Гром из-под земли

…лишь человека в день его рождения бросает она [природа] голым да на голую землю, чтобы зашелся он тут же криком и плачем: ведь никакое другое из всех животных не склонно более к слезам… Плиний Старший

      Это была катастрофа.       Кроули застыл у приоткрытой двери, чувствуя, как лоб покрывается испариной и все отчетливее осознавая, какую чудовищную ошибку совершил. Рой мыслей уже завихрился в его голове, складываясь в живописную мозаику с душераздирающей сценой изгнания его из райского сада Плиния. Эта случайная аллюзия на историю из той новомодной религии странным трепетом отозвалась в душе Кроули, но паника, всецело завладевшая им, живо смела все лишние эмоции.       Если он не зайдет и случится что-то ужасное, он будет виноват. Если зайдет, то ужасное случится с ним, ведь ему нельзя здесь быть. Ему вообще не стоило приближаться к этой треклятой двери! Лучше всего будет рвануть вперед по коридору и забиться в дальний угол сада, чтобы никому и в голову не пришло, что он как-то к этому причастен! Но ноги будто приросли к полу, и Кроули протянул дрожащую ладонь к дверной ручке…       Он гостил в доме Плиния без малого две недели. Его кормили досыта, лечили мазями и вонючими отварами и позволяли спать до обеда, и Кроули спал: отчаянно, изо всех сил, будто стараясь отоспаться на годы вперед.       Плиний оставался для него загадкой: то ли он был настолько глуп, что не боялся Коринфского Змея, то ли у него была на то веская причина, скрытая от разумения Кроули. Тщательно обдумав оба варианта, Змей решил на всякий случай держаться от гостеприимного чудака подальше, но каждый вечер с досадой обнаруживал себя в его компании. Этого бы не случалось, конечно, если бы прилипчивый и вечно улыбающийся Азирафаэль, который походил на блаженного больше, чем профессиональные юродивые, не следовал за ним по пятам, уговаривая прогуляться по саду после ужина. Тогда Кроули, вконец изведенный лекциями о пользе свежего воздуха, со скрипом соглашался и неслышной тенью скользил за своим яснооким покровителем, молча внимая его беседам с хозяином дома. Он отметил, впрочем, что их рассуждения его увлекают и что Плиний прекрасно образован, хотя нередко заблуждается в вопросах мироустройства, особенно той его части, которая касается движения небесных тел. Иногда Змей не выдерживал и встревал в разговор со своими язвительными комментариями, но Плиний никогда не злился. Напротив, он всегда внимательно выслушивал, а затем сыпал каверзными вопросами, вынуждая Кроули втягиваться в диспут. Однажды они так разошлись, что не заметили, как время перевалило за полночь, и прервали свой спор об орбите Луны только тогда, когда из окна высунулась заспанная Антония и коротко, но красочно обрисовала им их ближайшее будущее, используя такие слова, каких, право, не ожидаешь услышать от благонравной женщины ее положения.       Отношения с сестрой Плиния у Кроули не заладились с самого начала, да Змей и не горел желанием мозолить ей глаза, принимая во внимание тот прискорбный факт, что сам феномен его существования считался вопиющим безобразием. Отчего же ей думать иначе? Тут надо отметить, что Антония его не боялась. О нет, он боялся её! В отличие от своего гостеприимного и любознательного брата, предпочитавшего опираться на собственные суждения, Антония не чуралась чужого мнения и не испытывала восторга от того, кто поселился под одной крышей с её годовалым сыном. От Азирафаэля Кроули узнал, что она совсем недавно овдовела и потому живет под протекцией Плиния в его доме, — а еще он видел однажды, что сделала самка бегемота с крокодилом, который решил по дурости проползти мимо ее детеныша. Он не помнил, где и когда стал этому свидетелем, но зрелище было настолько жуткое, что мыслями об этом он, бывало, притуплял чувство голода. А еще решил на всякий случай обходить стороной всех матерей с детьми.       Избегал он и служанку Антонии, впечатлительную и явно суеверную гречанку, которая каждый раз с опаской прикрывала лицо ладонью, пробегая мимо него. Зато с Луцием, слугой Плиния, Кроули пришел к полному взаимопониманию: они самозабвенно игнорировали друг друга, не считая нужным обременять себя учтивыми разговорами и расшаркиваниями. Луций даже не здоровался с ним при встрече, выражая полное безразличие к его персоне.       Единственным домочадцем, с которым Кроули не довелось познакомиться, оставался племянник Плиния. Антония никогда бы этого не позволила, и Кроули, памятуя о трагичной судьбе крокодила, ничуть не возражал. О чем вообще говорить с годовалым комком, который только и умеет, что пускать слюнявые пузыри? Впрочем, глумливую судьбу мало заботила такая мелочь, как его умозаключения.       Кроули отер со лба холодный пот и, затаив дыхание, тихонько толкнул приоткрытую дверь. Ему не следовало здесь находиться, но горький плач, доносящийся из комнаты, неумолимо манил его, не позволяя уйти. Кроули испытывал странное чувство: отчего-то ему казалось, что рыдания должны услаждать его слух, но он, напротив, ощущал тревогу и что-то такое загадочное, смутно напоминающее жалость.       Сердце колотилось как бешеное. Собравшись с духом, Кроули осторожно просунул голову в дверной проем и окинул комнату торопливым взглядом. Удивительно, но никто не спешил прищемить ему его длинный нос, никто не завизжал от ужаса, ну, если, конечно, не считать вопли, ставшие причиной его бесцеремонного вторжения, но Кроули был почти уверен, что он тут ни при чем. Хотя, если его застанут в этой комнате, никто не поверит в его благие намерения. Вновь напомнив себе об участи крокодила, Змей решительно развернулся, чтобы уйти, но через мгновение, бранясь сквозь зубы, скользнул к красивой плетеной колыбели.       Голова, гудевшая от соперничающих между собой любопытства, досады и первобытного ужаса, мигом опустела. Кроули тупо таращился на сидящего на одеяле кудрявого малыша, а тот, внезапно притихнув и неуклюже размазывая по румяным щекам слезы, во все глаза смотрел в ответ. Змей недоуменно моргнул и скривился.       — Почему ты плачешь, маленький человек? — недоверчиво прошипел он, с опаской заглядывая в колыбель. — Какие у тебя могут быть причины для горестей?       По его мнению, ни в кроватке, ни в комнате не было ничего настолько страшного или угрожающего, из-за чего стоило бы так рыдать. Поэтому, когда дитя вновь принялось хныкать, Кроули, чувствуя себя обдуренным, стремительно наклонился почти к самому его лицу и пристально уставился в карие глазенки в поисках подвоха.       И подвох не заставил себя долго ждать. Едва длинные локоны Кроули свесились через край колыбели, как оказались зажаты в пухлых, но на удивление цепких пальчиках малыша. Застигнутый врасплох невиданным коварством, Кроули испуганно дернулся, отскочил от кроватки — и зашипел, потирая висок: лишиться клока волос было не столько больно, сколь оскорбительно.       — Ах ты безобразный детёныш! — прищурившись, возмутился он, вновь подступая ближе.       Безобразный детёныш звонко захохотал и замолотил крошечными ручками по одеялу, не испытывая, кажется, ни вины, ни страха.       Кроули опешил. Это как так? Эта сопливая малявка, которую он способен удавить одной рукой, смотрела в его зловещие желтые глаза, наводящие ужас на весь римский мир, и даже не думала пугаться! А как же инстинкты, подсказывающие детям, что змей трогать нельзя, что их нужно бояться? Как он дожил до своих месяцев, этот глупый комок, так безрассудно смеясь над чудовищами?..       — Ну я тебе задам! — протянул Кроули, оскалив клыки в жуткой улыбке.       Он подкрался к самому краю колыбели, прикрыв лицо обеими ладонями, и, стоило малышу потянуться к нему, с диким ревом раскинул руки в стороны. Глаза его горели инфернальным огнем, пальцы были похожи на скрюченные когти, а разметавшиеся по плечам волосы — подобны языкам ритуальных костров, уносящих с собой истошные крики жертв…       Так Кроули представлял себя со стороны и, вообразив хорошенько, неожиданно подумал, что это чудовищно жестоко. Он так и не понял, что такого произошло в коротенькой жизни Плиния-младшего (Змей не знал, как зовут дитя, но решил, что сойдет и так), что вызвало поток горьких слез, но какое-то несчастье, несомненно, приключилось, а тут еще он со своими лапищами-когтищами. Одна беда: он уже начал открывать лицо, искаженное старательно состроенной жуткой гримасой.       Замерев на мгновение, Кроули осторожно развел ладони и сконфуженно посмотрел на малыша, подозревая, что выглядит сейчас ужасно глупо.       — Э-э… Укушу? — неуверенно предположил он после секундной заминки.       Заливистый смех прорезал тишину, как птичья трель. Кроули в изумлении наблюдал, какой феерический восторг вызвало его выступление, и сам неловко улыбнулся, когда дитя захлопало в ладоши, если, конечно, так можно описать эти смешные телодвижения.       — Ты ладишь с детьми, — раздалось вдруг за его спиной.       Вздрогнув всем телом, Кроули как ужаленный отскочил от колыбели, и лицо его вновь приняло злое, настороженное выражение.       — Я ничего ему не сделал! — спешно пробубнил он, нахохлившись.       — Я знаю, я видел, — растерянно произнес Азирафаэль, перепуганный реакцией Кроули не меньше, чем Кроули — внезапным появлением Азирафаэля.       — Ты стоял тут все это время и не остановил меня?       — Но ты же ничего не сделал!       — А если бы собирался? — уперся Кроули.       — Ну ты же не собирался? — на всякий случай уточнил Азирафаэль, чувствуя себя по-идиотски и жалея, что вообще открыл рот.       — Нет. Но мог бы!       — Вздор! Кто бы стал вредить ребенку?       — Не знаю. А вдруг я? — не выдержав, нервно взвился Змей.       Азирафаэль промолчал, вконец озадаченный происходящим. Кроули вел себя абсурдно, почти истерично, навязчиво и без всякой причины пытаясь доказать, что способен на злодейство. Он и был способен, и все же…       Ангел задумчиво вздохнул и посмотрел на племянника Плиния. Тот гулил что-то довольное на одном ему понятном наречии и, просунув ручонку сквозь прутья колыбели, тянулся к Кроули. Где же тот самый инстинкт, что велит детям опасаться змей?..       — Он просто не знает, с кем имеет дело, — будто прочитав мысли Азирафаэля, буркнул Кроули и изумился про себя, насколько горько вдруг прозвучали собственные слова.       — Верно, не знает, — проворковал Азирафаэль, умиляясь, какие чудесные пузыри малыш пускает изо рта. — Он просто обрадовался человеку, который пришел утешить его и развлечь, когда он так в этом нуждался. Возможно, он даже счел твои глаза очень красивыми.       Кроули нахмурился и ничего не ответил, лишь низко опустил голову. Ему вдруг захотелось обдумать эти слова, но тихий шорох, раздавшийся со стороны коридора, заставил его встрепенуться. Змей обернулся и тотчас поймал на себе куда более привычный взгляд, полный страха и отвращения.       — Вам нельзя тут быть! — испуганно воскликнула служанка Антонии, спешно переведя взор на Азирафаэля.       — Прошу прощения, моя милая, — искренне извинился тот, ненавязчиво прикрыв съёжившегося Кроули плечом и не давая ему шанса ощериться. — Дверь была открыта, а малыш плакал. Мы зашли, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.       — Вам нельзя тут быть! — повторила девушка, подхватив ребенка на руки и нервно косясь на дверь.       Азирафаэль был гостем хозяина дома и знал, что рабыня не отважилась бы ему дерзить, но врожденный такт не позволил ему злоупотреблять своим положением, и он без промедлений покинул комнату, уводя Кроули за собой. Нельзя сказать, чтобы тот сильно сопротивлялся — и все же невольно оглянулся на пороге, чтобы еще раз посмотреть на странного детеныша, не испугавшегося злого Змея.