сделать судорожный вдох, и в изнеможении падаю на кровать от бессилия и всего только что пережитого.