Гром из-под земли

Нет у Бога никакой власти над произошедшим, разве что повелеть его забыть Плиний Старший

      Азирафаэль встретил рассвет там же, где провел ночь. Солнце всходило за его спиной, окрашивая волнующееся море в приятные оранжевые тона. Рваные перья облаков, тянущиеся над горизонтом, истончались и таяли, обнажая бледное небо, которому еще только предстояло напитаться бездонной синевой. Воздух в этот час был особенно чист и прозрачен, и ангел мог бы разглядеть, как в городе под его ногами засуетились торговцы, спешащие занять место на рыночной площади и разложить свой товар до появления первых покупателей.       Но на город Азирафаэль не смотрел, неотрывно скользя взглядом по безмолвному небу. Казалось, со вчерашнего вечера, когда он был полон решимости разобраться во всем сам, минуло целое столетие. Теперь он молил об ответах, ища их среди стремительных ласточек, оглашающих округу пронзительным щебетом, среди утренних звезд, бледнеющих под рассветными лучами, и среди переменчивых облаков.       Азирафаэль хорошо помнил, как их создавали, и знал, что даже эфемерное облачко весит, как несколько сотен крепких мужчин, и состоит из мельчайших водяных капель, — и все равно однажды попробовал взгромоздиться на пушистую тучку, так сильна и впечатляюще убедительна была вера людей в то, что небожителям это подвластно. Он провалился, конечно, и еще долго изнывал от желания поделиться с кем-нибудь, каково это — лететь сквозь облако! Ему казалось, что соратники упрекнут его в неподобающей беспечности, хотя не мог вообразить, чтобы хоть один ангел на его месте поступил бы иначе. Но он рассказал об этом Кроули — просто так, из вежливости поддерживая разговор, — и Кроули с неожиданном оживлением заявил, что это отличный способ чистить перья, не говоря уже о том, что летать сквозь грозовые тучи безумно весело.       — Ты не можешь летать сквозь грозовые тучи! (1) — страшно выпучив глаза, ужаснулся Азирафаэль.       — Почему? — искренне озадачился демон.       — Ты же угробишься! Ну, то есть развоплотишься неприятным способом…       Казалось, эти слова изумили Кроули еще сильнее, и он широко улыбнулся, так ничего и не возразив. И лишь теперь Азирафаэль озарило, что, возможно (всего лишь возможно, но все-таки!), демон вовсе не думал потешаться над ним, а просто был рад, что впервые со дня Падения кому-то была небезразлична его участь.       Но разве могло быть иначе? Эмпатия и любовь составляли саму сущность Азирафаэля, и так было всегда, с начала сотворения Времен, просто он стал забывать об этом, ведь порой так трудно жить среди людей…       Ангел отчаянно нуждался в совете, но ни ласточки, ни звезды, ни проплывающие мимо облака не проявляли никакого участия к его проблеме. Когда-то Всевышний беседовал с ним, впрочем, Он был тогда значительно моложе и, должно быть, не так занят, как в последние тысячелетия. И все же ангел решил рискнуть. Он не стал преклонять колени, зажигать свечи, складывать ладони, как делают люди, когда обращаются к своим богам; он остался сидеть на камне среди влажной травы, но не потому что мнил себя выше других. Просто он знал: Господь слышит всех своих детей, независимо от того, где те находятся и во что верят.       «Прошу тебя, — взмолился Азирафаэль, беззвучно шевеля губами, — научи, как мне поступить. Я встретил демона на улицах города…»       Он сглотнул, боязливо взглянув в синее небо. Мысли давались с трудом: он собирался рассказать о том, о чем Всевышний, разумеется, и так уже знал, но признаться самому — о, это совсем другое, это как покаяться в проступке, вины за который он совершенно не чувствовал. Ну, почти.       «Того самого демона, Господи, — переведя дух, продолжил Азирафаэль, — из райского сада. Но, похоже, он не помнит, кто он такой. Это кажется… неправильным. Однажды он уже потерял себя, неужели этого недостаточно? Что может быть хуже того, что с ним уже произошло?»       Ангел вздохнул, скользнув взором по кромке неба — там, где оно упирается в горизонт, утопающий в морских пучинах. Океан, таинственное и величественное творение Всевышнего, был изменчив: порой воды его отражали бирюзовую высь и были так спокойны, что, казалось, можно заглянуть в самые недра; порой водная гладь начинала тревожиться, приобретая мутный зеленоватый оттенок, и тогда мир затихал в предчувствии беды; а порой гибельные волны вздымались так высоко, что касались грозного неба, разрываемого раскатистым гневом, и, благословленные им, губили корабли и рыбацкие деревни.       Все на свете менялось. Азирафаэль жил достаточно долго, чтобы заметить, как преобразилось изрезанное скалами побережье, как исчезли с лица земли животные, бродившие по ней когда-то, одно лишь было нерушимо: ангелы и демоны, ведущие непримиримую борьбу за людские души. Все существование Азирафаэля зиждилось на этой истине — до вчерашнего утра.       «Вероятно, то, что случилось с Кроули, это благо, но ответь мне, Господи, разве может демон быть несчастнее людей, которых терзает? Да и не очень-то он их терзал, по правде говоря», — буркнул Азирафаэль, вспомнив вдруг их встречу в Месопотамии.       Ангел устало потер глаза. Небеса все еще хранили молчание, а он уже и сам запутался, что чувствовал и что хотел сказать. Должен ли он ненавидеть Кроули за то, что тот демон, если сама его ангельская суть соткана из сочувствия?       Демоны не были скованы такими условностями. Унизительное поражение, окончившееся низвержением в Ад, стало истоком многовековой ненависти — первобытной, чистой, не запятнанной моральными терзаниями, — а человечество просто неудачно подвернулось под ноги. Вряд ли демоны ненавидели людей. Презирали, немного завидовали, испытывали мстительное удовольствие, совращая их под носом зазевавшегося ангела, но в целом люди были слишком мелки и незначительны, чтобы интересоваться ими всерьез. По природе своей чувства демонов были весьма незатейливы.       «Если все происходит согласно Плану, если такова Твоя воля, то стоит ли мне вмешиваться?..»       По крайней мере, так он думал раньше. А что если он ошибается? Вдруг демоны походят на океан больше, чем сами подозревают, если они, конечно, вообще об этом задумываются. Могло ли так статься, что горечь, которую он заметил во взгляде Кроули на Голгофе, была его собственной эмоцией, а не отражением переживаний Азирафаэля? Неужели способность Кроули сострадать чужой боли привела к страданиями его самого?       Сложив руки между коленями, ангел заерзал на камне, на котором сидел, будто пододвигаясь к невидимому собеседнику.       «А может, — опасливо оглядевшись, прошептал он, — это не кара, а путь искупления? Возможно ли искупление для демона? Ведь на все воля Твоя, верно?.. И я неспроста оказался в Помпеях».       Азирафаэль оторвал взгляд от неба и уставился себе под ноги, застенчиво поддевая мыском сандалии мелкие камешки. Снова и снова он прокручивал эту мысль в голове, рассматривая ее то под одним углом, то под другим, и с каждой секундой укреплялся в уверенности, что был послан туда, где нужен. Но почему он? Почему из всего сонма ангелов выбрали его и даже не сказали зачем?       Ответ нашелся сам собой: Кроули ему нравился. Азирафаэль вжал голову в плечи и зажмурился, ожидая кары Божьей, но ни грома, ни разверзнувшейся земли, ни даже тяжелого подзатыльника не последовало.       Что-то неуловимое отличало Кроули от других демонов, и их беседы давно перестали быть простым проявлением вежливости. Ладно, не так уж давно, но разве это имело значение? С Кроули можно было поговорить о литературе и театре, разведать обстановку в новом ресторане, и он никогда не отказывался разделить с ним бутылочку приятного домашнего вина, а его суждения, на которые у самого Азирафаэля не хватало смелости, были далеки от выражений, которым обычно сыпали демоны. А еще Кроули отчего-то не смущало, что он якшается с представителем оппозиции, будто не было между ними никакой вражды…       Ее и не было.       — Спасибо! — просияв, искренне воскликнул Азирафаэль и, торопливо поднявшись с места, засеменил по склону холма.       Он принял решение, но, так как у ангелов нет своей воли, решение это, должно быть, и было подсказкой Господа.       Что же касается неба, разговорить его так и не удалось. Заливаясь пронзительной лазурью, оно недоуменно переглядывалось с волнующимся океаном, и кто знает, что оно думало о суетливом чудаке с едва уловимым сиянием над головой.