Руины

Путь к принятию от отрицания и гнева невероятно долог. Он становится бесконечным, если речь заходит о Томе Реддле, а речь идёт именно о нем. — Дьявол! Для того, что царило в комнате, слово беспорядок подходило настолько туманно, что точнее это можно было бы назвать вселенским хаосом. Зелья, испарения от которых тонкими струйками дыма вздымались вверх, осколки колб и банок, бесчисленные ингредиенты — все было разбросано на полу и не только. Стены, потолок, по комнате словно торнадо промчался. Тому было плохо. Он испытал на своём веку (вернее веках, но не будем смущать нашего героя, в который раз напоминая ему о его столь… почтенном возрасте, соответствовать которому удаётся отнюдь не всегда) много эмоций и злости в частности. У злости вообще много разновидностей, и кому, как не Тому, этого и не знать. От агрессивной ярости до холодной ненависти, он, словно художник красками, разрисовывал чувствами своё лицо. Но это… Это была безысходность. Если в те разы, когда он сам был на волосок от гибели, Марволо хотя бы видел, что ему делать дальше, то сейчас он не видел ничего. Он не знал, где Гарри, что с ним. Черт побери, он даже не знал, жив ли хотя бы этот несносный мальчишка. И это угнетало. Со звоном разбилась последняя целая колба. «Надо будет извиниться…» — хотел было отметить про себя Реддл, но тут же опомнился — зельеваром светлых был никто иной, как предатель Темного лорда — Северус Снейп. Хоть таким глупым способом, но все-таки Том накажет его… Гарри тоже будет наказан. Неделя… нет, день без сладкого… О чем только думала его голова? Гарри ведь сейчас непонятно где, совсем один, а ведь этому гриффиндуру (Марволо был просто уверен, что будь цел Хогвартс, Поттер обязательно бы попал на этот огненно-красный, словно отблески ритуального костра, факультет) всего пятнадцать! — Это смерть? — спросил Том, остановившись у стены. — Это одиночество, сэр, — раздался за его спиной тихий девичий голосок. *** Страдания от неразделенной любви, меланхолия, апатия — это определенно не о Томе Реддле, но это совершенно точно Том Марволо Реддл сидел сейчас на крыльце, молчаливо изливая душу Полумне Лавгуд. Мерлин, еще немного, и Том, словно какой-то невротик-трубадур начнет слагать песни о пропавшем возлюбленном! — Тебе необязательно говорить, — прошептала Луна, заметив то, с каким напряжением Марволо переносил царящую между ними тишину. Постаравшись немного расслабиться, Реддл кивнул. Говорить действительно не хотелось. Луна на небе едва бледнела — ночь только вступала в свои права. Плеяды звезд раскинули свои серебряные сети на черном небосводе. Казалось, что не просто Том смотрит на небо, но и небо — смотрит на него в ответ. В такие минуты и часы Том часто вспоминал старого доброго Льюисса Кэролла, Алису и кроличью нору. Такое ли небо в Стране чудес, те же ли там звезды и так же ли там течет время? Время… Когда Марволо в свободное от всего время доставал из потертого футляра свою почти родную скрипку и начинал играть, он буквально чувствовал, как это самое время просачивается сквозь и между его пальцев. Между ним и музыкой, и богом, не было тогда никаких посредников. Лишь нежная едва различимая мелодия наполняла пространство и душу его… — То есть на скрипке играть для тебя легче, чем колдовать?! — Том с неприкрытым возмущением взирает на подопечного, который лишь хлопает своими большими зелеными глазками и честно кивает. Нет, Марволо не то что бы злится на Гарри (на Гарри вообще возможно по настоящему злиться?), его просто немного раздражает то, каким образом это чудо лохматое выбирает, чему лучше учиться. Отвратительные манеры, такая себе палочковая магия, чему противопоставлена божественная скрипичная игра и легко дающаяся беспалочковая магия. — Я учился на протяжении десяти лет, — продолжает возмущаться старший маг, — А относительно неплохо заиграл лишь на двадцатом году! — Я не специально, — словно извиняется в своем успехе Поттер, слегка пожимая плечами. — Просто так получилось. — Получалось бы у тебя так же просто владеть вилкой с ножом и волшебной палочкой — золото, а не ребенок был бы… — ворчит Том, все же смягчая свой тон. — Вы вините себя за то, что с ним произошло? — на удивление не раздражающе прозвучал голос Лавгуд. — Виню? — Том медленнно приходил в себя, кричать не хотелось на девочку — и то ладно. — Нет… Я скорее… осознаю свою вину… Глаза Полумны голубые и чистые, как весеннее небо, заглядывали словно в самую его душу. Бесполезно было бы отводить взгляд, пытаться скрыться за очередной маской, она будто и без того знала его как облупленного. Это пугало, но в то же время успокаивало. — Вы думаете, Гарри ваш соулмейт? — девочка будто бы мысли его прочитала. Считал ли так Том? Да, но ведь это были только догадки… — Это не так, верно? — обратился снова он к Полумне. — Верно, — девочка рассеянно кивнула. Теперь было время Луны уходить в себя. В таком состоянии добиться от Лавгуд чего-то вменяемого было сродни невозможному. Том уже собирался вернуться в дом, когда его остановили легкие, как ветерок, слова, слетевшие с губ голубоглазой: — Convertero anima mea…* На таки речи Марволо решил лишь глухим притвориться. Зачем ему занимать свою бедную голову новыми проблемами? *** Из ванной доносились божественные цветочные ароматы, заставлявшие дрожать от нетерпения. Испарения, поднимающиеся от воды и разносившие чудесные благоухания по всей купальне, кружили голову. Перед глазами немного плыло, и весь мир вообще искрился и сиял какими-то бледно-розовыми красками. Жизнь превращалась в картину Винсента Ван Гога, такая же непонятная, расплывчатая, наполненная горьким запахом полыни… — Том, полотенце! — доносится из-за ширмы скверный скрипучий голос. Его мечтания всегда так некрасиво прерываются, будто напоминая ему, что вовсе не граф и не герцог он, а обычный паж. Паж. От одного этого мерзкого слова хочется бежать полоскать рот, но вместо этого Марволо нехотя отталкивается от стены, педантично аккуратно снимает с крючка белое махровое полотенце и направляется к своему «господину». Отвратительный, улыбающийся своей тупой рожей, этот упырь лежит в белой чистой ванне, наполненной все ещё горячей водой. — Что б ты сварился там, — бросает парень. Неожиданно его прямо осеняет. Сварился. Все что нужно — нагреть воду. Но разве это не слишком долго? До обонятельного аппарата доносится запах варёного мяса и паленой плоти. К такому благоухающему букету примешивается запах крови и агонии. Этот урод что, умер? От этого запаха не может не мутить. Пятнадцать лет. Марволо только пятнадцать, и он не может быть убийцей, он слишком молод, слишком чист. Он ведь не мог и в правду сварить проклятого герцога? Только вот картинка реальности показывает совершенно обратное, и тошнит Тома не так уж и сильно, а за облегчение, нахлынувшее в раз на него, юноша не испытывает ни капли стыда. — Не раб, — шепчет парень оглядывая стены своей бывшей тюрьмы. — Я больше не раб… Первые годы жизни Реддл действительно провёл в рабстве. Вернее, это он называл своё положение рабством. Ему дали образование, он в достаточной степени владел несколькими языками, играл на скрипке и клавире. Конечно, он не понаслышке был знаком с голодом, но кто в то время не голодал? В одно время герцог, в замке которого жил Том, был буквально похож на ходячий скелет. Впрочем, Марволо имел видок тогда не менее примечательный. Но жизнь в качестве пажа, вассала, прелюбодея — это было не для него. Такая ноша придавливала Марволо камнем к земле, он не мог подчиняться кому бы то ни было, поэтому все так и получилось. «Убийства — это не выход», — вспомнил Том слова Гарри. Как же мальчишка был прав, Поттер даже представить себе не смог бы, насколько был близок к истине. За герцогом Том избавился от его семьи. Это не доставило ему лишних моральных страданий, но и удовольствия, какое испытывают некоторые особенно извращённые убийцы, Реддл не испытал. Он просто не видел смысла в их жизни. Нет, он не видел смысла в жизни в принципе. Пока не пришла чума… *** Это был голод. Весь урожай погиб под лучами палящего огненного солнца. Некогда тяжелые колосья пшеницы легко покачивались на ветру — вот-вот оторвутся, вырвутся с корнем и улетят за тридевять земель. Это была жара. От солнца ничто не спасало, жажда пустыней высушивала горящее горло. Они все горели, словно на огромной сковороде сварливой кухарки. Даже вода в море, казалось, закипала. И это была вонь. Кислый запах крови и испражнений висел в удушливом воздухе, аммиаком наполняя несчастные легкие. Едкий дым редких погребальных костров забивал рот и нос. Том будто тонул в этом… «Не хочу умирать!» Такого желания жить Том никогда в себе не видел. Но особые обстоятельства вызывают особые ощущения. К страху неволи Марволо прибавил на подсознательном уровне страх смерти. Юноше было только двадцать два, и он был красив, как ещё не родившийся Маяковский. И он безумно хотел жить. «Безумцы созданы для безумств…» Ритуал был написан страшно неразборчивым почерком. Автор словно специально хотел, чтобы никто не понял и не разобрал его каракули. Но Том был упорным. Страницу за страницей прочитывал он потрёпанный фолиант. И перечитывал. Несколько раз пролистал он книгу, прежде чем бросить ее в огонь. Веселые языки пламени пожирали бумагу, обрамляли книжную корку странной золоченой рамкой. Никто больше не узнает о содержании труда Герпо Омерзительного. Том об этом позаботился…