Медовый месяц

Тем же вечером в доме Лу — Цяо. Лу Синьчжи: — Значит, ты раскрылся перед этим старым пердуном? «Старый пердун…» — Так или иначе, он уважаемый профессор. Лу Синьчжи, помешивая овощи на сковородке, словно не слышал: — Старый, и как говорится, вечный жулик. «А ты тогда кто?», подумал Цяо Кенан, но вслух, как обычно, не сказал. Юридический мирок мал, и вдобавок ещё разбит на мелкие группировки. Как говорится, где есть люди, там есть и жулики, в конце концов, каждый ратует за своё направление реформ. Лу Синьчжи и профессор как раз принадлежали к двум абсолютно противоположным группировкам. Профессор выступал за пробуждение независимости, Лу Синьчжи следовал правилу неожиданных выигрышных ходов, его девиз: «Кто со мной, тот процветает, кто против меня, тот погибает»; беспощадный полководец, безумный деспот. Когда профессор услышал, что его партнёр — Лу Синьчжи, он позеленел и чуть не задохнулся от злости: — Блядь, так это он тебя испортил! Цяо Кенан расхохотался и успокоил профессора: — Он ещё не до конца меня переделал. Лу Синьчжи отключил конфорку и зло зыркнул на Цяо Кенана: — У тебя приступ тупости? Иди, ставь тарелки. — О-хм. Смотри-ка, они живут вместе так долго, а он всё такой же ленивый бычок, который без кнута с места не сдвинется. Однако, иногда Цяо Кенану самому хотелось изменить это. — Давай, в следующий раз я буду готовить? Лу Синьчжи: — Только не сожги кухню. В течение года относительно свободные дни у Лу Синьчжи выпадали, только если не было слишком крупных дел; но и так он предпочитал не прерываться на отдых. Он переписывал буддийские сутры о поддержании здоровья, попутно следил за режимом работы и отдыха своего супруга, давая ему дополнительные упражнения по укреплению мышечного тонуса или, как сейчас, прочищая ему мозги: — Эти старые педанты целыми днями сидят в душных аудиториях, по странной логике считают себя непогрешимыми и ещё горько жалуются, что современное общество не понимает, что раньше было куда как лучше. Цяо Кенан всегда старался придерживаться золотой середины: — Иметь высокие идеалы не так уж плохо. В большинстве своём мы все простые люди, но развитие мировой цивилизации зависит именно от простых людей. Что Платон, что Сократ, что Аристотель… Их суждения до сих пор считаются универсальными. Лу Синьчжи подвёл итог: — Группа геев создала современную цивилизацию, в которой в итоге геи подвергаются дискриминации. (Считается, что античные философы Платон, Сократ, Аристотель были геями). — Пф! — Цяо Кенан подавился бульоном, — Нет никаких доказательств, что они были геями. Лу Синьчжи наклонил голову и покопался в телефоне: — Платон, диалоги «Пир», он считал, что люди живут и умирают в материальном мире, но в мире идей они существуют вечно. В том мире люди существуют по двое в одном теле, это мужчина и женщина, либо мужчина и мужчина, а в этом мире их разделяют на две части. Поэтому люди интуитивно чувствуют, будто что-то потеряли и пытаются найти свою вторую половину, так рождается любовь. И он считает, что гомосексуалы более сильные и мужественные, потому что союз двух муж-чин сильнее, чем союз мужчины и женщины. * Цяо Кенан открыл рот: — Ва-аа… И ты во всём этом разбираешься? (*Автор не совсем точно цитирует Платона, она забыла сочетание женщина и женщина, как прототип лесбийской пары. Подробная цитата в сноске под главой). Лу Синьчжи угукнул и ущипнул его за нос: — Ваш муж, сударь, во многом разбирается. Цяо Кенан схватил палочки для еды и давай стучать ими по тарелке и приговаривать: — Хо-ро-шо, хо-ро-шо, просто офиген-но! «Очевидно, это он из Википедии зачитывал, надо будет не полениться, заглянуть и почитать». Лу Синьчжи: — … Цяо Кенан: — Чего вылупился, я вторая половинка твоей души. Лу Синьчжи знал эту его любимую присказку и ответил: — Наверное, это какое-то недоразумение… Цяо Кенан пнул его под столом, Лу Синьчжи успел поймать его ногу и провёл большим пальцем по голени: — Если бы ты действительно был моей настоящей половинкой, отсечённой от меня, я бы не полюбил тебя. Потому что он не любил себя. С чем Цяо Кенан был категорически не согласен. — Как ты жил летом, когда учился в старшей школе? -? — Лу Синьчжи не понял. Не то, чтобы Цяо Кенан хотел вернуть Лу Синьчжи в его прошлое, в этом отношении он был реалистом, тем более, разве можно повернуть время вспять? Школьная наивность Лу Синьчжи заложена в его ДНК, но это не означает, что им было бы лучше встретиться раньше, ещё в школе. В то время он сам получил жестокую травму: родители внезапно погибли, убийца остался безнаказанным, а для родственников он был как мяч, который они перекидывали с рук на руки, пока ему не исполнился двадцать один год. У подавленного ребёнка не было сил, чтобы испускать Божественный свет, его абсолютное доверие к Лу Синьчжи возникло само по себе. «Всё, чем ты обладаешь, хорошее и дурное, всё это пригодно для того, чтобы устроить твою судьбу» — ему вдруг пришло в голову это вычитанное когда-то в одной из книг выражение. И у него, и у Лу Синьчжи в жизни получилось именно так. Для любви нет неподходящего времени, влюбились ли вы при первой встрече, или потом поняли, что любите, всё равно, это самое лучшее время. Люди говорят: после великого горя обязательно придёт счастье. Как ему убедить Джоанну, что план судьбы только кажется жестоким, беспощадным и нелепым, но её жизнь вовсе не сломана? От неё зависит, должна ли она бороться до последнего дыхания ради важного человека. Цяо Кенан вспомнил, как профессор отзывался о нём, и спросил: — Это правда, что я раньше был очень рассеянным? — Ты никому не доставлял хлопот, — ответил Лу Синьчжи, — Твоя рассеянность весьма деликатна. — П-фф, — Цяо Кенан рассмеялся, как это рассеянность может быть деликатной, обычно так прикрывают умственную отсталость собственного ребёнка, — Как сложно. Но главное, Лу Синьчжи внизу довольно бодро отреагировал, а поскольку Цяо Кенан хотел вечером ещё поработать над делом Богини мести, он торопливо возразил: — Нет, нет, нет, не говори так, не нужно так возбуждаться! Лу Синьчжи поймал его за лодыжку: — Почему? Если у меня уже встало, м-м? Цяо Кенан захныкал: — Нет, нет! А-а… Слишком жёстко… ты супертвёрдый… мне так больно… …… Потом на лодыжке у Цяо Кенана остался синяк. Недовольный, он предоставил Лу Синьчжи мыть посуду, а сам достал из морозилки ведёрко Häagen-Dazs и приложил его к синяку в качестве компресса, попутно заедая шоколадным мороженым психологическую травму. — Я тебе говорил, что чем дальше ты живёшь, тем больше возвращаешься?.. Лу Синьчжи: — Куда? Рот Цяо Кенана был занят мороженым, он прошепелявил: — В детство. Но Лу Синьчжи всё равно понял, шагнул к нему и схватил за подбородок: — Что ты мелешь, а? Цяо Кенан зачерпнул полную ложку мороженого и принялся размазывать по лицу Лу Синьчжи, приговаривая: — Я не мелю, я говорю, что ты гениальный, мудрый, могущественный и невъебенно красивый. Лу Синьчжи: — … Цяо Кенан тут же подумал, что он, наверно, поступил неправильно, Häagen-Dazs мороженое дорогое, это сколько же стоит одна ложка? И сразу же начал облизывать лицо мужчины — не пропадать же добру! Похоже, этим действием он зашвырнул бомбу в ту же самую воронку, потому что Лу Синьчжи немедленно потащил его к дивану, бросил и навалился сверху, давая понять, что он снова готов. — Ох ты ж… Цяо Кенан бережно прижимал к груди ведёрко с мороженым, сожалея, что оно не в состоянии охладить пыл мужчины. Лу Синьчжи быстро содрал с него штаны, задрал рубашку и принялся шарить в диванной щели в поисках смазки, но она не находилась; он перевёл недоумевающий взгляд на Цяо Кенана, который, как ни в чём не бывало, с невинным видом продолжал уплетать мороженое. Лу Синьчжи зарычал, «да ты, братец, вконец обнаглел?» он выхватил у парня ведёрко, отобрал ложку, зачерпнул мороженое и принялся размазывать по его груди и животу. Холодная ложка коснулась соска, сосок мгновенно затвердел, от неожиданного возбуждения Цяо Кенан вздрогнул и втянул живот: — Очень холодно… — Сейчас будет жарко, — пообещал Лу Синьчжи и наклонился, чтобы облизать. Он ненавидел сладкое, но к шоколаду относился терпимо, тем более, на теле парня он приобретал восхитительный вкус. Две стихии, лёд и пламя соединились в одной ласке, заледеневшие жемчужинки, втянутые в рот мужчины, вспыхнули, посылая огненные импульсы во все остальные места, не охваченные нежностями. Мороженое начало таять и потекло ручейками по телу. Лу Синьчжи подбирал эти прохладные, липкие капли пальцами и растирал по заднему отверстию Цяо Кенана. Тот чуть не подпрыгнул: — Ты меня убить хочешь! Так вот, что его ожидало, всю ночь его будут жарить мороженым наперегонки со спермой! Лу Синьчжи ущипнул его за задницу: — Ты сам напросился. — О-оо… Лу Синьчжи раздвинул его ноги и припал ртом к его анусу; язык перемешал слюну с подтаявшим мороженым и затолкал внутрь. Цяо Кенан: — М-мм… тебе не кажется, что шоколад… в этом месте… это несколько… Лу Синьчжи на секунду остановился, взял диванную подушку и положил на лицо Цяо Кенана, чтобы заткнуть ему рот: — Ну смазки же нет. «Вот мерзавец! Как скверно!» Всё-таки Лу Синьчжи жалел его, что бы он там не говорил, он долго и нежно вылизывал его вход, пока отверстие не стало мягким, расслабленным, пока он не стало дрожать в нетерпении, и только тогда вошёл. — М-мм… Большая, горячая плоть заполнила кишку Цяо Кенана до краёв. В довершение ко всему, он только что наелся, переполненный желудок не давал ему дышать свободно; поясницу парализовало, и двигаться он тоже не мог. Лу Синьчжи не стал двигаться слишком размашисто, он лишь попробовал и остановился, потом мелкими движениями туда-обратно тонко отшлифовал простату Цяо Кенана, пока не почувствовал, что тот получил удовольствие, затем извлёк свой стержень, потёр рукой и кончил на живот Цяо Кенана. Беловатая сперма растеклась по растаявшему и уже засохшему шоколадному мороженому, картина ещё та… Лу Синьчжи: — Надо будет попробовать ванильное. Цяо Кенана зло пнул его. Потом убрал ногу и прошептал: — Спасибо. Цяо Кенан имел в виду последние новости, он подозревал, что без участия Лу Синьчжи тут не обошлось, не зря он распивал кофе с Сюй Шан’яном. Всё-таки великая вещь кофе. Лу Синьчжи поцеловал его: — Молчи, время ещё не пришло. «Но оно придёт только благодаря тебе. Это ты восполнил то, чего мне не хватало». Цяо Кенан обнял его, пряча на груди мужчины повлажневшие глаза. * О людях трёх полов говорится в разделе «Речь Аристофана: Эрот как стремление человека к изначальной целостности». Цитата: «Мне кажется, что люди совершенно не сознают истинной мощи любви, ибо, если бы они сознавали ее, они бы воздвигали ей величайшие храмы и алтари и приносили величайшие жертвы, а меж тем ничего подобного не делается, хотя все это следует делать в первую очередь. Ведь Эрот — самый человеколюбивый бог, он помогает людям и врачует недуги, исцеление от которых было бы для рода человеческого величайшим счастьем. Итак, я попытаюсь объяснить вам его мощь, а уж вы будете учителями другим. Раньше, однако, мы должны кое-что узнать о человеческой природе и о том, что она претерпела. Когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем другой. Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, — мужского и женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бранным, — андрогины (гермафродиты), и из него видно, что они сочетали в себе вид и наименование обоих полов — мужского и женского. Тогда у каждого человека тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у двух этих лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары, срамных частей две, а прочее можно представить себе по всему, что уже сказано. Передвигался такой человек либо прямо, во весь рост, — так же как мы теперь, но любой из двух сторон вперёд, либо, если торопился, шёл колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему быстро бежать вперёд. А было этих полов три, и таковы они были потому, что мужской искони происходит от Солнца, женский — от Земли, а совмещавший оба этих — от Луны, поскольку и Луна совмещает оба начала. Что же касается их шаровидности и соответствующего способа передвижения, то и тут сказывалось сходство их с прародителями. Страшные своей силой и мощью, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов, и то, что Гомер говорит об Эфиальте и Оте, относится к ним: это они пытались совершить восхождение на небо, чтобы напасть на богов. И вот Зевс и прочие боги стали совещаться, как поступить с ними, и не знали, как быть: убить их, поразив род людской громом, как когда-то гигантов, — тогда боги лишатся почестей и приношений от людей; но и мириться с таким бесчинством тоже нельзя было. Наконец Зевс, насилу кое-что придумав, говорит: —Кажется, я нашел способ и сохранить людей, и положить конец их буйству, уменьшив их силу. Я разрежу каждого из них пополам, и тогда они, во-первых, станут слабее, а во-вторых, полезней для нас, потому что число их увеличится. И ходить они будут прямо, на двух ногах. А если они и после этого не угомонятся и начнут буйствовать, я, — сказал он, — рассеку их пополам снова, и они запрыгают у меня на одной ножке. Сказав это, он стал разрезать людей пополам, как разрезают перед засолкой ягоды рябины или как режут яйцо волоском. И каждому, кого он разрезал, Аполлон, по приказу Зевса, должен был повернуть в сторону разреза лицо и половину шеи, чтобы, глядя на свое увечье, человек становился скромней, а всё остальное велено было залечить. И Аполлон поворачивал лица и, стянув отовсюду кожу, как стягивают мешок, к одному месту, именуемому теперь животом, завязывал получавшееся посреди живота отверстие — оно и носит ныне название пупка. Разгладив складки и придав груди чёткие очертания, — для этого ему служило орудие вроде того, каким сапожники сглаживают на колодке складки кожи, — возле пупка и на животе Аполлон оставлял немного морщин, на память о прежнем состоянии. И вот когда тела были таким образом рассечены пополам, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и вообще от бездействия, потому что ничего не хотели делать порознь. И если одна половина умирала, то оставшаяся в живых выискивала себе любую другую половину и сплеталась с ней, независимо от того, попадалась ли ей половина прежней женщины, то есть то, что мы теперь называем женщиной, или прежнего мужчины. Так они и погибали. Тут Зевс, пожалев их, придумывает другое устройство: он переставляет вперёд срамные их части, скоторые до того были у них обращены в ту же сторону, что прежде лицо, так что семя они изливали не друг в друга, а в землю, как цикады. Переместил же он их срамные части, установив тем самым оплодотворение женщин мужчинами, для того чтобы при совокуплении мужчины с женщиной рождались дети и продолжался род, а когда мужчина сойдётся с мужчиной — достигалось всё же удовлетворение от соития, после чего они могли бы передохнуть, взяться за дела и позаботиться о других своих нуждах. Вот с каких давних пор свойственно людям любовное влечение друг к другу, которое, соединяя прежние половины, пытается сделать из двух одно и тем самым исцелить человеческую природу. Итак, каждый из нас — это половинка человека, рассечённого на две камбалоподобные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины, представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своём принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины, и лесбиянки принадлежат именно к этой породе. Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечёт ко всему мужскому: уже в детстве, будучи дольками существа мужского пола, они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. Некоторые, правда, называют их бесстыдными, но это заблуждение: ведут они себя так не по своему бесстыдству, а по своей смелости, мужественности и храбрости, из пристрастия к собственному подобию. Тому есть убедительное доказательство: в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен. Питая всегда пристрастие к родственному, такой человек непременно становится любителем юношей и другом влюблённых в него. Когда кому-либо, будь то любитель юношей или всякий другой, случается встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое удивительное счувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать, что только ради удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть вместе. Ясно, что душа каждого хочет чего-то другого; чего именно, она не может сказать и лишь догадывается о своих желаниях, лишь туманно намекает на них. И если бы перед ними, когда они лежат вместе, предстал Гефест со своими орудиями и спросил их: «Чего же, люди, вы хотите один от другого?» — а потом, видя, что им трудно ответить, спросил их снова: «Может быть, вы хотите как можно дольше быть вместе и не разлучаться друг с другом ни днем, ни ночью? Если ваше желание именно таково, я еготов сплавить вас и срастить воедино, и тогда из двух человек станет один, и, покуда вы живы, вы будете жить одной общей жизнью, а когда вы умрёте, в Аиде будет один мертвец вместо двух, ибо умрёте вы общей смертью. Подумайте только, этого ли вы жаждете и будете ли вы довольны, если достигнете этого?» — случись так, мы уверены, что каждый не только не отказался бы от подобного предложения и не выразил никакого другого желания, но счел бы, что услыхал именно то, о чем давно мечтал, одержимый стремлением слиться и сплавиться с возлюбленным в единое существо. Причина этому та, что такова была изначальная наша природа и мы составляли нечто целостное. Таким образом, любовью называется жажда целостности и стремление к ней. Прежде, повторяю, мы были чем-то единым, а теперь, из-за нашей несправедливости, мы поселены богом порознь, как аркадцы лакедемонянами. Существует, значит, опасность, что, если мы не будем почтительны к богам, нас рассекут еще раз, и тогда мы уподобимся не то выпуклым надгробным изображениям, которые как бы распилены вдоль носа, не то значкам взаимного гостеприимства. Поэтому каждый должен учить каждого почтению к богам, чтобы нас не постигла эта беда, и чтобы нашим уделом была целостность, к которой нас ведет и указывает нам дорогу Эрот. Не следует поступать наперекор Эроту: поступает наперекор ему лишь тот, кто враждебен богам. Наоборот, помирившись и подружившись с этим богом, мы встретим и найдём в тех, кого любим, свою половину, что теперь мало кому удаётся». Все, кому интересно, могут найти диалоги Платона «Пир» по собственному запросу.