Гром из-под земли

…нам — по странному извращению человеческого ума — больше даже нравится, чтобы стали знамениты злодеяния людей, а как устроен космос, это пусть остается неизвестным!

Плиний Старший

      — А я ведь говорил ему не болтать лишнего, говорил, — бормотал трактирщик себе под нос, качая головой.       По выражению его лица трудно было понять, испуган он или расстроен, но кружка, которую он с маниакальным упорством натирал последние десять минут, уже дважды выскальзывала из его дрожащих рук.       Сегодня, вопреки обыкновению, в его заведении было безлюдно: ни один, даже самый отчаянный моряк не желал иметь дел с городской стражей, а уж мелких проходимцев с улиц как ветром сдуло.       В последние несколько дней все законники в Помпеях стояли на ушах, разыскивая непутевого сынка дуумвира. Сам Тит Сервилий распалялся тем сильнее, чем дольше не было вестей. Одни говорили, что Марку лучше бы вовсе не возвращаться домой, такая взбучка его ждет, другие сочувствовали матери пропавшего мальчишки, но никто не сомневался, что в глубине души дуумвир рад, что несносный сопляк слез с его шеи. Уж теперь-то младший сын Тита, способный и благонравный юноша, сможет беспрепятственно достичь всех высот и стать достойным преемником своего уважаемого отца.       О Марке и думать бы забыли, если бы не патрули, прочесывающие улицы и переворачивающие вверх дном все злачные места города. Не миновала эта участь и портовые забегаловки.       — Проклятый юнец, — проворчал трактирщик, стукнув по прилавку многострадальной кружкой. — Еще пара дней — и я разорен! А на что прикажешь жить, я тебя спрашиваю?!       Сухопарый старик, сидевший напротив, ловко увернулся от грязной тряпки, которой раздраженно взмахнул его собеседник, и поморщился.       — Приходили к тебе? — спросил он и, уставившись в свой стакан, поболтал мутный осадок.       — Догадайся, — огрызнулся хозяин заведения. — На второй день, как Марк исчез. Спрашивали, видел ли мальчишку, куда он ушел и все такое.       — И что ты им ответил?       — А что я им отвечу! — снова вскинулся трактирщик и развел руками. — Марка видел, парень пил. Допил и смотался. Куда направился — не знаю. С кем ушел — не заметил.       Хмыкнув, старый моряк сощурил подслеповатый глаз.       — Не сказал, значит, правду? Про киликийцев?       Трактирщик нервно дернул щекой и с опаской зашарил взглядом по углам, хотя вряд ли кому-то могло прийти в голову, что в подобном месте ведутся хоть сколько-нибудь значимые разговоры, достойные подслушивания.       — Чтобы мне эти душегубы за правду термополий спалили? Вместе со мной внутри? — сердито прошипел он, наклонившись к стойке. — И без того стража всех посетителей распугала, один вот ты ошиваешься. Да хоть бы и твоей роже порадуюсь, а то новостями поделиться не с кем.       Вновь заозиравшись по сторонам, трактирщик исподтишка поманил старика ладонью и, когда тот с кряхтением нагнулся, прошептал прямо ему на ухо:       — Ходят слухи, будто нашли его сегодня!       — Так не слухи это, — распрямившись, ответил моряк, словно бы очень удивленный неосведомленностью своего собеседника. — Нашли. Сам видел.       Гримасу, что состроил трактирщик в тот момент, трудно было описать. Загорелая физиономия его вмиг побелела, затем так же стремительно побагровела, выражая то крайнюю степень изумления, то досаду вперемешку с завистью и, наконец, неподдельный гнев.       — Так чего же ты молчишь, скотина проклятая?! — гаркнул он, прожигая хитро ухмыляющегося старика негодующим взором.       Круто развернувшись, он схватил с полки кувшин с вином и от души плеснул в давно уже опустевший стакан моряка. Недоверчиво сощурившись, старик покосился на пойло и перевел взгляд на трактирщика, но тот лишь нетерпеливо махнул рукой, приглашая своего приятеля угощаться и поторапливая его с рассказом.       — Да я сразу-то и не понял, что это он, — признался старик. — Только-только светать начало. Иду я, значится, по рыночной площади, торгаши еще спят, вдруг — глянь! — на земле парень лежит. По всему видно, что молодой, только тога вся изорвана. Пьяный, стало быть. Ну, думаю, погляжу, вдруг мне Юпитер через него пару монет послал. Перевернул его на спину, а он мертвый! Истерзан весь. И глаз нет.       — Как это — глаз нет? — севшим от волнения голосом переспросил трактирщик.       — Так это, нет! Вырвали или зверье выгрызло, я разбираться не стал. А вот тут…       Старик оттянул край грязной туники, показывая на свою костлявую грудь.       — …знак вырезан: две дуги, как два борта лодки, ежели сверху смотреть, а между ними, посередке, еще полоса, будто бы скамья в той самой лодке…       Шумно выдохнув, трактирщик отхлебнул прямо из кувшина и уставился на старика круглыми, как монеты, глазами.       — И что ж это значит?       — Да кто ж его знает, — пожал тот плечами. — Я в таких художествах не силен.       — А дальше ты что?..       — А что дальше? — проворчал старик, раздраженный дурацкими вопросами. — Я не полоумный, чтобы там оставаться. Слинял, пока никто не застукал. Подошел уже потом, когда толпа да стража набежали, да и услыхал, мол, Марк Сервилий это, беспутный сынок дуумвира. А как уж там дело было, кто прихлопнул и пошто, того уж я не знаю.       — Дак ясно ж, кто прихлопнул! — воскликнул трактирщик и, испугавшись звучности собственного голоса, продолжил куда тише: — Но почему на рынке бросили, на всеобщее обозрение? Неужто назло папаше? Видать, выкуп зажал?       Старик отхлебнул из кружки и нахмурил кустистые брови.       — А выкуп ли им был нужен?       — Да, дела… — уловив мысль, протянул трактирщик и жадным залпом осушил остатки вина из кувшина.

***

      Город дрожал, вибрировал едва слышно, будто растревоженный улей, почуявший угрозу, но еще не выпустивший рой на расправу с врагом. Азирафаэлю не нужно было выходить на улицу, чтобы почувствовать это. Тревога, напряжение, страх, одни и те же слова, шепотом передаваемые из уст в уста и расползающиеся по Помпеям, словно искры по краям тлеющей бумаги. Того и гляди — вспыхнет от неосторожного ветерка и займется жарким трещащим пламенем.       Это случилось в самый темный час, перед рассветом. Азирафаэль встрепенулся и ощутил, как по позвоночнику прокатился пронизывающий холод, и ладони вспотели, и даже вдох затерялся на пути к легким. Город еще спал и не ведал, что только что произошло нечто ужасное, но ангел знал это наверняка. Чтобы не вызвать подозрений и не тревожить обитателей виллы понапрасну, ангел решил держать язык за зубами и порядком смутился, когда Кроули, к которому он присоединился за трапезой, вдруг решительно отложил в сторону надкусанный кусок сыра и уперся в его лицо немигающим взглядом. Он придвинулся так близко, что Азирафаэль, не успевший отпрянуть, почувствовал его дыхание на своей коже.       — Ты что-то скрываешь, — убежденно объявил Змей под озадаченным взором Плиния, наблюдавшего за разворачивающейся сценой с другого конца стола.       — Что? Я… Нет, конечно же, какой вздор!       Азирафаэль всплеснул руками, мучаясь вопросом, не слишком ли нервным вышел смешок, слетевший с его уст. Едва ли Кроули мог вообразить, какие отборные секреты он таит от него на самом деле, и эта мысль заставила ангела густо покраснеть: оправдывала ли благая цель его неподобающее поведение? Он спешно поднес к губам бокал вина, чтобы спрятать эмоции, то и дело косясь на Кроули и всякий раз натыкаясь на его взгляд. Да как ему удается так долго не моргать?! Впрочем, уже через мгновение Кроули как ни в чем не бывало отвернулся и продолжил самозабвенно уничтожать запасы Плиния.       Азирафаэль, однако, не мог так же просто отмахнуться от своих подозрений и, убедившись, что Кроули по-прежнему не горит желанием покидать свое убежище, отправился в город на поиски источника своей тревоги. Долго искать ему не пришлось.       Глядя на изуродованный труп юноши, ангел почти не слышал гула толпы, окружавшей его, причитаний испуганных женщин и окриков стражи, отгоняющих чрезмерно любопытных зевак. Ни истерзанная плоть, ни вырванные глаза не помешали Азирафаэлю признать в убитом того самого хулигана, который с таким остервенением избивал Кроули в переулке.       Ангел помнил его злорадный восторг, то нескрываемое удовольствие, с которым он наносил удар за ударом, помнил, как он подначивал своих приятелей бить сильнее и как занес камень над головой беспомощного бродяги. Но теперь, глядя на бездыханное тело, Азирафаэль испытывал лишь жалость и скорбь: никто, даже самый отпетый негодяй, не заслуживает такой ужасной смерти, и все же нашелся изверг, приведший в исполнение эту жуткую, нечеловечески жестокую казнь. И стоило этой мысли коснуться его сознания, как дрожь вновь пробрала его от макушки до пят.       «Это точно дьявольское вмешательство! Неужели в Помпеях промышляет еще один демон? — в смятении соображал Азирафаэль, пока ноги сами несли его к вилле Плиния. — Ведь это разумно — отправить на Землю другого посланца, раз прежний сломался. Или, наоборот, сам того не ведая, встал на путь исправления?.. О чем я думаю?! Демон в Помпеях!»       Нестройный хоровод опасений и догадок на секунду прервался, когда ангел с размаху налетел на нищего слепца. И пока Азирафаэль рассыпался в извинениях, попрошайка не преминул в красках выразить свое негодование.       — Белобрысый баран! Зенки свои протри! — изрыгнул он, ловко подбирая с мостовой рассыпанную мелочь. — Чтоб тебе пусто было в твоих красивеньких сандалиях! Ишь ты, щеголь!       Смутившись и вновь попросив прощения за свою неуклюжесть, Азирафаэль подкинул слепцу пару монет и, лишь завернув за угол, встал как вкопанный. Эта мимолетная встреча отрезвила его взбаламученный разум.       В мире людей все часто не то, чем кажется на первый взгляд. И если уж слепой попрошайка способен оценить изящество его новых сандалий, так с чего же он решил, что со смертью мальчика все так однозначно? Ангел и сам не заметил, как стремительно расползающаяся по городу паранойя захватила и его, но что толку от домыслов, когда достоверно известно столько немногое.       Нужно было поговорить с Плинием. Видный общественный деятель, любознательный и сметливый, к этому моменту он наверняка уже обладал сведениями, способными прояснить, имеет ли эта мрачная история отношение к Кроули и стоит ли вообще волноваться о чем-то, кроме, разумеется, изувера-убийцы, бродящего по Помпеям.       С этими мыслями Азирафаэль стремительно миновал перистиль, шагнул в тень слабо освещенного коридора и остановился у двери, ведущей в кабинет Плиния, где римлялин в это время, по обыкновению, корпел над своей «Естественной историей». Или «Историей мироустройства», он все никак не мог определиться с названием самого значимого сочинения в своей жизни. Ангел уже занес кулак, чтобы постучать и возвестить о своем прибытии, но звонкий голос Антонии, донесшийся из кабинета, заставил его повременить.       Не то чтобы он боялся сестру своего друга, но… Да, что греха таить, он восхищала и смущала его одновременно. После удручающе неловкого знакомства Кроули и Антонии, во время которого она проявила неожиданную для женщины своего положения вспыльчивость, Азирафаэль решил навести о ней справки, опасаясь новых, чреватых последствиями сюрпризов. С присущей ему деликатностью он расспросил старых приятелей Плиния, с которыми встречался на званых пирах, и те, конечно, тут же пришли к выводу, что Азирафаэль, пресытившийся холостяцкой жизнью, прощупывает почву для сватовства. Ангел не спешил их разубеждать, тем более что патриции отчего-то сразу повеселели и стали куда более словоохотливы, чем прежде. В итоге информация, которую он получил вкупе с парочкой весьма похабных советов, касающихся первой брачной ночи, и собственные наблюдения помогли Азирафаэлю набросать более точный портрет этой непредсказуемой женщины.       Обладающая острым умом, хотя и уступающая брату в энциклопедических знаниях и широте взглядов, Антония отличалась от прочих римских матрон слишком независимым и нетерпимым нравом, а потому при всей своей добродетели слыла сумасбродкой. Всецело посвятив себя сыну, Антония не выказывала интереса ни к новому замужеству, ни к политической жизни Рима, но все же, обладая незаурядной природной проницательностью, имела хлесткое мнение относительно и того, и другого. Закоренелых консерваторов она раздражала, патриции более прогрессивных взглядов слушали ее с осторожным интересом, а что касается Плиния, то он просто любил ее той нежной, по-отечески заботливой любовью, на которую способен лишь старший брат по отношению к младшей сестре.       И тем страннее было слышать, на каких повышенных, взвинченных тонах велась беседа.       — Нет, нет! У тебя нет права быть таким наивным! — негодовала Антония, беспокойно расхаживая по кабинету.       Смущенный тем, что стал невольным свидетелем ссоры, Азирафаэль развернулся, чтобы уйти, но, пораженный исключительностью события, так и не смог заставить себя двинуться с места.       — Я не слышал от тебя таких слов, когда привел в дом Луция, — возразил Плиний.       Голос его звучал спокойно, но Азирафаэль уловил в нем нотки недовольства и недоумения.       — Ты выкупил Луция у прежнего хозяина, который отрезал ему язык за попытку защитить другого раба!       Так вот отчего он всегда молчит! Ангел хлопнул бы себя по лбу, если бы не опасался, что это его выдаст. Он-то был уверен, что молчаливость Луция объясняется аскетичностью его характера, но, если подумать, за все время знакомства не слышал от него ни единого слова. Зато стала очевидна причина, по которой Луций был беззаветно предан Плинию. Азирафаэль чувствовал это всякий раз, когда слуга оказывался рядом со своим господином: Плиния будто окатывало волной благодарности, хотя лицо самого Луция при этом не выражало никаких эмоций.       — Луций напал на своего хозяина, — ответил тем временем Плиний. — В глазах закона он преступник и вина его доказана, чего нельзя сказать о Кроули, все злодеяние которого состоит в том, что он родился с досадным дефектом зрачков.       — Досадным дефектом?.. — повторила Антония, будто не веря своим ушам. — Несчастья следуют за этим человеком, куда бы он ни шел! Брат мой, Марк Сервилий найден сегодня мертвым! На его груди…       — Вырезаны три полосы, — нетерпеливо перебил Плиний. — Да, я знаю. Одни узрели в них лист оливы, другие — око, третьи — лодку. Это ничего не доказывает.       Брови Азирафаэля сошлись на переносице. Ангел своими глазами видел метку на теле юноши, но, подавленный жестокостью расправы, не придал ей значения. Сейчас же он вынужден был признать правоту Антонии: порезы и впрямь походили на вертикальный зрачок и обрамляющие его веки.       — Ты не можешь утверждать, что Кроули как-то причастен к этой трагедии, — строго отрезал Плиний. — Он еще не оправился от ран, сломанные ребра дают о себе знать, это видно по тому, как он ходит. Куда ему побороть рослого юношу в расцвете сил!       — Даже если не он убил мальчика, он мертв из-за него! — настаивала Антония, распаляясь все сильнее. — Коринфский Змей несет с собой беды и гибель! Если в городе узнают, что он здесь… Одно его присутствие в этом доме ставит нас под угрозу!       — Довольно!       Плиний шарахнул ладонью по столу, и Азирафаэль подскочил на месте. Он никогда прежде не заставал своего друга в таком гневе, прежде казалось, что он и вовсе не способен на столь разрушительные эмоции.       — Довольно этих сплетен! Отец наставлял нас бороться с суевериями, где бы мы с ними ни встретились, и именно это я намерен делать. Кроули мой гость и находится под моей защитой, нравится тебе это или нет!       — Вот как?       В голосе Антонии звякнул металл. Азирафаэль не мог видеть ее лица, но живо представил, как сузились ее глаза, а с трудом сдерживаемая злость исказила благородные черты.       — Скажи, брат мой, а как насчет обязательств, что ты принял передо мной и моим сыном?       — О чем ты говоришь? — помедлив, настороженно спросил Плиний.       — Взгляни, что я нашла в колыбели.       Азирафаэль уловил легкие шаги: Антония приблизилась к брату, и на мгновение воцарилась звенящая тишина.       — Узнаешь?       Ангел прильнул к двери, силясь разглядеть в узкую щель хоть что-то, но различил лишь неясные тени на полу.       — Быть может, я не заметила, что Алтея выкрасила волосы в рыжий цвет?..       Едва слышно застонав, Азирафаэль все же хлопнул ладонью по лбу. Алтеей звали служанку Антонии, и сегодня он виделся с ней, гречанкой с волосами цвета вороного крыла. Опустив взгляд в пол, девушка заторопилась прочь: она старательно избегала его с того дня, как застала их у колыбели Плиния-младшего, где Кроули вынужденно пожертвовал прядью своих волос в неравном бою за хорошее настроение малыша. Выходит, Алтея так и не решилась сообщить хозяйке об этом инциденте. Плохо было то, что теперь Антония рассказывала об этом Плинию, который уже был в курсе.       Римлянин сконфуженно кашлянул, и Азирафаэль понял, что беспокоился не зря.       — Кхм, я знаю о случившемся, — признался Плиний, явно неуверенный в своем решении. — Азирафаэль рассказал мне тем же вечером.       — Азирафаэль рассказал? — угожающе ровным тоном переспросила Антония.       Ангел выдохнул, морально готовя себя к позорному бегству.       — Он и Кроули зашли в комнату, услышав плач, — попытался объяснить Плиний, не осознавая, что битва уже проиграна. — Они не замышляли и не сделали ничего дурного.       — Ты знал, что Коринфский Змей был в комнате моего сына, но не посчитал нужным сказать мне об этом?       — Не забывайся, ты живешь под крышей моего дома. Как твой опекун, я решаю… (1)       Плиний осекся. Это была ошибка. Он понял это, как только открыл рот, но язык оказался быстрее разума.       — Прости меня, — искренне извинился он. — Я не хотел этого говорить.       Последнюю фразу заглушил грохот резко распахнувшейся двери. Азирафаэль едва успел отпрянуть к стене, но все равно получил ощутимый удар ручкой по животу. Не говоря ни слова, Антония выскочила из кабинета и стремительно зашагала прочь по коридору. Ее спина оставалась идеально прямой, а голова — гордо поднятой, но Азирафаэль ощутил ужасную боль, раздиравшую все ее существо. Это чувство было таким насыщенным, таким оглушающее отчаянным, что ангел готов был поклясться, что слышит пронзительный плач, но Антония ушла, так и не издав ни звука.       — Пожалуйста, постой! — окликнул ее Плиний, но застыл на пороге и, пробормотав что-то осуждающе грубое в свой собственный адрес, тихонько притворил дверь, так и не заметив притаившегося за ней Азирафаэля.