in the solar plexus with a moonwalk

Это была абсолютно белая комната. С очень большим, панорамным окном, выходящим на кристальное озеро. Озеро с лебедями. Белоснежные простыни, легкие занавески… В общем, классика жанра… - Тарн…Боже, Тарн, - никто, черт побери, никто не мог ТАК выкрикивать его имя. Выстанывать. Извлекать из самых глубин души. С хрипом, с кровью на губах, с сжатыми в кулаки простынями, с безумным, с поволокой, взглядом. Тарн не снижает темп, не отпускает зацелованных до алых пятен плечей. Чувствуя, как наслаждение тягучей карамелью движется в крови. В сердце. В сознании. Внутри. Он вглядывается в лицо стонущего, дрожащего под ним Тайпа. Убирает мокрые пряди с глаз, заставляет смотреть на него. Хотя бы сейчас. Хотя бы мгновение. Посмотри, блять, на меня. Не смей отводить взгляд. Тарн резко подхватывает Тайпа на руки, вжимает в стену. И входит, врывается, вонзается. Боже, он никого еще не трахал с таким удовольствием. Тайп бьется в железной хватке, выгибается, подставляя шею голодным поцелуям. - Тарн…ты…внутри…я…аах…черт, - Тайп прикусывает губы так, что они кровоточат. Зарывается руками в волосы Тарна. С упоением слушает его стоны. Они оба почти воют. Противиться бешеной, голой, бесстыжей страсти нет сил. Нет сил быть непокорными. В конце концов, Тарн сваливает его на пол. Нависает над ним. Жадно всматривается в знакомые, Боже, такие знакомые черты лица. Все, абсолютно все он знает. Густые, четкие брови, маленький нос, полные, манящие губы… Призывающее к самым низменным желаниям тело. Желаниям, которые сводят с ума, пробираются до самых внутренностей. Он врывается снова. И начинает двигаться с еще большей скоростью. Повсюду разливаются самые яркие цвета, как под дланью умелого художника. С самым безумным полотном. Полотном, которое обязательно признают, но никто так и не поймет. Поцелуй, снова поцелуй. Грубый и настойчивый. Полный отчаяния. Тарн всасывает ртом язык любовника. Сжимает его горло до синяков. - Тайп, - прерывая поцелуй зовет он, - ответь мне, хоть кто-нибудь, хотя бы кто-нибудь, сможет тебя трахать вот так? Чтобы ты задыхался, не сдерживал криков? Он нарочно замедляет темп, входит медленно, но каждый раз попадает точно туда, куда нужно. От каждого движения Тайп вздрагивает. Хрипит. Ему кажется, что он сейчас лишится сознания. И тихо признается себе, что это лучшее, что с ним происходило за последние восемь лет. Тарн касается естества любовника. Осторожно, мягко. Дразня, разжигая еще большее пламя. - Нет…Тарн…ты…знаешь…ах...я лучше буду трахаться с тобой, ладно? Тарн отвечает Тайпу задыхающимся смехом, предчувствуя сокрушительный оргазм. Крики сплетаются воедино. Они одновременно возносятся на небеса… Короткий, жадный вдох и… Следующий кадр. Белая комната растворилась. Осталась лишь душная, темная спальня. Короткая рокировка. Как в шахматах. Ни Тайпа. Ни белых лебедей. Ни белоснежной простыни. Тарн истерически расхохотался. Громко. До слез. Как в какой-нибудь черной комедии. Конечно, ему это все приснилось. Конечно. Ничуть, в общем-то, неудивительно. Старина Тарн! У тебя воображение писателя. Действительно, почему ему, черт возьми, не начать писать? Господи Боже, до чего не докатился… Часы возвещали полночь. Что ж, еще не так поздно. Тарн вполне успеет дойти до известнейшего в этом районе клуба. Блаженный рай ночных Венер. В мужском обличии. На любой вкус. Да, он так и поступит. Снимет какого-нибудь молоденького мальчика. В сто красивее Тайпа. В сто раз изящней и красивее. При попытке подняться, Тарн вдруг задевает что-то ногой. И это что-то тут же с лязгом падает и одиноко катится по полу. В недоумении покрутив в руках бутылку, Тарн узнает марку своего любимого виски. И не одну. Раз, два…Он что же, выпил три бутылки? В одиночестве? Только сейчас Тарн понимает, как сильно у него болит голова. В горле пересохло. Зайдя на кухню, с намерением похлебать из-под крана, Тарн обнаруживает несколько бутылок воды. И заботливо кем-то оставленную записку. Он открывает минералку, шурша пластиком, жадно начинает пить, попутно разворачивая листочек. Между делом, листочек оказался вырванным из «Сон в Летнюю Ночь» старины Шекспира. Знакомый, убористый почерк поверх печатного шрифта: Ключи от машины я спрятал. Даже не пытайся искать. Когда же ты научишься пить, придурочный Тарн? Позвони мне. Тарн чешет затылок. С удивлением обнаруживает, что Тайп не менял номер. Все это время. А потом вспоминает, как они вчера пили. Да…хороший парень Тарн, превратившийся в черти что, и умница Тайп, гордость родителей…пили, как бывалые матросы. Кажется, им удалось даже потанцевать…Потом… Потом они оба давились слезами. Взаимными обвинениями. Снова слезами. Слава Богу, в этот раз обошлось без битья посуды. Конечно, Тарн не помнил, как Тайп выскользнул из его объятий. Вышел. Вернулся. Снова лег рядом и несколько часов позволил себе просто посмотреть на него. На того, кого он все еще любил. Любил безрассудно и глупо. Трусливой, кающейся любовью. Да, Тайпу, все-таки, хватает сил признаться в собственной трусости. Все, на что его хватает, это оставить записку. И сбежать. Сбежать, потому что он не может посмотреть Тарну в глаза. Сбежать от собственного стыда. Не умоляя, не прося о прощении. Все, что он может, это оставить свой номер телефона (будто Тарн его забывал!), коснуться губами шелковистых волос и бежать. Ну, чем он не персонаж? Чем не герой истории? Тарн остается на кухне пить воду и на полном серьезе подумывать, что карьера писателя не так плоха.