Гром из-под земли

Уди­ви­тель­но, до чего дохо­дит чело­ве­че­ское без­рас­суд­ство, поощ­рен­ное хотя бы малейшим успе­хом! Плиний Старший

      Эта встреча была судьбоносной. Сам Юпитер проявил благосклонность и швырнул ему под ноги это отродье, подарив редчайшую возможность проявить себя. У него появился шанс избавить великую Римскую империю от порочащей ее мерзости — и он упустил его. Мириться с этим было невыносимо!       Опомнившись, он рвался назад, чтобы закончить дело, но Квинт струхнул. «Легко тебе говорить, — заныл он, стоило им затеряться в паутине улиц. — Ты же Марк Сервилий, сын дуумвира (1)! Что дозволено Юпитеру… (2)»       Вспомнив об этом, Марк в ярости заскрежетал зубами и, толкнув дверь термополия, нырнул в водоворот отборной брани, щедро приправленной ни с чем не сравнимым ароматом подтухшего мяса и дешевого пойла. Только здесь он чувствовал себя своим, здесь ни его деньги, ни положение в обществе ничего не значили.       — Как обычно, приятель, — развязно бросил он трактирщику, прежде чем развалиться за столом, подражая компании загорелых моряков в центре зала.       Узнай отец, где он пропадает по вечерам, он бы не понял. Он никогда не понимал. Тит Сервилий, дуумвир Помпей и один из самых влиятельных людей города, прочил старшему сыну блестящую политическую карьеру, но его ожидания были только его проблемой.       — Как обычно, — буркнул трактирщик, подтолкнув к локтю Марка потрескавшуюся тарелку и водрузив перед ним кувшин разбавленного вина.       Не глядя кинув на протянутую ладонь несколько монет, Марк плеснул вина в глиняную кружку и залпом опустошил ее.       Он прекрасно знал, что о нем говорили в городе. Что он бездарен, что на него жалели розг, что, несмотря на все деньги, связи и старания отца, он так и не преуспел ни в науках, ни в военном искусстве. Удивлялись, как у такого просвещенного и всеми уважаемого человека, как Тит Сервилий, мог родиться такой беспутный отпрыск. Судачили даже, что он ублюдок и должен боготворить отца уже за то, что тот признал его.       Все это было вздором вшивых недоумков. Им не дано было вырваться за пределы своей узколобости и осознать, что все эти науки: эта арифметика, римское право, законодательство, риторика, астрономия, — все это было ему неинтересно. Греческий язык навевал скуку, а от стрельбы из лука болели пальцы. Нет, дисциплина была не для него. С рождения в его груди пламенел дух вольный и мятежный, он появился на свет не для того, чтобы покорно исполнять чужие приказы, просто отец не способен был оценить его по достоинству…       Компания моряков, толкающихся у прилавка, взорвалась возмущенными воплями, и Марк, оторвавшись от стакана, в предвкушении вскинул голову. Наступал один их тех моментов, которые он особенно любил. В муниципальном совете никогда не случалось ничего столь же захватывающего.       — Да не пил я! — грохнув по столешнице кулаком, взревел один из посетителей, крупный мужик с серьгой в ухе.       — Ты? Не пил? — скептически крякнул загорелый жилистый старик. — Да ты родился с бутылкой в обнимку!       — У твоей кормилицы молоко скисало, когда ты к ее титьке присасывался, — хмыкнув, поддержал трактирщик.       Его слова были встречены гулом одобрения и насмешливым гиканьем. Побагровев от унижения и злости, незадачливый рассказчик потянулся за ножом, спрятанным под кушак, но трактирщик погрозил ему тряпкой, которой протирал стакан, и задира пристыженно уставился в пол. Авторитет трактирщика был непререкаем.       — Но там же правда была сирена, — уныло протянул моряк, не слишком надеясь перекричать развеселившихся приятелей.       — Так уж и сирена? — снова осклабился старик, не скрывая сарказма. — Сладкоголосая? С когтями и перьями?       — Почему это с перьями? С рыбьим хвостом!       — Так это шелки, а не какая-то там вашенская сирена! — вмешался молодой рыжеволосый парень. Среди местных выпивох от выделялся заметной бледностью и странным говорком. — Я видел однажды шелки, она вмерзла в лёд у берегов Каледонии… (3)       — Да баб у вас давно не было! — не вытерпев, воскликнул старик. — Вот и мерещатся девки в каждой коряге!       Он возмущенно раскинул руки, и вино плеснулось через край его кружки. Трактирщик смахнул капли привычным взмахом тряпки.       По термополию прокатился возмущенный гомон и, отразившись от дальней стены, вернулся к прилавку бурлящей волной новых протестующих. Кощунственные слова старика уязвили многих: мореходы и торговцы со всех сторон света в едином порыве поднялись на защиту сирен, морских дев, шелки и нереид, наперебой уверяя, что несомненно встречались с ними во время своих странствий. Рассказы пестрели самыми невероятными подробностями, а откуда-то сбоку доносилось монотонное и нудное, но поразительно настойчивое бухтение о зяте двоюродного дяди со стороны матери, который пережил столкновение со Сциллой (4). Должно быть, не рождалось еще на свете человека, способного рассказывать эту захватывающую историю более пресно.       Старик же, невозмутимо восседающий посреди бушующего хаоса, взирал на гневные лица своих собратьев с легкой усмешкой и не спешил отвечать на упреки, предпочитая прихлебывать из кружки. Впрочем, дождаться, когда гвалт утихнет, терпения у него не хватило.       — Вот уже пятьдесят три года я выхожу в море, — чеканя слова, произнес он и слегка повысил голос, — и ни разу не встречал ни одной сирены, ни одного чудовища! Их не существует. Все это бабьи россказни да пьяный бред!       — А я видел Коринфского Змея.       Тишина, повисшая в воздухе, наступила так внезапно, что на миг Марку почудилось, что он оглох. Все взгляды в термополие — испуганные, недоверчивые, изумленные — устремились на него. Даже перекрикивать не пришлось: имя Коринфского Змея гремело на всю империю, это вам не какая-то безымянная девка с хвостом.       — Да-да, — до чертиков довольный произведенным впечатлением, подтвердил Марк. — И даже дрался с ним.       — Брешешь! — вскинулся одноглазый малый, весь кривой и скособоченный. — Дрался и даже не покалечился? Врет же, парни!       Толпа тревожно загудела, и на сей раз единодушия в голосах не было.       — Дурной знак, — осипло пробормотал старик.       — Эвон как! — язвительно воскликнул мужик с серьгой — уже позабытый всеми зачинщик спора, успевший, впрочем, поднабраться и выпивки, и задора. — Сирен у него, значит, не бывает, а Змея испугался!..       — Я бы убил его, если бы мне не помешали, — беспечно похвалился Марк, закинув ногу на ногу и не слишком вслушиваясь в глупую трескотню посетителей.       Ему не было дела ни до того, что там бубнит этот старый мешок с костями, ни до недовольной мины хозяина заведения, бросившего на него откровенно недружелюбный взгляд.       — Заканчивал бы ты этот балаган, мальчик, — процедил трактирщик, нахмурив брови. — Не видали тут этой нечисти, нечего и поминать. Накликаешь.       — Как не видали, когда видали! Сказано ж тебе! — тотчас донесся откуда-то возмущенный голос.       Трактирщик зло зыркнул на смутьяна и исподтишка покосился вглубь зала. По его широкому красному лицу скользнула тень тревоги. Внимательный наблюдатель заметил бы, как нервно сжались его губы, и не преминул бы полюбопытствовать, что такого увидел трактирщик в углу своего заведения. Но моряки, разгоряченные вином, жарким спором и собственной дуростью, не распознали бы и лезвие ножа, окажись оно у них перед носом.       — А я слышал, — крикнул рыжеволосый парень, — будто пламенный след остается там, где пройдет Коринфский Змей.       — А пойдем и взглянем! — мигом поддержал одноглазый. — Показывай дорогу, герой!       Марка не пришлось уговаривать. Сияя, как новенький сестерций, он вскочил на ноги и, горделиво тряхнув кудрявой головой, поспешил к выходу, утягивая за собой разношерстную компанию взбудораженных собутыльников.       Не прошло и пары секунд, как термополий опустел. Трактирщик же не сказал ни слова, проводив своих посетителей хмурым взором. Кажется, парочка моряков слиняла под шумок, не расплатившись, но он счел это небольшой ценой за то, что имя Коринфского Змея больше не прозвучит под крышей его заведения, по крайней мере, этим вечером.       — Чего не пошел с ними?       Старик поднял взгляд. Он был бледен и сжимал кружку так крепко, что дрожь его пальцев отразилась мелкой рябью на вине. От былой самоуверенности не осталось и следа, и даже осанка его изменилась, словно сутулость могла скрыть его от чудовища из страшных легенд. Пожалуй, сейчас он и в самом деле походил на немощного старца.       — Найди другого дурака, — криво ухмыльнулся он, через силу расправив плечи, — по доброй воле преследовать лихо.       — Долго искать не пришлось! — презрительно бросил трактирщик, мотнув головой в сторону двери, которую никто так и не потрудился закрыть.       Она болталась на петлях, оглашая улицу унылым протяжным скрипом.       — Мальчишка тебе не нравится, — хитро прищурившись, смекнул старик. — Почему?       — Потому что даже мне ясно, что не каждый, кто мнит себя недооцененным и непонятым, таковым является. Иногда это просто бездарный недоумок.       Трактирщик зло сплюнул себе под ноги и вдруг, покосившись в сторону, спешно уткнулся взглядом в прилавок. Сбитый с толку внезапной переменой, старик только и успел, что прочитать беззвучное проклятие, застывшее на губах хозяина, и заметить троих незнакомцев, бесшумно проскользнувших за его спиной. Шагнув за порог, они быстро растворились в сгущающемся мраке — лишь тихо звякнули металлические подвески на их широких поясах. Он видел их впервые, но тут же испытал тревожное, пробирающее до костей чувство надвигающейся опасности.       — Киликийцы? (5) — неуверенно протянул старик. — Киликийские пираты? — он повернулся к трактирщику, изумленный догадкой.       Тот лишь мрачно кивнул и залпом допил остатки вина из чьей-то кружки.       — А я предупреждал его, чтобы перестал трепаться.