Не думать о тебе (постоянно)

Распахнутое окно гостеприимно пропустило Ледибаг в застуженную комнату. Серьезно, если бы не волшебные свойства костюма, Маринетт бы уже вовсю стучала зубами — сильный сквозняк, вдобавок внезапно разбушевавшаяся погода, казалось, загнали сюда весь парижский холод. Прозрачная длинная занавеска сильно колыхалась из-за ветра. Ледибаг осторожно слезла с подоконника и ступила на грязный пол. Здесь давно пора прибраться. Повсюду обертки от батончиков, несколько лотков с остатками лапши быстрого приготовления, пустые бутылки из-под газировки, мелкий непонятный мусор. Вся скудная мебель горой сдвинута к двери. Кровать, на ней тумбочка, кресло. И еще что-то непонятное, какой-то кусок железа, достаточно объемный и, вероятно, тяжелый. Неудивительно, что Маринетт не смогла открыть дверь с той стороны. Ну а он… Ледибаг изо всех сил пыталась не смотреть на Адриана, хотя это оказалось тяжелее всего. Может даже тяжелее, чем всю эту неделю выживать с восковой улыбкой на лице и делать вид, что все хорошо. Он лежал на полу прямо по центру комнаты, широко раскинув руки и пялясь в потолок остекленевшими глазами. Словно мертвый, его выдавала только приподнимающаяся от равномерных вдохов грудь. Сколько времени Адриан уже так пролежал? Воображение нарисовало на его теле густой слой пыли, а затем снег, полностью скрывший Агреста со всеми его секретами. На нем костюм Кота. Черная маска приятно поблескивала, бубенчик на шее остался неизменно ярким. Кошачьи зрачки не двинулись в сторону Маринетт, когда она наконец подала голос. — Эй, — попыталась она привлечь с себе внимание, но безрезультатно. Кот продолжал смотреть в потолок и не выказывать никаких признаков сознательности. Тем не менее, звук его дыхания немного успокаивал. Внутри Маринетт постепенно поднималась злость, готовая вот-вот вырваться наружу. Все это время Адриан провел здесь, упиваясь своей болью? Не прикладывая никаких усилий, чтобы побороть ее? В одиночестве, потерянный и совершенно несносный. Даже сейчас черты его лица, пустого и серого, казались идеальными. Безупречными, на которые хотелось смотреть постоянно, впитывать их в себя. Маринетт внезапно осознала, насколько сильно ей не хватало его лица, пусть и отстраненного, пусть и надменного, искаженного эгоизмом, но все такого же знакомого и близкого. Из-за этого разрывающего грудь ощущения возникло желание ударить столь замечательное лицо, исказить его в незнакомой гримасе, чтобы отделаться от неприятной тоски. — Адриан, — громче позвала Ледибаг, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Произнесенное впервые за прошедшую неделю имя отразилось покалыванием на губах. Он снова не отреагировал. Такой же безмятежный и холодный, как будто заключенный в вакууме. Что с ним могло случиться? Насколько страшное событие ему пришлось пережить, чтобы прийти к такому состоянию? — Решил притвориться мертвым? — угрюмо нахмурилась Ледибаг. — Кажется, так делают опуссумы, чтобы избежать смерти? Вот и ты, как опоссум, притворяешься. Может даже всю свою жизнь делаешь вид, что давно погиб. Ее голос дрожал, но не из-за неуверенности и накатывающих слез, как это происходило обычно, вовсе нет. Голос дрожал из-за злости. Маринетт злилась на Адриана, злилась из-за его бессилия, из-за его молчания, из-за того, что он сдался и снова оставил ее одну. — Адриан, — она упрямо повысила голос, почти воскликнула, и подошла ближе. Присела перед ним на корточки, заглянула в тусклые глаза, обычно отливающие замечательным зеленым оттенком, хоть в костюме, хоть без него. Он не ответил. Тогда Маринетт помахала рукой перед его носом. Опять никакой реакции. Возникло безумно сильное желание дотронуться до его щеки, лба, губ, поправить взлохмаченные пряди волос. Под носом еще остались следы крови, на скуле и части подбородка нелепым пятном проступал желто-зеленый синяк. Габриэль сильно его ударил. Благо, его кулак не настолько сильно затронул нос, чтобы сломать его. — Адриан, — в который раз позвала Маринетт, и на этот раз ее голос дрожал от тревоги и страха. — Что произошло? Нет ответа. Как будто и Адриана не было в этой захламленной комнате. Ну, он хотя бы питался, судя по оберткам от еды. — Хватит, пожалуйста, — попросила Ледибаг, ее рука зависла над его щекой и почти коснулась холодной кожи. Она поспешно отдернула ладонь и отстранилась. Как же все это надоело. Адриан Агрест, грубый, самовлюбленный и абсолютно разбитый, не желает принимать помощь от тех, кто хочет быть рядом с ним. — Ты сволочь, — прошептала Ледибаг и, к собственному удивлению, нервно рассмеялась. — Ты хочешь, чтобы я не лезла в твои проблемы, но я уже по уши в них застряла, неужели не понимаешь? Ее пальцы сжались на воротнике костюма и встряхнули расслабленное тело. Кот поддался ее движениям и повис в хватке рук Ледибаг. Голова откинулась в сторону, теперь он смотрел на стену. Несколько прядей заслонили его глаза. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я иногда тебя ненавижу, — зашипела в его лицо Маринетт и встряхнула еще раз, надеясь привести в чувства, но никакой реакции не последовало. — Думаешь, что весь мир сконцентрировался на тебе? Всеми брошенном и несчастном Адриане Агресте, избалованном, запертом в своем особняке? Он рвано вздохнул, но продолжил пялиться в стену. Слезы все-таки брызнули из глаз Маринетт, голос приобрел какие-то истерические нотки. Хватит ей сдерживаться. Пока Адриан убивался здесь всю неделю, она ходила на занятия, пусть и как зомби, терпела саму себя, терпела свою покорность и бессилие. Пока он был здесь, она ждала его в другом месте. — Хотя бы раз. — процедила Ледибаг и дернула сильнее, так, что бубенчик жалобно звякнул. Слезы скатывались по маске, заливались в рот, но она яростно продолжала. — Хотя бы один гребанный раз ты можешь не кидать меня?! Говорил, что я приношу одни проблемы, а ты сам? Думаешь, мне с тобой так легко?! Думаешь, ты не ломаешь мою жизнь своим существованием?! Всё. Слезы застилали глаза, комната вокруг расплывалась, плечи судорожно дергались, губы искривились в болезненной гримасе. Она могла еще многое сказать, но слова застревали в горле. Поэтому притянула безвольную куклу вплотную к себе, обвила руками и прижалась как можно ближе, громко рыдая. К этому привели ее попытки скрыть все внутри себя. Подавить пропасть в грудной клетке, убежать от проблем, выглядеть стойкой. Поэтому ее стена, поддерживаемая жалкими принципами, так быстро и так легко рухнула. Руки Кота прижали к себе сильнее, и Ледибаг изумленно замерла в его ответной хватке. — Тогда я врал, — хрипло прошептал он на ухо Маринетт. Она попыталась оттолкнуть его, но ее тело предательски льнуло ближе, насыщалось долгожданной близостью. — Или врешь сейчас о том, что врал тогда, — сквозь всхлипы выдавила она и мысленно укорила себя в несуразности произнесенной фразы. Адриан отклонился назад, потянув Маринетт на себя. Уложил на свою грудь и тихо закачал из стороны в сторону, как будто укладывал спать маленького ребенка. — Я правда лжец, — подтвердил он и рассмеялся. Смех получился похожим на кашель, неприятный и скомканный. — Но ты же знаешь, насколько тяжело мне было признаться тогда, на крыше. Это ни в какое сравнение не идет с легкостью, с которой я обычно вру. Маринетт уговаривала себя встать и сбежать. Если она не сделает этого сейчас, то уже никогда не сможет сделать потом. Но он так близко, так рядом, так нужен. Такой необходимый именно в эту секунду, когда вся ее жизнь потеряла свои четкие очертания. Она не сможет уйти от него. У нее никогда не получится оторваться от Адриана Агреста. — Маринетт, я прошу, прости меня, — зашептал он на ухо. Ласково пригладил ее волосы, его губы коснулись макушки Ледибаг, оставляя на ней сухой поцелуй. — Не представляю, насколько погано тебе было тогда. Но, поверь, это оказалось необходимо. Все, что я говорил, резало меня так же, как тебя. — Ты хотел меня защитить, — спросила Маринетт, но фраза прозвучала как утверждение. Она почувствовала, как Адриан молча кивнул. Они долго молчали, лежа на грязном полу. Маринетт вслушивалась в дыхание Адриана и сама постепенно успокаивалась. Только мокрые дорожки на щеках и влажные следы на костюме Адриана напоминали о внезапном потоке слез. Он гладил ее волосы, спину, шею, целовал лицо — нос, лоб, прикрытые веки, подбородок, скулы. Губ не касался — наверное, он боялся, что Маринетт отшатнется от него. Она правда не была готова. Умом, пожалуй. Сердце же исступленно билось в груди, пробивало путь к сердцу Адриана, скрытому прочной тканью костюма, кожей, костями и мышцами. Возникла странная потребность раскрыть ребра, вобрать в себя все, что представляет Адриан, запечатать внутри, слиться в одно общее. Маринетт подняла голову и всмотрелась в Кота. Изящный изгиб губ, острый подбородок, на котором была видна пробившаяся за неделю щетина, ничуть не портящая его безупречность. Глаза холодные, но нежные, смотрели в ответ и впитывали образ перед собой так же, как это делала Маринетт. Она хотела его поцеловать, но почему-то сейчас поцелуй казался чем-то неуместным. И без него все происходящее становилось чем-то личным, сокровенным, принадлежавшим только им двоим. — Расскажи мне, что случилось, — попросила Маринетт. Вопреки ее ожиданиями Адриан не отвел взгляд. Уголки его губ дрогнули в кривом подобии улыбки, он подтянул Ледибаг выше, чтобы им не пришлось поднимать головы. Теперь они лежали друг напротив друга, все еще в обнимку. Все на том же холодном, грязном полу. Адриан закусил нижнюю губу, затем задумчиво провел по ней языком. Маринетт проследила за этим движением и вспомнила, как сама так же водила языком по его губами и мягко кусала их. — Если честно, я смертельно устал, — на выдохе признался Кот. Голос перешел на шепот. — Не пугайся, но у меня даже были мысли о том, чтобы закончить все это, — еще тише, почти неуловимо добавил он и, увидев, как вытянулось и побледнело лицо Маринетт, поспешил успокоить ее: — Нет, нет! Я бы не смог навредить себе. Только из-за тебя. Ты еще как-то держишь, придаешь мне сил. Он замолчал, Маринетт терпеливо ждала продолжения. Спустя несколько долгих минут Адриан вновь заговорил. — Я просто, наверное, до последнего убеждал себя в том, что отец на самом деле любит меня. По крайней мере, он безумно любил мою мать, сходил с ума от любви к ней. Я никогда не видел ничего подобного, ни в кино, ни в реальности. Пока не встретил тебя, вообще не верил в то, что кто-то может так сильно любить. У Маринетт перехватило дыхание. Она вспомнила о том, как Лука рассказывал про свою любовь к Лиле. Та интонация, то искреннее, нежное выражение лица сейчас проявилось на лице Адриана. Значит, именно так звучат слова о любви. В таких словах Маринетт не могла усомниться. На языке вертелось ответное признание, но оно так и не прозвучало. Адриан продолжил говорить. — Но оказалось, что это не так. Видимо, все чувства отца ушли вместе с мамой. Об отце Адриан обычно говорил с натяжным спокойствием, всегда старался скрыть горечь, а сейчас его слова прозвучали настолько серо, что Маринетт даже немного двинулась вперед, чтобы дать понять — она рядом. — Он когда-нибудь вообще любил меня, интересно? Или я все-таки оказался ненужным ребенком? Мать тоже сбежала из-за того, что не выносила меня? Вопросы повисли в воздухе. Осели и надавили на их сплетенные тела. — Я долго тянул, терпел и каждый раз давал отцу второй шанс, десятый, сотый, потому что надеялся, что когда-нибудь он все-таки изменится. Сам себя обманывал столько лет. Маринетт судорожно придумывала и подбирала подбадривающие слова, но все они звучали так глупо и неуместно, что ей приходилось только молчать и поглаживать кончиками пальцев плечи Кота. Но, кажется, этой тактильной поддержки ему вполне хватало. — И сейчас я понимаю, что мне давно пора действовать, предпринять хотя бы что-то. У меня был план, и я думал, что смогу его выполнить, но это оказалось гораздо тяжелее, чем просто в мыслях. Все эти дни я лежал и уговаривал себя, приводил уйму аргументов, заставлял подняться и пойти, но… он же мой отец. Разве сын может предать отца? — Что ты хотел сделать? — осторожно спросила в ответ Маринетт. — Он множество раз нарушал закон, подделывал документы, шантажировал, подкупал, угрожал, — начал перечислять Адриан. — И это только малая часть, о которой я знаю. Даже не знаю, а догадываюсь. За его спиной куда больше мерзости, чем может показаться. И я хотел порыться в его кабинете, если придется — распотрошить там все, взломать компьютер, сейф, найти какие-то весомые доказательства. А затем обратиться в полицию, дать им большую взятку. Если не получится с полицией — пошел бы в СМИ, интернет, разнес эту информацию по всему миру и… Адриан запнулся и смолк. И Маринетт тоже молчала. Правда, ужасная идея. Самая действенная, но губительная для Габриэля Агреста. — Другого выхода нет? — неуверенно спросила она. Адриан помотал головой. — Я не вижу другого выхода, — усмехнулся он. Взгляд снова стал каким-то стеклянным, и Маринетт тут же испуганно сжала ладони вокруг его шеи, держа его как можно крепче, чтобы больше не потерять. Снова воцарилась тишина. Адриан молча размышлял, искал лазейки. Все разговоры у них давно закончились — просьбы никогда не оказывали влияния на Габриэля. Любой бунт пресекался, мнение не учитывалось, все в доме жили в страхе перед его обладателем. Натали предана отцу, она не сможет помочь. А больше и некому. Если не остановить Габриэля, он зайдет куда дальше, если уже не зашел. — Мне нужно забраться в его кабинет, — твердо подытожил Кот. Благо, его костюм поможет забраться куда угодно и взломать что угодно. — Я с тобой, — тут же встрепенулась Ледибаг. Она уже была готова подскочить, но обтянутая черной тканью рука дернула назад, удержала рядом с собой. — Потянем время еще немного, ладно? — прошептал Адриан и зарылся лицом в волосы Маринетт. От нее пахло чем-то сладким. Выпечка. Наконец Адриан догадался. Этот едва уловимый аромат успокаивал его, побуждал вдыхать глубже и вспоминать, как в детстве, когда он считал себя счастливым ребенком, вся семья Агрестов дружно пекла лимонный тарт — любимый пирог мамы. С тех пор он так и не ел этот тарт. Адриан притянул Маринетт еще ближе, хотя ближе уже некуда. Им было тяжело дышать, на твердой поверхности лежать жутко неудобно, но на все это наплевать. Главное — находиться рядом, держаться друг за друга, наслаждаться необходимой близостью. Адриан снова поцеловал ее в висок, она снова провела пальцами по его плечам. Впервые за эту долгую неделю им стало легче. Потому что они вместе.

***

Кажется, в этот раз особняк выглядел еще более гадко, чем обычно. Пусть дорожка расчищена, лестница без единого скола, шторы, видневшиеся сквозь стекла окон, идеально выглажены, дом смотрелся так, словно в нем уже много лет никто не жил. «И мне тут недолго осталось жить», — внезапно подумал Адриан, пока в кошачьем костюме следил за тем, как водитель подгоняет автомобиль к воротам дома. Ледибаг, сгорбившись, сидела рядом и наблюдала из-за трубы соседнего здания. Снег с самого утра старательно застилал все поверхности Парижа, оседал и таял на плечах, путался в волосах, щекотал щеки и нос. Давно в городе не было такого сильного снегопада. — И дома точно никого не будет? — в сотый раз уточнила Ледибаг. Она пригнулась, когда увидела, как из-за массивных дверей особняка выходит Натали, укутанная в дорогую меховую шубку. — Отец и Натали уезжают на конференцию, — с легким раздражением снова принялся перечислять Адриан. — Водитель с ними. Сигнализацию мы сможем обойти, горничная должна находиться в другом крыле. Больше в это время там никого нет. Маринетт открыла рот, чтобы переспросить еще раз, но Адриан не дал ей договорить — слегка сжал пальцами ее подбородок и устало вздохнул. «Ты уверен?» — спросила бы она сейчас, но вместо этого широко распахнутыми глазами наблюдала за тем, как лицо Адриана склоняется к ней. Он безумно хотел поцеловать Маринетт. Целовать ее губы, сплетать ее язык со своим, сжимать и гладить ее тело, но… нет. Сейчас между ними сформировалась неприятная тонкая грань, созданная его собственными словами, остро вспоровшими воздух между ними неделю назад. Поэтому он нехотя отстранился и опустил ладонь на холодную железную крышу. Маринетт, поежившись то ли от холода, то ли от дискомфорта, снова перевела взгляд на машину. Габриэль сел на заднее сидение, водитель захлопнул за ним дверцу. Натали уже расположилась на переднем месте. Вот автомобиль тронулся и свернул за угол. Они с минуту пробыли в тишине, как будто ожидали возращения Агреста-старшего — сейчас его белый лимузин вывернет обратно, и им придется отложить свой сумбурный план до лучших времен. Тянуть бесконечно нельзя. Адриану казалось, что он уже несколько мучительно долгих лет пытается заставить себя что-то сделать, а не создавать проблему на проблеме из-за своих бессмысленных бунтов. Хватит. Кошачьи когти вонзились в ладони — благо, ткань была слишком прочной, чтобы ее получилось проткнуть. Ледибаг некоторое время наблюдала за тем, как Адриан, закусив изнутри щеку до крови, борется с самим собой. Наконец она напряженно повела плечами и накрыла его руки своими. Кулаки постепенно разжались. — Ты сомневаешься, — Маринетт с тревогой всмотрелась в черную маску. Наконец-то кошачьи зрачки перестали казаться чем-то совершенно неуместным. Больше они не выглядели жуткими. — Надоело сомневаться, — Адриан отвернулся. Нет, только не сейчас. Ей не нужно разбираться в его чувствах, потому что прямо в этот момент он хочет быть стойким. Кот поднялся на ноги одним резким рывком, все еще избегая смотреть прямо на Ледибаг. Почему она вообще помогает ему? Он никогда бы не подумал, что Маринетт решится содействовать в проникновении в чужой для нее дом, лазить в документации, взламывать сейф. — А ты точно уверена? — небрежно спросил Адриан, взглянув на нее через плечо. — Ты не обязана помогать мне. Сказал так, словно ему было наплевать, но сам в ожидании ответа сжался, боясь услышать не то, что хотел. — Я абсолютно уверена, — Ледибаг поднялась с крыши вслед за ним и встала рядом, плечом к плечу. Казалось бы, других слов от нее невозможно было услышать. Почему-то, несмотря на болото, в которое ее постепенно затягивало из-за него, Маринетт так и стремилась отважно утонуть вместе с ним. Адриан посмотрел на нее с благодарностью, ничего не ответив, и тихо зашагал по крыше, чтобы обогнуть особняк и войти внутрь через выбитое окно своей комнаты. Его так и не починили спустя эту тошнотворно долгую неделю. Обычно Адриан, едва успевал что-то сломать, спустя несколько часов отсутствия находил сломанную вещь в отличном состоянии. Нет, окно так и осталось выломанным, множество осколков блестели на замерзшем, покрытом снегом газоне. Адриан не мог вспомнить, как у него получилось вложить столько силы в один удар. Оконная рама так же была частично выбита, торча наружу. В комнату без приглашения залетали хлопья снега, на подоконнике уже сформировался весьма объемный холм снега. Кот спрыгнул на пол и обернулся, чтобы подать руку, но Ледибаг не стала дожидаться его помощи и ловко соскочила внутрь, тут же заинтересованно завертев головой. Спальня такая же пустая, чуждая и серая, как обычно, одеяло и подушки идеально разглажены. Все книги на книжных полках расставлены по алфавиту. Адриан сам когда-то со скуки расфасовывал их, когда ему запрещали выходить за пределы комнаты. В таком же порядке здесь были разложены диски, настольные игры, даже одежда разделена по цветам и категориям: отдельно футболки, джинсы, рубашки, джемперы и прочее. Ледибаг прошла вглубь комнаты и бережно провела рукой по широкому белоснежному дивану. Странно, но с ее появлением все цвета вокруг стали как будто насыщеннее. — Здесь красиво, — улыбнулась она, но Адриан на улыбку не ответил. — Добро пожаловать в мою клетку, — невесело усмехнулся он. Красиво. Здесь ужасно. Здесь тесно, несмотря на просторное помещение. Здесь скучно, несмотря на множество богатых развлечений: игровых автоматов, мощного компьютера, плазмы. Здесь душно, несмотря на разбитое окно. Здесь страшно. Здесь никто не живет. Адриан еще раз осмотрелся. Оранжевая стена била по глазам. Где-то на ней он нацарапал множество слов о том, как ненавидит свой дом, себя, отца, всю свою жизнь. Но потом его писанину безжалостно закрасили. А на углу серой стены мама когда-то отмечала его рост каждый месяц. Отец распорядился убрать и это. Здесь больно. Лучше бы это место исчезло. Кот молча вышел за дверь, Ледибаг в спешке последовала за ним. Ему не нужно было вслушиваться и тормозить перед тем, чтобы завернуть за угол в коридоре — магически улучшенный слух улавливал все мельчайшие звуки в пределах двадцати метров, если не больше. Судя по всему, сейчас кто-то моет посуду на кухне. Больше поблизости никого не было. Он спустился вниз и отключил сигнализацию. Когда повернул обратно, чуть не врезался в семенившую следом за ним Маринетт. В несколько скачков они забежали вверх по лестнице и повернули в восточное крыло дома. Адриан застыл перед внушительной дверью отцовского кабинета. Маринетт так же замерла позади. И снова страх, проскальзывающий по всему телу, устремившийся дальше, просочившийся через ступни в пол, намертво пригвоздив к нему. — Здесь заперто, — выглянула Ледибаг из-за плеча. — Попробуем угадать код? Только не говори, что полагаешься на мою «чудесную удачу». Она нервно захихикала, видимо, хотела как-то сгладить напряжение в воздухе. Адриан глубоко вдохнул. Да, по идее нужно постараться взломать. Но какие цифры отец мог вписать в четырехзначный код на двери? Адриан наугад ввел дату своего рождения. Ошибка, но это не удивительно. Тогда он ввел день рождения мамы, потом самого Габриэля. Ошибка, ошибка. Дата свадьбы. Ошибка. Злость снова брыкалась внутри, желая выбраться наружу. «Дыши глубже, просто дыши», — произнес про себя Кот. Конечно, Габриэль ни за что бы не поставил настолько банальный код и, уж тем более, не связал его с близкими людьми. И все же в глубине души он надеялся, что замок щелкнет при вводе хотя бы одной из этих дат. Это послужило бы доказательством того, что в отце еще осталось что-то человечное. Но нет. Почему-то все знаки, в которые Адриан обычно не верил, голосили о том, что пора сделать то, к чему он долго не мог прийти. — Может, просто сломаем его? — внезапно шепнула на ухо Ледибаг. Кот вздрогнул от звука ее голоса. Черт, он настолько погрузился в свои мысли, что забыл о ее присутствии и совсем не контролировал выражение своего лица. А она наверняка внимательно смотрела на него и читала. — Неужели ты предлагаешь мне что-то сломать? — прищурился Кот и наконец улыбнулся безо всякой натуги. Ледибаг смущенно улыбнулась и пожала плечами. — Ну мы же в любом случае зайдем туда, и нет смысла это скрывать, — принялась оправдываться она. — Так что есть два пути: стоять тут весь день и подбирать код, либо просто оторвать замок нахрен. Адриан даже приоткрыл рот от изумления. Маринетт, которую он знал, никогда бы не предложила выбить чужую дверь и, что еще более странно, не сказала бы в трезвом уме «нахрен». Он всмотрелся в ее порозовевшее лицо и почувствовал что-то странное, будто в ее образе появилась инородная деталь. Но все выглядело как обычно — веснушки на носу, серьги-гвоздики, перевязанные лентами встрепанные хвосты, светлые голубые глаза. Но что-то все равно не так. — Ты изменилась, — озвучил свои мысли Кот. Задумчиво склонил голову на бок. Нет, сейчас не время для этого. Потом. Он разберется во всем потом. — Впрочем, ты права. Тем более я люблю все ломать. И он внезапно подпрыгнул и ударил ногой по замку. Тот жалобно затрещал и провалился внутрь кабинета вместе с куском двери. По стене побежали трещинки. Кот проследил за тонкими ломкими линиями, разбежавшимися от столкновения с его пинком. Наверное, его сердце выглядело бы таким же расколотым, если бы имело способность разбиться. Ледибаг легонько толкнула дверь, и та послушно, с легким скрипом поддалась. Они с опаской заглянули в кабинет. Ни единой пылинки на письменном столе и в книжном шкафу, все вокруг отполировано и выстирано, никаких царапин, никаких признаков присутствия здесь человека. Ледибаг задумчиво провела ладонью по корешкам книг, стала заглядывать на все полки по очереди. Думает, что где-то в шкафу встроен рычаг, открывающий потайной проход, как в незамысловатых детективах? Адриан тихо хмыкнул, и Маринетт сделала вид, что не услышала его, хотя в своем супергеройском костюме она не могла не уловить мрачный смешок. Он хотел пройти к столу, выдвинуть все ящики и пошариться в бесчисленных стопках бумаг, которые там наверняка спрятаны, но что-то заставило его остановиться и повернуть голову. Какой-то странный яркий отблеск, мелькнувший сбоку. Адриан обернулся и замер с приоткрытым ртом. Из дальнего конца кабинета на него смотрела мама. Нет, не живая, из плоти и крови, не настоящая, но выглядевшая так, словно прямо сейчас выйдет из золотой рамы картины, в которую была заключена. Ноги сами шагнули вперед, потом еще раз и еще, пока руки не прикоснулись к огромному холсту. Глаза впитывали родной образ, пальцы тоскливо скоблили по шершавой поверхности, безнадежно намереваясь дотянуться до матери. — Это очень похоже на Адели Блох-Бауэр, — тихо заметила Ледибаг, вставшая позади. И снова Кот вздрогнул от неожиданности. Она все еще здесь, в его личном храме и ненавистной тюрьме. Кто ее сюда пустил? Он сам уже очень давно. Еще до того, как Маринетт пересекла оконную раму и прошла в его холодную комнату. Она очень давно прошла через все кропотливо выстроенные Адрианом границы. — Кого? — Кот недовольно нахмурился. Такой сокровенный момент, а она говорит о чем-то, что никак не хотело укладываться в голове. — Есть такая картина — «Золотая Адель», — объяснила Ледибаг. Тоже хотела дотронуться до холста, но под ревностным взглядом Адриана тут же опустила руку. — Очень красиво. Это… твоя мама? Адриан помолчал, раздумывая над ответом. — Да, Эмили Агрест, — наконец выдохнул он. Имя оставило горький привкус на языке. — Я не знал, что у отца висит ее портрет. В первый же день после ее исчезновения он избавился от всех вещей, связанных с ней. А тут… это. Маринетт ничего не ответила, только слегка прикусила нижнюю губу, явно размышляя о чем-то. Адриан продолжил водить ладонью по портрету, словно его кожа была способна впитать в себя образ матери. Что-то в его мыслях сопротивлялось, зная, что Маринетт все видит и все понимает, но куда большее чувство побуждало и дальше исследовать мельчайшие детали картины, черты лица. Мама. Пальцы зацепились за что-то. Кусочек мозаики, покрывающей все, кроме лица Эмили, тихо выехал наружу. Адриан испуганно вытаращился на маленькую частицу картины и попытался затолкать ее обратно, но та не поддавалась. — Подожди, — Ледибаг перехватила его ладонь и успокаивающе погладила большим пальцем. Она задумчиво прищурилась и принялась ощупывать картину, слегка нажимая на все, что хотя бы отчасти напоминало ту деталь, которая выехала вперед. — Может, здесь есть… что-то вроде… да, смотри! Еще один квадратик выехал после нажатия. Адриан изумленно то ли икнул, то ли цокнул языком и, как восторженный ребенок, ткнул пальцем в маленький квадратик. — Ты гений! — воскликнул он и широко улыбнулся в ответ на улыбку Ледибаг. — Не понимаю, это тоже свойства наших камней чудес? Маринетт пожала плечами. — Ну, в инструкции же говорилось, что камень чудес Кота все разрушает, а Божьей коровки — наоборот, — принялся рассуждать он. Его ладони лихорадочно шарили по картине, надавливая на все подряд. — Я же практически сломал что-то сейчас? По крайней мере, я подумал, что сломал, а ты догадалась искать другие части. Это все из-за того, что у Ледибаг есть мозги и удача, а У Кота руки из жопы? Или дело в нас самих? — Наверное, и то, и другое, — хихикнула Маринетт. Из-под ее пальца выехал еще один кусочек мозаики. Что-то громко щелкнуло, и край рамы отделился от стены. Кот и Ледибаг переглянулись. Это однозначно то, из-за чего они сюда пришли. У Адриана перехватило дыхание из-за образовавшегося в горле нервного кома — он чувствовал, что за портретом Эмили отец спрятал все свои секреты. Кошачьи когти подцепили раму и отвели в сторону, неприятно царапнув по металлу. Напряжение немного спало, когда их взору предстали папки с документами, несколько книг и фоторамка с изображением молодой Эмили. Адриан аккуратно поднял ее и внимательно осмотрел. — Кажется, твой отец все еще любит ее, — прошептала Ледибаг, с любопытством выглядывая из-за его плеча. Адриан напрягся, когда почувствовал тепло ее тела, почти прикоснувшегося к его спине. — А это что? Она указала на невзрачную брошь с темно-сиреневым камушком в середине, поблескивающую из пыльного угла сейфа. — Что-то типа семейной драгоценности, но на самом деле ничего ценного в ней нет, — с безразличием ответил Кот. — У мамы вроде тоже была какая-то брошка, но она наверняка забрала ее с собой, когда уходила. Просто старый хлам, ничего особенного. — Эта? — уточнила Ледибаг, сдвинув в сторону какую-то потрепанную книгу, и из темноты на них блеснула другая брошь — другой формы и цвета, чем-то напоминающая веер. Адриан мельком взглянул и утвердительно кивнул. — Жаль, треснула. Значит, отец оставил и брошь. Странно, но Адриан не помнил на ней такой жуткой трещины. Он поставил фотографию на место и принялся листать верхнюю стопку листов. Древние договоры подряда на пошив одежды. Зачем отец вообще хранит их? Они были подписаны лет двадцать назад, если не больше. Взгляд зацепился за знакомую фамилию. Понятно — заказчиком была Эмили Грэм де Ванили. Даже эту ветошь отец сохранил. Пальцы смяли пожелтевшую от времени бумагу и отбросили в сторону. Ледибаг вздрогнула от неожиданности, проследив за прокатившимся по полу скомканным мячиком. — Адриан… — обеспокоенно начала она, когда он судорожно схватил следующий лист и так же отшвырнул от себя. — Я не могу понять! — воскликнул Кот. Один за другим он перелистывал тусклые договора, и постоянно натыкался на одно и то же имя. — Зачем этот гад хранит все, что связано с ней?! Почему меня он заставил удалить с компьютера единственную ее фотографию, а сам устроил здесь сраный музей в честь нее?! Зубы плотно сжались, почти до скрипа, чтобы изо рта не вырвались следующие за гневной тирадой дрожь и рыдания. Отец — двуличный ублюдок, лицемер и эгоист. Он убил память об Эмили, но оставил себе ее посмертный памятник. Сволочь. Ледибаг молча сжала его плечи и привлекла к себе. Он вцепился в ее запястья, собираясь то ли притянуть ближе, то ли отстраниться. Ее прикосновения были необходимы как никогда раньше. Наверное, если когда-нибудь Адриан потеряет ее, то потом воздвигнет для нее монументы, чтобы на него продолжали смотреть безжизненные искусственные глаза, как глаза Эмили изо дня в день смотрели на Габриэля Агреста. В этом его все-таки можно было понять. Прошло несколько минут, прежде чем заколотившееся от ярости сердце обрело нормальный ритм. Маринетт продолжала утыкаться носом в его лопатку и стискивать в объятиях. Адриан рвано вздохнул и вновь всмотрелся в спутанную гору записей. Подписи Эмили закончились — появились документы о поставке материалов, должностные инструкции, заявления. Ничего интересного, пришлось открывать одну папку за другой и пролистывать все содержимое. Кот нашел поддельный и оригинальный договор с фирмой Росси, отложил их в сторону. Затем ему попалось еще несколько подделок, фальсификация финансов, что весьма обнадеживало. Маринетт тоже что-то сосредоточенно вычитывала и время от времени, бормоча под нос, откладывала в отдельную небольшую стопку. Кот притянул к себе последнюю папку, покрытую плотным слоем пыли, и, встряхнув ее, увидел высунувшийся из-под обложки помятый листок бумаги. Нахмурившись, Адриан подхватил его большим и указательным пальцами и вытянул из-под слипшихся файлов. Это письмо, верхняя часть которого была оторвана и находилась явно не в папке, которую Кот тут же грубо встряхнул и пролистал. Почерк смутно знакомый, именно так писала мама, когда помогала отцу с отчетностью. Адриан рвано выдохнул и с болезненной жадностью всмотрелся в витиеватые строчки. …ои маниакальные идеи сводили меня с ума все это время — слишком много власти в одних руках. Поэтому я забираю часть власти с собой, и ты не успеешь остановить меня. То, что ты задумал — просто ужасно, и я надеюсь, что у тебя получится вовремя остановиться. Умоляю, прости меня, но я больше этого не вынесу. Знаю, ты не сможешь отпустить меня, поэтому я уйду сама. Мне надоело принадлежать тебе, твоя любовь невыносима. Пойми, я не твоя вещь. И Адриан тоже. Позаботься о нем. Я бы очень хотела забрать его с собой, но, если отниму у тебя и сына, ты уже не сможешь это пережить. Люби его так же сильно, как любишь меня. И, прошу, хватит. Забудь о силе, которую ты получил, и стань обычным человеком ради нашего сына. Наверное, я ужасная мать, раз смогла так поступить — бросить Адриана, оставить без крепкой семьи. Но я боюсь тебя гораздо сильнее, чем люблю сына. Да, это звучит отвратительно, но так и есть. Я ни минуты больше не смогу вынести рядом с тобой. Не ищи и не преследуй меня, дай возможность спокойно прожить столько, сколько осталось. Поверь, это не так уж и много, и в этом есть твоя вина, но не стоит корить себя за то, что уже сотворено. Я прощаю тебя и прощаюсь сама.

С любовью, Эмили.