В сердце гадость

Мы редко сочувствуем людям, жаждущим и ищущим нашего сочувствия, но легко отдаем его тем, кто иными путями умеет возбудить в нас отвлеченное чувство жалости. Similarly we are seldom sorry for those who need and crave our pity—we reserve this for those who, by other means, make us exercise the abstract function of pity. Фрэнсис Скотт Фицджеральд

***

— Где ты шлялась, никчемная? — бархатный голос совершенно не вяжется с холодными разгневанными глазами его обладателя, вызывая когнитивный диссонанс.       Тсунаеши не знает, что сказать в оправдание.       Что вообще стоит сказать в такой ситуации, когда над твоей жалкой душонкой навис в своих потемках истинный дьявол, не давая спрятаться в своем уютном пристанище, мрачно загораживая спасительную дверь.       Окна оказались безжалостно забаррикадированы.       Благоразумно и на диво предусмотрительно, впрочем, как всегда.       Реборн привык к рассмотрению множества вариантов решения, не уставая брать на заметку каждое. Можно ли было его назвать за это параноиком — та еще загадка, так как по-другому он бы попросту не протянул столь долго.       Слишком большая конкуренция за первенство на пьедестале мафии. — Появились неотложные дела, я предупредила ка-сан. — Я знаю.       Но почему не оповестила меня?       Савада не верит в то, что своими действиями могла бы каким-либо образом задеть его гордость, да и вообще вызвать хоть что-то отдаленно похожее на интерес. Ведь Иетсуна не заслуживает этого.       Иетсуна — злостная стерва, доводящая до нервных срывов свою бедную, не умевшую дать должный отпор младшую сестру, высокомерно задирающая нос от своих непримечательных успехов и относящаяся к каждому человеку, будь то невинный старик или беззаботный ребенок, как прогнившему мусору.       Она видит, читает это убеждение в чужих глазах уже не в первый раз, одновременно с этим улавливая отдаленные намеки на… ревность?       Она глупо моргает и, качая головой, списывает последнее на алкогольное опьянение, несмотря на то, что выпила от силы две безрадостных банки пива. — От тебя за метр несет спиртным и Такеши, — тонкие уста искривляются в презрительной усмешке, заключая «очевидное». — Становится ясно, чем вы там занимались.       Тсунаеши хмурится и с трудом сдерживает желание послать его на одно известное место, вместо этого лишь крепче сжимает пальцы, недовольно поджимая нижнюю губу.       Прежде спокойное настроение безбожно кануло в лету.       За что прежде всего ценился циничный Реборн, так это за его невмешательство во внутренние конфликты семьи. Он мог подкинуть полезный совет, пролить свет, расставляя по полочкам правду, и своеобразно поддержать в трудную минуту, но не совать свой нос в чужое белье.       И что он хотел услышать?       Что после того, как она передала накуренного Ямамото его бдительному отцу, то вместо того, чтобы сразу вернуться домой подобно приличной девочке, просидела на детских качелях чуть ли всю ночь, подавляя вспыхнувшую тоску разглядыванием яркого диска луны?       Нет, это слишком личная вещь. Слишком глупая, сентиментальная и драматичная.       Не для чужого слуха.       Однако проснувшийся на грани отчаяния порыв покорно окликается несообразным обвинениям киллера, призывая раскланяться в горючих извинениях за свою ужаснейшую оплошность.       Краем сознания Тсуна улавливает, что поступила по чьему-то неизвестному мнению плохо.       Плохо? Как интересно. — Да, мы занимались именно тем, о чем ты подумал. Но я всего лишь последовала твоему совету — налаживанию отношений с хранителями. Кто знал, что это примет настолько неожиданный поворот? — японка беспомощно пожимает плечами, фальшиво улыбаясь уголком губ.       И это с виду невинное действие окончательно срывает последние остатки чужого самообладания, отчего в следующую секунду воздух рассекает хлесткая пощечина, оставляя горящую раскаленным огнем щеку в наказание.       Тсуна неловко шевелит заплетающимся языком в безвольной попытке прогнать терпкое, липкое послевкусие унижения, вспоминая, сколько раз он затаптывал ее в грязь таким вычурным способом.       Пятьдесят семь.       Иногда от навязанной поддержки лучшего киллера современности хотелось взвыть от отчаяния. — Шлюха, — разгневанно шипит Реборн, громко хлопая соседней дверью, которая принадлежала его дражайшей «Еши».       Омега внутри нее воет раненой белугой, скребя ногтями невидимые прутья железной клетки, стремясь вырваться к своему любимому альфе и доказать обратное. Уверить в том, что все еще невинна.       Тсунаеши улыбается намертво приклеившейся улыбкой и, гладя саднящий участок кожи, меланхолично думает о том, какую же все-таки услугу он ей оказал.       Этот слизкий, текущий по венам паразит таки показал свое лицо, гонимый мрачными страхами о том, чтобы остаться одному, вызвав непроизвольный гнев у боготворимого партнера, переданного самой природой.       Сердце предательски всколыхнулось, болезненно сжавшись под судорожно вздымающейся грудью.       Как же досадно.

***

      После утреннего неприглядного инцидента прошел всего день. Ничтожные двадцать четыре часа, из-за которых Нео-Примо Вонгола готова добровольно влезть в пасть самым дичайшим страхам, потому что это невыносимо.       Обычно, когда ее репетитор находится в не самом приятном расположении духа, Тсунаеши с некоторой обреченностью заранее предугадывала то, что отыгрываться за это он будет именно на ней.       Во времена обучения в школе это проявлялось в виде бесчеловечных тренировок в стиле Вонголы, после громоздкими отчетами к общей кипе той макулатуры, что не спешили заканчиваться, сколько бы усилий она ни прилагала, а в конце при приходе их безразмерных отношений к смешными свиданиями, имевшими плачевные последствия.       По крайней мере, смешными они казались в глазах окружающих, самой девушке, принимавшей участие в бессмысленном конкурсе на звание лучшей пары, было совсем не до смеха.       Тем не менее она старалась принимать все причуды своего возлюбленного, несмотря на то, что большую часть времени попросту разрывалась между желанием запрятаться в психической больнице и поставить на данном фарсе бесповоротную точку.       Иногда ей казалось, что он просто издевается над ней.       Что их так называемая сложная любовь обыкновенная фальшь скучающего на одном месте Аркобалено.       К сожалению, развеять собственные сомнения в пыль Саваде так и не удалось.       Банально не успела.       Когда у Реборна испорченное настроение из-за нее, она не то чтобы боялась, просто здраво опасалась последующих событий, зная, что больше не имеет защиты в образе преданных хранителей.       Здесь они, наоборот, скорее были не против того, чтобы у нее появились некоторые затруднения. Тсунаеши уже скучает по тем дням, когда они делали все, чтобы прикрыть ее перед нескончаемой энергией итальянца, который в ответ лишь с подозрением хмыкал, не доверяя языкам несгибаемых рыцарей Вонголы.       На то, что у нее отняли завтрак, а в обед грубо выхватили бэнто из рук, она никак не отреагировала, раздраженно шикнув на было поскулившую омегу внутри нее. Альтер эго пока подавало голос только при малейшем упоминании Реборна, заводясь чуть ли с не пол-оборота.       В принципе, воровство было даже злом привычным и родным, напоминая те вздорные деньки, когда ей приходилось постоянно ходить с голодным желудком, упрашивая щедрых друзей поделиться содержимым в бэнто. Больше всего ей нравилась паста Хаято, потому что, в отличие от первоклассных суши Такеши, это было чем-то новым на вкус.       Впрочем, точно так же, как и усложнившиеся тренировки, тягуче сумрачное молчание и не предвещающие ничего хорошего, неодобрительные взгляды из-под нахмуренных бровей.       Однако мелкими, противными гадостями киллер медленно, но методично выводил ее из устойчивого равновесия, выращенного тяжелыми годами в его ужасной компании и отвратительным характером.       Абсолютно случайно спутавшиеся между собой шнурки белых кроссовок, неисправные двери, оживавшие только в самые неудобные моменты, смачно хлопая твердым проемом по лбу, и зацепившаяся об открытые полоски обувного шкафчика юбка, укоротив изначальную длину до постыдного минимума.       Терпимо, конечно, но весьма неприятно.       Вдобавок ко всему, как будто бы ей было мало вышеперечисленных бед, ее почему-то начал преследовать Такеши, не уставая от категоричных отказов, ведь «это действительно важный разговор».       Нервов Дечимо с трудом хватало на прогрессирующего в язвительности Реборна, что тут говорить о втором упрямом дуралее?       У нее попросту не оставалось сил бороться дальше. — Ну и что ты хотел сказать? — устало массируя переносицу, обреченно спросила она у оглядывающего школьный двор Ямамото.       Обратив на нее судорожно бегающий из стороны в сторону взгляд, он отрывисто произнес, неестественно вдыхая чистый воздух: — Одолжи мне денег.       Тсунаеши слышит, как разбивается в острые осколки чья-то вера.       Она принадлежит ей.       В противовес вставшего поперек горла тяжелого камня разочарования, который буквально придавливал ее к земле, будто желая утянуть в пучину всепоглощающей бездны, она чувствовала все больше нарастающий гнев.       На себя за безвозмездную жалость и отчаянную нужду утешить, пойти на поводу чужой просьбы, на него за проявленную слабость и столь похожие привычки на ее хранителя и на всю двойственность ситуации в целом.       Che diavolo, la mia pioggia?! — Нет, — выдавливает из себя нахохлившаяся как воробей в минуты тихой злобы Савада. — Нет? — неуверенно повторяет за ней парень, беспокойно облизывая губу. — Но ты же всегда давала! Я занял у всех столько, сколько было вообще возможно, даже продал старые инструменты старика и все равно получил всего лишь один пакет! Мне нужна твоя помощь, Иетсуна. Пожалуйста, отдай мне деньги. Отдай.       Такеши дрожит от переполнявшего его изнутри безумия, подобно припадочному, случайно сбежавшему из психической лечебницы. Он закусывает внутреннюю сторону щеки до крови, даже не замечая этого, не придавая значения, и смотрит на нее умоляющим взглядом.       Тсунаеши чувствует ничем неприкрытое отвращение к Иетсуне.       За то, что позволила этому продолжать происходить.       За то, что не вставила ему мозги на место.       За то, что оставила все как есть и с облегчением отправилась на небеса, поручив разгребать всю эту вакханалию ей.       Она не-на-ви-дит ее. — Ты не мой друг, Ямамото, — хрипло говорит Савада и, отворачиваясь, направляется внутрь учебного здания. — Если… если ты не хочешь отдавать добровольно, то я… — неразборчиво шепчет тот что-то в ответ перед тем, как сделать стремительный рывок вперед и больно ударить бейсбольной битой по позвоночнику. — Я… отберу это силой.       Она сгибается пополам, подобно хрустнувшей тонкой ветке, и, безвольно падая на колени, через силу сплевывает вязкую кровь, перемешанную со слюной на окрасившуюся в ярко-алый цвет заката траву.       Такеши грубо копается в карманах ее юбки, рубашки, и каждое его мимолетное прикосновение заставляет невольно вздрагивать, вызывает табун мурашек по резко ослабнувшему телу.       Тсуне больно.       Больно не столько физически из-за болезненного ощущения на спине (ох, таких было до неприличия много на ее практике), сколько из-за болезненных ощущений глубоко внутри.       Ямамото не знал, но прямо сейчас он сжимал в своей правой руке не деревянную биту, а ее сердце.       Хрупкое, маленькое, доверчивое сердечко маленькой Тсуны, которая когда-то давно робко улыбалась на предложение поесть мороженое вместе, наблюдая за тренировочным матчем со школьной скамейки.       Они разные.       Разные-разные-разные.       Это не он, не ее Такеши.       Так почему так больно? — Как… ты… мог? — надломленно спрашивает в пустоту Дечимо и, не обращая внимание на дискомфорт от нанесенной раны, качающе поднимается на ноги, разжигая пламя на руках. — Как ты мог поступить так. Со мной?       В следующую секунду она срывается с места и парой легких ударов сваливает, меняет их местами, теперь на грязной почве валялся он, глотая пыль и слезы усевшейся на его живот Тсуны.       Ямамото ошарашенно застыл на месте, не смея двигаться с места и отстраняться от миниатюрных, без недавнего всепожирающего огня пальцах, до побеления костяшек сжимающих воротник его белоснежной рубашки.       Она просто смотрела на него, но от этих заплаканных, отчаянно злых и одновременно с этим глубоко печальных глаз у него немел язык и возвращался былой рассудок в полубезумное сознание.       Когда Савада, беспомощно покачиваясь и сутулясь в спине, наконец ушла, стало ясно, что только что он сжег последние мосты между ними.       Откинувшись головой на траву, японец посмотрел вперед, на безотрадное закатное небо.       Теперь у него нет ни-че-го.       Слышишь?       Бог, ты жесток.

***

      Из нее словно выкачали всю энергию, успев забрать с собой способность мыслить, видеть и говорить.       Сразу же после разговора с Такеши, Тсунаеши направилась в медпункт, где ее, обработав и наложив компресс на спину, отправили домой, сказав, что передадут сумку через сестру.       Она не пыталась вслушиваться в обеспокоенный лепет школьной медсестры, лишь дождавшись разрешения уйти, хромая, прошествовала домой. Реальность утратила чуть ли не все краски, милостиво бросив под ноги черные и серые цвета.       У порога никто не встретил ее возбужденным гомоном и шумом, дети, подумав, что это Еши, разочарованно застонали, увидев полумертвого человека вместо желанного лица, лишь Нана, выглянувшая в недоумении, взволнованно запричитала, расспрашивая что, где и когда она получила эту рану.       Тсуна пробормотала первую пришедшую на ум мысль о неудачном приземлении на лестнице. Нана не поверила, но притворилась, что ничего не замечает, покорно подыграв ее лжи.       Беспардонный в своей речи Ламбо не переметнул задать любопытный вопрос вслух: — То есть Иетсуна умрет?       Савада улыбнулась кривой улыбкой и перед тем, как подняться в свою комнату, тихо произнесла, чтобы услышал лишь он: — Я уже мертвая.       Оставшееся время она бездумно лежала на аккуратно застеленной однотонной голубой постели и устало смотрела на белоснежный потолок, практически не ощущая притупленной боли в спине.       Медсестра говорила, что ей повезло.       Тсунаеши считала, что неудачи преследуют ее по пятам.       Несколько раз Нана заходила в комнату, чтобы оставить так и несъеденный поднос с горячим бульоном и чаем, ласково гладя ее по шелковым волосам. Совсем как в детстве, когда она маленькой боялась страшных чудовищ под кроватью.       Вот только сейчас она отнюдь не маленькая девочка, а беспокоят ее чудовища гораздо страшнее тех.       Это люди.       К вечеру переодевшись в вязанный бежевый свитер и свободные серые штаны на шнуровке, она нехотя спустилась на кухню, чтобы утолить жажду. Возвращенный матерью рюкзак уже лежал на прохладном полу комнаты, поэтому Тсуна знала, что другие уже пришли со школы.       Что подтвердило их нахождение в столовой.       Так как Тсунаеши параллельной реальности впервые привела домой парней, Спаннера и Шоичи, Нана нахваливала благодетельную дочку певучим соловьем, вгоняя смущенных подростков в еще большую краску. — Еши-тян на самом деле очень храбрая омега, не ведитесь на ее милую внешность. Помню, что однажды, когда они были маленькими, она спасла Тсу-тян от несущейся машины. Конечно, было много крови, но вы только представьте, такой маленький ребенок и такая сила! — Ка-чан! — возмутился окончательно доведенный бесстыдными предложениями мамы вышеназванный «ребенок».       Переглянувшись, сидящие за столом горе-механики, Реборн и Нана рассмеялись единодушным смехом, снисходительно, с долей умиления глядя на покрасневшие ушки девушки.       Идиллию прервала резко помрачневшая Еши, увидевшая незаметно пробиравшуюся к лестнице с маленькой бутылкой минеральной воды сестру.       Заметив перемену ее лица, остальные также посмотрели в ее сторону, не скрывая проскользнувших в глазах нот презрения и львиной доли осуждения.       Хах, последним, что будет делать Тсунаеши это стыдиться чужого белья, особенно тогда, когда у них самих подобных нецелесообразных секретов может оказаться вдвое больше. После Такеши у нее образовалось неоднозначное мнение насчет настоящих личностей окружающих людей. — Тсу-тян, может, ты хочешь поесть? А то ни ложки в рот за весь день не взяла, — предложила наивно хлопавшая глазами Нана, неодобрительно прищуриваясь из беспокойства о ее здоровье.       Похоже, обреченные лица остальных интересовали ее в последнюю очередь. — Нет, спасибо, я не голодна. — Что ты ела? — вновь пристала к ней та. — Полакомилась вкусным бэнто в обед, — мимолетом брошенный насмешливый взгляд на притворявшегося, что в мире нет такого человека, как «Иетсуна Савада», итальянца. — И меня угостили сладким в медпункте.       Несмотря на то, что переданные батончики она раздала бродячим собакам.       Проигнорировав уделенное своей персоне важное внимание, она спокойно поднялась наверх, слушая, как вновь зазвенели столовые приборы, вернулись задорные шутки и послышались звуки приближающихся шагов.       Тсунаеши напрягалась и, не отрывая взора от выпуска любимой манги жанра комедии (пусть хоть где-то посмеется), заранее приготовилась к самому худшему.       Споткнувшись у двери ее комнаты, Еши виновато зашла внутрь, опечаленно выдыхая обременительный воздух.       Омега внутри нее предупреждающе заворочалась, осознавая, что именно запахом карамели так часто смердит от Реборна, впрочем, точно так же, как и подавшая голос интуиция. Несмотря на то, что это ее версия данного мира, она довольно опасна.       Младшая сестра Иетсуны могла сколько угодно изображать из себя невинного одуванчика, страдающего от рук жестоких янки, ничего непонимающего гражданского, одновременно с этим ведущего незамысловатую игру с Аркобалено, и профессионального хакера, забывающего поставить на блокировку компьютер, но не сумеет провести отработанное шестое чувство Нео-Примо.       Однако…       У нее нет сил.       Даже имитировать вселенскую муку не нужно, ей действительно скверно. — Ка-чан сказала, что ты не ела весь день. — Она преувеличивает, — откинула шпильку Тсунаеши, отмечая проскользнувшее в карамельных глазах напротив недовольство. — Такеши-кун был сегодня сам не свой, все время дрожал и спрашивал про тебя. Интересно, с каких пор у вас такие близкие отношения? Ты снова заставляешь других волноваться, Иетсуна. — Я не просила этого, — устало, действительно с трудом проговаривает она в ответ, всем сердцем надеясь, что ее оставят в покое. — Если это все, что ты хотела сказать, то, прошу, покинь мою комнату.       Уходи.       Ну же.       Просто закрой эту чертову дверь и продолжи дискутировать о том, какая она плохая, в другом месте. В этом ведь нет ничего сложного, зато принесет взаимовыгодный обмен для них двоих.       Еши выглядит расслабленной, и Тсуна ведется на это, отвлекаясь на содержимое манги, в то время как та, не теряя времени, резко сбрасывает со стоящего возле двери комода все керамические статуэтки, которые так тщательно коллекционировала Иетсуна, на пол.       Их звон отбивает в ушах головокружительный, неприятный отзвук.       Тсунаеши подскакивает с места, случайно царапая стопу одним из осколков, переводя на застывшую, опустившую голову девушку настороженный взгляд. — Что ты делаешь, нее-сан?! — пронзительно закричала Еши, подбирая один крупный осколок, и с сумасшедшим блеском в глазах стремительно рассекла тонкую кожу от плеча до локтя. — Мне больно! Прекрати! Не надо!       Дечимо Вонгола, прошедшая через множество испытаний, горестей судьбы и на грани человеческих возможностей тренировок, впервые просто растерянно стояла на одном месте, не в силах предпринять хоть какие-то действия.       Это сумасшествие.       Это то, что она никак не могла ожидать.       Это то, через что Иетсуна проходила каждый божий день.       Стояла ли она также, как Тсуна, не смея каким-либо образом опровергнуть или защититься от поползновений младшей сестры? Глядела ли в эти широко распахнутые карие глаза чудовища, чувствуя, как сворачиваются в тугой узел собственные внутренности? Хотела ли оборвать все эти психически отвратительные ужасы, не подходящие для чистого зрения ребенка?       Струна, до предела натянутая в сознании Савады, с протяжным треском безжалостно оборвалась, лишая возможности подавать какие-либо признаки жизни.       Хрупкие стены прежде железного самоконтроля затрещали по швам.       Самовольное решение Джотто после недавней смерти, которую она до сих пор старалась отрицать. Исчезнувшие связи с прошлым, Вонголой и другими семьями, перечеркнутые намертво. А также Такеши, с оборванными нитями лелеемых хранителей.       Все это слишком едко навалилось на нее.

— Что это значит, Иетсуна? — Как ты могла сотворить подобное с собственной немощной имото? — Совсем заигралась со своей силой, да? Отвечай, отвечай же!

      Чужие слова доносились до Тсунаеши словно сквозь толщу воды, в которой их разделяла преграда в виде той самой машины.       Она видела от третьего лица, как, потеряв сознание, упала прямо в руки скривившегося репетитора, который допытывал у нее подробности сложившихся обстоятельств, как по-детски отчаянно плакала Еши, утешаемая своими друзьями, как на нее чуть не накинулись жаждущие справедливости Спаннер и Шоичи, которых останавливала хлопотавшая вокруг них Нана.       Она все это видела и все сильнее убеждалась в желании остаться в таком виде навсегда.       Скитаться призраком целую вечность.       Лишь бы не жить в этом омерзительном мире, где каждый второй враждебно настроен именно против тебя.       Я узнаю о тебе все, Иетсуна.

***

      Во сне Тсунаеши видела два самые страшные, душераздирающие вещи на всем белом свете.       Это были она и он.       Реборн больно хлопал ее по холодным щекам, не уставал судорожно совершать массаж сердца и напитывать, нет, сжигать все тело целительным пламенем Солнца, не осознавая, что тем самым делает только хуже, разрывая расхождения между гниющим трупом и живым человеком.       Он поливал ее отборной руганью, угрожал отправить к праотцам того несчастного водителя, механика и самого известного издателя марки автомобиля, и не верил, совсем как она первое время, что его ученица действительно мертва.       Савада опустошенно смотрела на него, чувствуя, как неприятно липнут к лицу мокрые волосы, насколько сильно окоченели пальцы под водой и как болезненно безучастна мертвенно бледная кожа.       Она была собой и не могла ничего сделать.       Абсолютно ни-че-го.       Только смотреть и наблюдать, как ломается самый близкий для нее человек.       Тот, кого она поклялась себе оберегать как зеницу ока, закрывая глаза на все несостыковки. Тот, кто бросал ее на произвол судьбы, тягучей бездны, прыгая во все невзгоды вместе с ней. Тот, для кого она бы без лишних промедлений вырвала собственное сердце, оторвала душу.       Лишь бы держал на устах все ту же саркастичную ухмылку, поправлял фетровую шляпу и педантично играл на нервах окружающих.       На ее скулу упали несколько капель соленой воды.       Тсуне искренне хотелось верить, что это не его слезы. — Очнись… пожалуйста дыши… — ласково гладя ее головку, шептал он, до фантомной боли прижимая к своей груди. — Я ведь знаю, ты справишься, mio caro. Ты и не из таких ситуация выбиралась, не так ли? Давай же, мы подождем.       Будь у нее возможность, то Нео-Примо Вонгола непременно разрыдалась, подобно маленькому беспомощному ребенку на его руках.       Крепко обняла бы его своими конечностями и, отказавшись отпускать, прятала непрошеные слезы на чужом плече, слушая ворчливые бурчания о том, чтобы не пачкала брезентовый пиджак.       Но она ничего не может.       Ни на что не способна.       К сожалению. — Я собирался сделать тебе предложение сегодня вечером, tonno, — убаюкивая, с трудом произнес Реборн, делясь сокровенным. — Как ты и всегда хотела, устроил бы самую роскошную свадьбу на всю Италию. Ты знаешь, что в церкви итальянцы выходятся только один раз на всю жизнь? Diamine, я хотел показать тебе Рим! Я столько хотел сделать, mio tonno…       Тсунаеши не желала, чтобы он окончательно закрылся, отказавшись от нужд собственного сердца. Чтобы повторилась трагичная история с Луче. Она мечтала о том, чтобы он был счастлив, даже если не с ней.       Никогда не боялся привязанности.       Никогда.

***

      Тсунаеши просыпается ночью от прохладного ощущения чего-то мягкого, немного освежающего на левой ноге, которую, кажется, совсем недавно поранила об острый осколок.       В темноте едва ли возможно что-то разглядеть, отчего в начале она едва не набрасывается на помогавшего справиться с порезом итальянца, отдернувшего назад было вздрогнувшую ступню. — Не дергайся, — шикнул на нее Реборн, аккуратно замочив порез, а после мгновенно заживив его с помощью зажегшегося на указательном пальце пламени Солнца. — Что? Нашей бесстрашной принцессе приснился кошмар?       Очень странно видеть его таким злым и колючим, когда, казалось бы, минуту назад он столь трепетно прижимал ее к себе.       Хотя это был всего лишь дурной сон.       Возможно.       Для обыкновенного воображения человека все было слишком качественно детализировано. Вплоть до самой непримечательной вещи, на которую никогда бы не опустился ее взгляд. — Да, всего лишь неприятный сон, — наблюдая за его мерными массирующими движениями с ее ногой, тягуче произнесла Тсуна, незаметно вытирая рукавом засохшие слезы с щек и одновременно радуясь тому, что в помещении так темно.       Она не могла этого видеть, но могла поклясться, что Реборн перевел на нее нечитаемый туманный взгляд перед тем, как ненавязчиво спросить: — Что тебе снилось?       Оставив его без ответа, через минуту Савада громко ойкнула от резко усилившейся хватке на стопе: — Реборн! — Все-таки я? — Нет, не ты, — ложь слетела с языка на удивление легко.       Ты никогда не будешь им.       Почему-то он все еще не ненавидел ее.

***

Примечание.

Бэнто́ — японский термин для однопорционной упакованной еды. Традиционно бэнто включает в себя рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных сырых или маринованных овощей в одной коробке с крышкой. Che diavolo, la mia pioggia? — с ит. какого черта, мой дождь? Янки — это субкультура японских хулиганов, которая была популярна в 80х — 90х годах. Их характерными признаками являются необычные прически, сбритые брови, видоизмененная школьная форма. mio caro — с ит. моя милая tonno — с ит. тунец Diamine! — с ит. черт mio tonno — с ит. моя рыбка