Danke

      Наверное, всё-таки завтра пойдем в ДОФ на концерт. Ночью нам не спалось, мы гладили платья на завтрашний концерт, перебирали украшения, строили догадки и все-таки иногда прислушивались что происходило за окном. Экзамены были сданы и теперь впереди только пару недель практики, а по-другому пару недель терпения, и абсолютная свобода. А Лена задумчиво смотрит в ночное окно, в котором тлеет одинокий молочный месяц. Потухая периодами, он переворачивается лениво в черной вате грузных облаков и щурится в щербатое стекло, побитое революционной картечью прямо из семнадцатого года. Разбежались с небесного поля звезды, их мелкие глазки потерялись и спят где-то в бездонном туманном полотне. Была поздняя ночь, мы сидели, какие-то перепуганные и чего-то ждали. Приспущенная грязная шторочка покачивается под тоненькой струей жаркого дуновения, которое спуталось с ещё не осевшей дневной пылью. Угнетенное постукивание ходиков в комнате отбивает минуты. Минуты от прошлой жизни и наступавшую жизнь в страшном кровавом месиве войны, которое своими лопастями молотит мир. Да что это я? Андрея еще не было и даже его письмо не находилось рядом чтобы снова заставить оголодать моему воображению. Внутри сменяются друг за другом ощущения ужаса, жестокого и непредсказуемого. Каждый шорох заставляет переживать и биться сердце чаще. Это совсем не похоже на нашу прежнюю жизнь. Грозившееся несчастье выползало из углов, без спроса шевелило тени от керосиновой лампы. На полу паслись тени древесной ветки с улицы. Напряжение покалывает виски, выступает потом на горячих ладонях и тискает сердце. — Тихо. — заключает Лена, переминаясь на диванчике с ноги на ногу. — Так тихо, словно специально. Вот они, иноземцы! Дураки-дураки со своей войной, а тишина то настоящая. К слову, сегодня вечером видела что Маринка куда-то спешит. Надушилась и вылезла сегодня. Кто её знает, может с парнишкой каким загуляла, сегодня выпускные, как никак. Люблю её как подругу, но какая же она сволочь! Взбесила меня, гадина, а теперь и на глаза не появляется. Точно рванется, вот говорю тебе, Полька. — Сегодня она прямо чуть ли с ног не сбилась. Я ей про одно, а она про другое. Не понимает что-ли? — торопливо сказала я. Лена хмыкнула: — Играется, проклятая! Как ей в голову то вобьешь? Я вот Андрею никогда не верила, а тут уже и грех не поверить. А верю, чтобы Марину немного успокоить. Ты читала письмо Андрея? Лежало в почтовом ящике в нашем доме. — Нет, я не читала. Почему он сам не пришел? — Ясное дело почему не пришел. Надо бы потихонечку послушать радио. Сколько время? Мы одновременно посмотрели на часы и переглянулись. У каждой в глазах какая-то беспомощная просьба ответить на самый главный вопрос: почему кажется что что-то должно произойти? Это чувство с каждой минутой становилось отчетливее и злее. Мир не похож сам на себя. Темно-желтые стрелки показывали 00:53. Лена Кареева осторожно выключила утюг и прислушалась. Её нельзя было назвать предусмотрительной и обдумывающей каждое свое действие, но сейчас даже она была непохожа на себя: взвинченная и беспокойная. Разглаживая руками еще теплое от утюга платье, я заметила как она тихо проследовала к радиоприемнику «Родина» и настроив его на нужный лад, прибавила звук. Мы замерли и я, не помня себя от страха, упала на кресло, с мольбой взглянув на Лену. Она прислонила ухо к приемнику и лишь сухо уронила: — Увольнения на берег отменены. Это значит одно: боевая готовность. Экипажи и состав должен быть немедленно собран и приведен в действие. Вот так-то, Поля. Она с неутешительным видом принялась — Да кто это радио слушает! — разгоряченно ответила я, - все же на выпускном, молодежь еще не вернулась! Неужели все эти рассказы Андрея действительно правда? — Тебе он нравится? — спросила Ленка, и как-то оживилась, как будто совершенно ничего не произошло. Я смутилась, отвела взгляд. — Ну что ты, Лена. Нашла о чем думать! Мы друзья с ним только, мне нравятся его истории, а завтра я пойду к нему на пирс и он мне купит мороженое! — Бог с вами. Раз ты веришь в то, что завтра пойдешь на пирс за мороженым, то с тобой уже ничего не поделаешь, Максимовна. Давай сейчас вот что: раз Маринка нам так не нравится, надо все подозрения расколоть. Может, так будет легче жить… — Лена бойко подскочила к столу, на котором теснились разные бумаги и чернильница с перьевой ручкой, на скорую руку начертила что-то. К одному листку присоединила другой, тоже пошла по нему чертить что-то. Секунда и окна задрожали, заходило ходуном маленькое пространство комнаты. Казалось, Севастополю ударили по голове чем-то тяжелым. Ленка зашипела: на её руки от сильного удара опрокинулась чернильница, заляпав одежду и делая все бумажные планы недоступными к просмотру. Это её смутило больше, чем душераздирающий звук, что меня еще напугало. Пока она судорожно что-то собирала, я сидела, сраженная наповал этим резким, обволакивающим звуком и не могла пошевелиться. Она громоздила наши документы в шкатулку, все дорогие вещи упрятала там, где их было нельзя найти и узнать, делала это с особой душевностью. Прощалась с ними, поглаживала, шептала как живым. — Что это? — глухо отозвалась я, пытаясь отвлечь Лену от этого бесконечного копошения. Мне казалось, она сейчас просочится через стену, оставит меня совсем одну и я сойду с ума в этой дрожащей комнате. Я старалась держать Ленку в поле своего зрения и очень хотела чтобы она смотрела на меня, чтобы если что вернуть меня к жизни, а не на какие-то коробки и мешки. — Ты не знаешь? Ах ты, а ведь это все не немецкая провокация, как думало командование! Это, Полька, пушечный выстрел над Севастополем. Кажется, началось. Я совсем сбилась с толку и окончательно перепугалась. Ухватившись за кресло, пыталась остановить маховик наступающего ужаса, беспощадного, ядовитого и жгучего, который разом отравил все мое тело. Мне хотелось быть в Ленинграде, мне хотелось заснуть и проснуться от этого страшного сна, умыться и переступив через этот нехороший сон, идти дальше, думая, что все это просто фантазии угнетенного этой неспокойной ночью сознания. Мне было страшно потому что я могла умереть. Это было безумством, отягощающим все что происходило. В этом полночном кошмаре все вокруг завертелось, закрутилось, стало мелькать, а я казалась себе такой маленькой и до безобразия беззащитной. — Ой, а как же мамка моя в Ленинграде? Что же она подумает? — Полька, сейчас быстренько обшарим что есть у Марины, потом все-все-все решим, вот зуб даю! Надо будет, с немцами даже подеремся! Ты меня уж прости, ну не могу я так, она мне в лицо такой стыд говорит, а я драпать! Сейчас не мамка, сейчас мы будем бежать и спасать нас и наш город! Я приросла к креслу и ощутила невыносимую тяжесть в ногах. Ветерок пошевелил складки на моем платье, лизнул своим холодом кожу и я очнулась: Ленка схватила меня за руку и уже как минуту тащит за собой. Толкнув двери крепкой ногой, она беспощадно дернула меня вперед и последнее, что дорвалось до моего уха, это были зловещие слова из радиоприемника:

Флоту открыть огонь на поражение!

За долговязой Ленкой я не успевала. Наши силы были не равны, она тянула меня резко и порывисто, ноги отказались слушаться и упав на пол, я ободрала колени и от собственной слабости застонала, уронив голову на руки. Злость брала от того, что было непонятно зачем мы впопыхах бежим, почему всё вокруг затревожилось и никто, совершенно никто не мог объяснить почему началось и когда закончится. Мир словно объял купол Пока я всхлипывала, Ленка жалеть меня не собиралась. Кареева на такое непослушание ответила очень резко: — А как ты хотела? Дернув меня сильнее, Ленка волокла меня, уже измученную хотя бы душевными терзаниями, к двери комнаты, где жила Маринка Косова. Я молча плелась сзади, не протестуя, но и не показывая ни малейшего желания продолжать путь. Я была довольно молчаливой особой (по отметкам Ленки), поэтому все это время считала свое вмешательство в дела по разоблачению комнаты Марины бесполезными. Косову я никогда не боялась, просто знала что от таких вспыльчивых людей попросту нет большой пользы, а их покушения всего лишь доказательство какой-то особенной глупости. Я только боялась что она приведет немцев. Я до конца не знала как они выглядят, часто думала об этом, иногда безобидно, иногда страшно. Это были какие-то монстры, наверное даже саблезубые или же попросту вампиры. Фантазиям не было предела и иногда это приводило в тупик, который пугал. Хотелось отстраниться от всего этого, забрать с собой еще пока безобидные рассказы и Андрея, и окунуться в мир полный счастья и окружающего света, который не прерывается ничем губительным. Не ясно что делать если недуг войны грянет на нашу землю: куда кидаться и кого спасать чтобы самому не попасть впросак? Как постоять за себя и как будут вести себя чувства и эмоции простых людей по законам военного времени? Сотни вопросов, которые могли посетить любого советского гражданина, наполняли мою голову. Кареева уже вовсю хозяйничала в комнате Маринки с каким-то остервенением, пока я жалась в сторонке с дрожащими губами. — А точно у неё мысли плохие? Что ты там ищешь, в конце концов? — спросила я, стараясь не оставаться в стороне долгое время чтобы не потерять хоть какую-нибудь связь с настоящим. — А ты что думала, Полька? Не уважать русских, так не уважать до конца. И за Сталина не пойдет, воротится как мальчонка от ложки с манной кашей! Наш коммунизм решила заложить! Не ей одной нас стращать, ишь ты! — вопила Ленка, увлеченная раскопками. Это моя Лена: ищет не знает что, но ищет. Никакой совести копаться в чужом, так же как и никакого страха быть пойманной. Ленке такой поступок придавал какого-то преступного шарма, на неё нельзя было обидеться Шкаф Маринки уже был опустошен, вокруг валялись тетради, рисунки и совершенно никакой нужной вещи. Вспоминая раздор с Мариной, она готова была адресовать ей все грехи этого большого мира и такого маленького в нем Севастополя. — Она никогда наших не любила. Чего взъелась? Вот помню одно только: когда гимн Советов играет, Марина всегда одной ногой дергает, а лицо у неё скучно-скучное, еще иногда вертится. Да, тяжелый случай. У подружки очень импульсивное поведение. Что и говорить, в таком возрасте… — тихо поддерживаю я. А это была я: тихий наблюдатель за всем происходящим, будь оно плохое или хорошее. У меня нет сил что-то возразить, потому что я сама не знаю что правильно, а что нет. — Импульсивная нашлась. Выбить дурь из неё надо, а не возрастом попрекать. Увидишь — будет если что, то все пойдут, стар и млад. Не в возрасте дело тут, глубже копни. Антисоветская пропаганда еще никому в этой жизни не приносила счастья. Я помолчала еще минуту, сглотнула в последний раз приступ рыданий. Больше сил не было и с завываниями я рухнула на колени, бедная — Что же с нами будет то, Ленка? Ты посмотри на подругу то как взъелись, а то целое государство! Что же за резня, что за резня будет… Мы же будем друг друга ненавидеть, у нас же все заберут, все подчистую! Неизвестно что будет с людьми вокруг, неизвестно! Кому тогда доверять? Вот скажут мамке моей пистолет приставить и застрелить и что я буду делать, Лен, а? Я не выживу, умру я, Лен! Ленка уставилась на меня, роняя листочки: сначала исподлобья смотрела с этим требовательным взглядом прекратить всяческие водные процедуры на лице, а потом что-то в ней ёкнуло, она вздернула брови и наполненная искренним сочувствием, на четвереньках выползла ко мне из бумаг. Я даже не заметила как магнитом упала к ней на грудь, потому что в отражении слез Ленка казалась бесформенной горой. Я только слышала ее дыхание возле себя и шла на него как на свет, все еще горюя. Челка на лбу от пота и слез склеилась, волосы разметались по платью: все это было катастрофой для меня. В темноте мы прижались друг другу. Ленка обмякла, гладя меня по волосам, распутывая их своими толстыми пальцами и раскладывая по плечам. Теплые поглаживания по рукам приводили меня в чувство, я льнула к ним и оживала с каждой секундой. Лена Кареева может быть разной: яростной и злой, добродушной и понимающей, но для меня сейчас главное было что она со мной и за меня, несмотря на то, что Кареева страшно не любила рыдания. — Ну, чего раскисла, хорошая моя Полька? Если мы будем вместе, все у нас будет хорошо, слышишь меня? Борись за то, что тебе дорого и это никто не заберет. Знаю, Полинка, что ты против этого. Ну, копаться в чужих вещах. Как-то не по комсомольски, правда? Мы все честные. Ну пусть вот и Марина будет! Надо её к ответу призвать.        Нагретые зноем стены жилого дома медленно остывали, досадливо сквозь них просачивался зловещий шорох того, чего мы не могли знать и видеть. Того, для которого настанет свой час. Того, для которого это время — не подходящее, но это его не тревожит. Мы сидели у друг друга в объятьях, не могли оторваться ни на секунду, чтобы было не так страшно. Мы боялись, каждый по-своему: я очень, а Ленка как будто и нет вовсе. Конечно, это не значило что она не пугалась всего этого.       — Мои знакомые уже выпустились в этом году, бежали по Красной площади, веселые, радостные, исполненные горящих мечт. Они думают только о высоте полета своих юношеских грез, сердце их одно голубое небесное полотно, чисто для открытий и новых, взрослых побед. Они выпущены на волю, волю свершений, которые в будущем сделают их настоящими гражданами Союза. А они все надеются и живут. Неужели надежда станет побираться перед врагом? Надежда наших советских людей? Человек живет, опираясь на будущее, но здесь думать об этом практически смертельно. Почему, Лена? Почему? — я растерла остатки слез по лицу, взглянув Ленке в глаза. Сейчас они были растерянные и какие-то глуповатые. Она расправила мою челку на лбу и запечатала на нем свой щедрый поцелуй, грубо растрепала челку снова и шлепнула меня по щеке небрежно. — Не кисни, Артемьева, голова твоя садовая. Все ты выдержишь. — Что ты меня как покойника целуешь в лоб?! — вскрикнула я, мигом отскочив от Ленки и наставив на ее казавшуюся страшной беспечную улыбку кулаки.       Под окном кто-то затоптался, при этом пугая нас какими-то разговорами. Ленка быстро среагировала, перестала улыбаться, все также подползла на четвереньках. Посидела с минуту, потом кинулась в бесконечную кучу бумаг, раскидала их ладонями, навела бардак как в последний раз. Прислушиваясь и держа в руках маленький немецко-русский словарь, она опять подползла к окну. Ленка держала его цепко, как только можно было держать доказательство против мирового зла. — Что там? — спросила я, шурша переползанием к Ленке поближе. — Не знаю, но похоже там кто-то сидит под окном. — ответила она, а лицо ее вытянулось от испуга. — Сидит или стоит это ясно! Что же еще под окном делают, не лежат же. Только трупы лежат под окнами. А вот чего там они стоят то вопрос. — Подслушивают. — развернулась Лена ко мне, все еще серая от страха. — Если подслушивают, то молчали бы уже, а то разговорчивые сильно шпионы эти. Она поводила глазами по подоконнику, из-под края выглядывая вниз. Лена щурилась, водя головой по бокам окна. После нескольких секунд опознания опустила руку со словарем на стол, положила неслышно его, погладила ладонью. Этот жест — предложение к обязательному отступлению. Поэтому она так метнулась, хватая Андрея и меня под руки, выводя из комнаты, шепча в судорожном холоде: — Это чего такое творится? — пробубнила я. — Чего творится? — вскрикнула Ленка. — Маринка там. Не одна. — Кто там еще? — взвинченная я, понимающая что ничем не могу помочь, привстала за Ленкой следом. — Какой-то подозрительный парень. Не похоже, что они беседуют о чем-то приятном. И чего их сюда занесло? — А мы и не заметили как подкрались они. И не заметили. Война, война, а не смешно как-то. Что, наступают? — Лена присела под окно, понурившись. — Время покажет. — ответила ей я. — Покажет, покажет! Бежать надо пока нас не заметили. Косова сейчас как накинется. Еще один её удар я не потерплю, не сдержусь, а он будет похлеще того, что в библиотеке был. Неужели, Полька, все? И вправду война?       Ступеньки этажа задрожали, а эхо донесло чей-то мужской низкий голос, который говорил тихо так как будто хотел остаться незамеченным, пройти, сделать свое дело и улизнуть. После молчания и шума четырех ног предателей по холодному граниту лесенок послышался голос Маринки. Рядом с заговоренным мировым злом она чувствовала себя особенной, такой, за которой стояли сокрушительные силы. Она была наступательно настроена увидеть то что называют бесчестием, насилием и беззаконием; связь с немцами сделает её одержимой от войны, от боли и страданий. Она не грустила и не смеялась, только упорно шла, держа идею отмщения в своих мыслях крепко-крепко. Она так хотела отличиться и горела этой мыслью. Мыслью что все это вокруг сделает ее другой, такой, какой она сама хочет себя видеть. Да, в нее будут тыкать пальцем, но какая разница от плохого или от хорошего! Тыкают же, значит интересно! Маринка шаркнула ногой, приоткрыла дверь в коридор. Я кинулась к Ленке, замирая за ее спиной — все мы чувствовали то, что мы попали в западню не по своей вине. Мы молчали, обезоруженные внеплановым возмездием и вознося молитвы к чувству гордости за Советский Союз, мы чувствовали только одно… Марина зашла в комнату, хозяйственно придерживая парнишке с особым знаком на руке дверь. Тогда я видела этот знак впервые, не зная, что он будет мучать меня еще очень долго. Парнишка был единомышленником Косовой, они хотели примкнуть к вражеской армии сразу же в первой волне наступления. Ах, как же Маринка была довольна своим изобретением! Она вся сияла. На неё обратил внимание другой свет, другой мир и другая, враждебная правда и теперь не надо было что-то доказывать — лишь показать и похвалиться то как интересно пугать людей предательством. Пуще прежнего вредничая, Марина вскинула глаза на Лену, полная огненной злобы. — Не устала шариться в моей комнате, подружка? Лена, Лена. Что ты здесь забыла? Или решила наконец-то бросить свои идиотские патриотические повадки? Воруешь? А как же честный коммунизм? Или тебе в твоих Советах резко чего-то стало не хватать? Себе резко присвоить захотелось, а не быть общей массой? Вот как оно? Ладно, ничего ты не бросишь, я это точно знаю, так не престало тебе тогда здесь копошиться. Воровка, а еще учишь других людей как жить. — Марина рванулась к Лене, злобно прищурившись, осматривая её с взглядом, полным кровной ненависти, — Посмотри, Лена. Все кончено. Отпираться это вещь хорошая, иногда показывает на что способны твои силы и твой характер.       Лена выпрямилась на маленьких, но крепких ножках, напоминающих те самые, как у мебели, развела большие, круглые как луна, плечи. Её круглое, могучее тело пышет невероятным здоровьем, большая коса с гладким рыжеватым отливом, которая всеми оттенками солнца отражается на пухлом лице — все только чтобы дать самоуверенной Марине стоящий отпор, а не называться воровкой. В руках у меня очутился тот самый листочек, на котором еще недавно Кареева нарисовала, как оказалось, пути отступления. — А ты рот свой закрой. Пришли и пришли, проверяли где ты пропадаешь. Так и знала что затеваешь что, спокойно тебе не сидится. Что, дружка привела, проверяешь бдим или забыли? Проверяешь нас на стойкость, а себя на подлость? Ну как же это так можно? — Лена смело указала на гостя, стоявшего в дверях. Он, кажется, не ожидал как скоро перепалка достигнет больших масштабов. — Его? Да ничего, ты, Ленка переживешь, ты вон какая здоровая. Будешь на своей Волге землю пахать как и прежде, трудодень отрабатывать, а твой Союз ничем не побеспокоится за твою спину. Будешь отрабатывать, хлеб заготавливать, а хлеба то своего и не поешь никогда. Его будут есть те, кто от сытости своей тебе замыслит по спине ударить, забрать последнюю корову и последние грабельки. Будешь пальцами копать землю. Мы еле-еле выехали из своей деревни! За наше желание поменять свою жизнь мы считаемся преступниками, за наши мысли — выехать, чем-то заниматься, не отдаваться все и вся колхозу. Да разве я могу чувствовать себя человеком, когда меня этого почти лишили? А я, Ленка, себе все верну. Меня ни в чем не ограничит вражда. — Да что за бред ты городишь, Марина. Очнись же ты наконец! Хорошо там где нас нет или запамятовала совсем? Не на меня перебрасывайся, а о себе подумай. Что может воздастся тому, кто губит жизни?! Да что же воздастся душегубам то? Равенство тебе не нравится, коммунизм тебя заел? Марина внезапно потупила взгляд своих диких глаз. Марина перебирала в голове два противостоящих образа, где-то в глубине души зная, что совесть нельзя не расстрелять, ни продать: она либо есть, либо её нет. Но есть ли она? Это благородно оформленное эволюцией человеческих нравов понятие в её душе заставило расступиться многие ценности, нажитые за двадцать лет, с которыми сама Марина была согласна не до конца. — А я о себе думаю. А заел! Да вы ничего не понимаете! Дефицит у народа, пашут и пашут. Из-за товарного дефицита спрос на продукцию постоянно растет. И цены на продукты постоянно растут. Продукции в магазине не хватает. Пустые полки эти уже надоели. А вы про патриотизм? Что это за патриотизм? Да патриотизмом головы задуривают потому что удобно «верхушке» представляться народу такими правильными! Прикрываются этим, а для людей он ничем не служит! Его даже купить можно уже. — Дура ты, так патриотизм не в войне, а в жизни! А вот из-за войны полки наши то продуктами и пополнятся! За подъемы страны печешься, а за её падения так в два раза больше. Эка гадина! Нормальная жизнь, мы вон живем себе. Зажралась! Кто жалуется больше всего, то всегда найдет на что пожаловаться! А у нас в колхозе мир, покой и достаток. Все за одного и один за всех, потому что русские. Потому что народ. А у нас новые комбайны, а у нас урожай и надежда на лучшее, потому что промышленность растет, мы ведь стараемся и видим результаты. Нам есть для чего жить! — А ты то своих красных чертей большевистских попридержи, эй! У тебя, как и у других, мысли только одни. Не способны по-другому мыслить. Свои мысли? Предатель. И так часто это тут вокруг что невольно перестаешь этого бояться, слово то уже знакомое. Репрессии это доходно. Если людей так травили, то кому же поддерживать это великое обновление прикажешь? Не буду я за Союз. Не слышит он меня, раскулачил да и только, буду у других помощи просить. А я из Украины! Могу тебе сказать, что немецкая оккупация Первой Мировой войны оказалась более терпимой, чем ваш тоталитарный режим Сталина. Да и скажи, Лена, какое преимущество сражаться? Чтобы потом всю жизнь отвечать? А я православная, а не атеистка и хочу свободу своим религиозным взглядам. Они нас в города то растыкали чтобы мы под жестким общественным контролем все традиции отнять! Какие дерзкие все стали, рты народу затыкают и не слушают что ему нужно, а так, на корню решают срубить! Я буду спорить и это мое несогласие!       Лена съежилась. Её плечи снова скатились к груди, глаза, некогда горевшие блеском окунулись в горькую усталую скорбь. Простодушие, во многом устроенное тем, что она желала Маринке только самого лучшего, она объясняла просто, но доходчиво. Она подошла к Марине, присела рядом, коснувшись руками её макушки, как вдруг та, ошалевшая от непозволительной близости, ужалила её ударом по щеке. В одно мгновение вскинулась на неё, обронила под себя, умело блокируя движения своими ногами. Косова, обезумевшая от того, что в самый неподходящий момент её заставили со смущение выбирать, сжимала зубы, обрушиваясь на Лену ударами. Захлебываясь удовольствием мучений, она готовила своей совести узды настоящего предателя. Маринка, ожидая ответного удара от Лены, который подзадорил её, применила свои вражеские настроения против согласия и мира, таращась в глаза Лены. Как же она старалась не наткнуться в этой яблочной зелени на эту справедливую, светлую силу, которая укротила бы её, Марину Косову, студентку и немногим обычную девушку, которая везде хотела быть первой и первой же себя погубила. Работала она как без дрожи и боязни, безбожно и жестоко давя Лену, так словно будущее проклятой немецкой прислуги подбадривало её. Марина в суете что-то шепчет незнакомцу. Тот вскочил, достал нож. Косова вскинула пистолет, растрепанная от бойни. Незнакомец от этих слов вздрогнул, вытянулся в струнку и схватил меня. Я ощетинилась, заболтала ногами. Голова закружилась, пространство комнаты сократилось, сведя потолок и пол вместе. Мирную жизнь перелистнули и настала война. Только то, что Маринка пришла и заявила о себе очень дерзко, а мучения принимала Ленка и я, подстегивало пожаром гнева и несогласия. Ленка с Маринкой сошлись в страшной схватке: кусались, вырывали друг другу волосы и драли одежду. Меня молотит этот неприятный незнакомец. Его властные, мясистые руки отогнали меня прочь, бросив на пол. Он набросился на меня тут же, поднабрав силы и получил сильный укус в руку. Это позволило мне выиграть немного времени и спасти себя. Мои методы были намного проще, чем Ленкина битва не на жизнь, а на смерть. Боль от схватки гулко отдавалась в мышцах. Кто живет в вечном мире и достатке? Может, ему отдать на сохранение свое сердце пока его не утяжелила свинцовая пуля? Погибель будет в промозглой степи перебирать своими костлявыми пальцами мои волосы под неслыханную музыку бомб? А все, те кто сейчас имеют имя, фамилию и отчество будут лежать в безымянных могилах? Боги они что-ли, раз лишают таких же людей жизни? Я смотрю на злобную пару из угла комнаты и стараюсь найти в них третью ногу или руку. Нет, все так же как у нас — две руки, две ноги. Тогда почему они возомнили себе что лучше нас? Мы и не заметили, что в 01:07 по всему Севастополю раздался визг воздушной тревоги. Это был заунывный, омерзительный звук, нечеловеческий и извращенный, точно кричали сами демоны из-под земли. Никаких сомнений не могло оставаться, когда незнакомец перешел на Ленку уже с ножом, а Маринка запугивала меня выстрелом в стены из своего пистолета. Радиоприемника было не слыхать, хотя он явно надрывался, потому что остался включенным. НА ЧАСАХ 3:15 УТРА       Страшно. Сотрясает небо вражеская авиация, кроша ту мирную жизнь и все те дела, которые идут у мирных людей в гору. Бомбы летят на площадь Лабораторную. Клейкая паутина горечи оплетала Советский Союз. Наше небо молотят немцы, густой рубин крови нашей Родины застелил свет. В комнате все меньше и меньше воздуха. Дыбом встали ярко-зеленые полотна, отвернулись от человеческого рода цвета. Началась Великая Отечественная Война, которая рушила судьбы и жизни. Закричала наша Родина как ошпаренный кипятком младенец: жутко, громко. Двигалась она быстро, заполняла горем дома. Теперь есть только то, что поделит жизнь на до и после, а не сказка. Не Андрей и даже не его фантазии не смогли бы обнаружить что в мир война принесет так много черного, жадного зла.       Трухлявые шторки возле окна отскакивали под магнитившей силой налетов, словно ошпаренные. Колыхались тоненькие талии деревьев за окном и еще так стойко и терпеливо, как полагается при непонимании происходящего, заглядывали на небо цветы в клумбах. Казалось, мир проснулся впопыхах, открыл окно, растерялся потому что все решили за него. Еще один дубль мирной жизни в этих книгах, обустроенных полках и сложенных один на один вещах проецируется на матовый объектив уходящих в прошлое минут славного уюта простых хлопот. Теперь они, эти хлопоты, суетливые, резкие, словно бьют наотмашь и подглядывают за тобой, грозясь убить при одном только неверном решении. Свое начало берет наматывающийся клубок безрассудности, жестокости и воинственной слепоты. Все будут слышать то что они хотят, но делать все по-другому. Время беспримерных контрастов чести и долга, горячего сердца и подвигов. Всего того, что враги поставят на кон, думая что возьмут нас. Время когда нужно определить что такое добро, а что такое зло. Рой мыслей клубился в голове, сердце прыгало, набирая частоту, так, как тогда, когда я впервые прокатилась на аттракционах в тридцать пятом, в Москве. Мое сердце всегда было добрым, а я так боялась что стану злой. Кто лучше, кто будет прав? Каждый сам в этой войне выберет путь, но по праву спросить: счастливы ли эти люди, напавшие на нас? От большой ли удачи они делают это все или войны — это просто сложение массового зла, а не горя одного человека, их вождя?       Ленка перемахнулась через спину незнакомца. Она была очень бодра и несгибаема, хотя и порезана в некоторых местах, сразу схватила что-то тяжелое. Упругий удар сокрушил воинственный пыл противника. Он рыкнул, нездорово сузился, покачиваясь всей своей статью, шлепнулся Ленке под ноги. Маринка была очень ловкой, закопала меня выстрелом в шкаф за бельем и книжками, а пока под истошные крики пыталась освободиться, принялась за Карееву. Оборону Ленка держала строгую, но стоило только оказаться перед дулом пистолета в первый раз, она ослабла. Эти растерянные, помутненные глаза, едва отделавшиеся от ярости, трепыхали ресницами. В них было все воедино: страх, боязнь, ужас, ненависть. Видно было по ней что все зашло слишком далеко. Лена, затравленная в углу и принявшая поражение, собралась в клубок. — Подружка! Не ожидала? Как это я так оказалась на шаг впереди? Твоя гнусная ленинградская идиотка ничего не стоит. Сколько у меня много желаний, но только одно по-настоящему сильное: прикончить тебя здесь, коммунистическая зараза! Говорят, что если сильно чего-то хотеть, то это непременно сбудется. — Маринка хладнокровно переступила через своего поверженного товарища по идее и подошла к Ленке вплотную. Чего ей хотелось больше — посмотреть в глаза или выколоть их с особой жестокостью, угадать было не сложно. насладиться этим проигрышем, потешиться над Сколько есть сил я карабкалась вперед и видя просвет, кинулась на Маринку сзади. Мне было достаточно потянуть ее за подол платья на себя, как она тут же зарядила мне в лицо туфлей и уложила под ноги. Это мгновенно лишило меня каких-либо ощущений, но какую-то часть победы над этими злодеями нужно было непременно извергнуть. Поднимаясь на руках и теряясь в странных ощущениях от разбитого носа с капающей кровью, я увидела рядом с собой оживающего потихоньку паренька. Он был явно недоволен и поражен смекалке Кареевой. Нужно было спасти Лену и не дать ему завладеть ножом украдкой Маринка знала, что двое подруг ее очень сильно недооценивают, поэтому извращалась как могла. Я полоснула Маринку по ноге, от боли она взвизгнула, механически опустила курок. Выстрел и Ленка закрутилась волчком в углу, запыхтела, придерживая бедро кулаком. В темноте были видны ее большие желтоватые зубы, сжатые изо всей силы. Еще один шаг и Маринка получила еще один порез, от которого ее тряхнуло молниями по всему телу и опустило вниз. — Пошли скорее, Ленка. Идти можешь? Ленка пыталась вертеться, через силу улыбалась и это вызывало у нее на висках крупные капли пота, стекающие на шею и ныряющие под воротник одежды. Мы в полном распоряжении случая, который теперь должен либо спасти нас, либо убить. Я подхватываю Ленку, распахиваю окно настежь и смотрю вниз. Это настоящее безнадежность. У нас нет других способов уйти, пока Маринка пытается добраться до своего пистолета и перезаряжает его. Её товарищ начинает активно помогать ей, она бьет его по рукам и чертыхается. Видимо, закончились патроны, поэтому она отпустила нас, испепеляя ненавистным взглядом. Я спрыгиваю с первого этажа, а Ленка внезапно стала медленной и тяжелой. Она волочится едва успевая набрать воздуха, неспеша выставляет ноги на подоконник и всего лишь одна секунда отделила её от выстрела: пока Ленка тяжело налетела на меня, обвивая мою шею ватными руками, вверху разбилось стекло и вниз полетели осколки. Шумы все выстраиваются на улице в колонну, шагая по стране, заглядывая в каждый дом. Тарахтит что-то над нашим домом, над слоеными стенами, так что уже не ясно: может, тарахтит в голове? С Фиолента начинали сходиться гудящие тучи авиации. Не Андрей все это придумал, не Андрей. На грохот оружия собрались люди. Они еще, кажется, не поняли что случилось, не знали кто такие коллаборационисты и до последнего верили что все это не по настоящему. В этом было что-то такое простое и человеческое… Мне нужно сохранить ее жизнь. Мне нужно двигаться быстрее, ведь на мне лежит большая ответственность вытащить Ленку как можно быстрее. Я об этом даже не задумывалась, просто делала. Рана оказалось неопасной, поэтому мне удалось заглянуть в почтовый ящик чтобы забрать письмо Андрея. Дальше только туман, лязганье, вопли и разбросанные по земле люди, умерщвленные страшными железными птицами. Они стояли здесь еще полминуты назад, живые и настоящие, а сейчас их уже нет, как и нет дома, который упал на бездыханные тела, навсегда припечатывая их к этой родной земле. Слова забылись и мы, оглушенные и пыльные, гонимые страхом бежали вперед, а мир казался зловещим и нам наверняка нигде не было места. Гонимые выбравшимися из западни Маринкой и её сообщником, мы еще долго волоклись по дрожащим улочкам города. Стараясь подстроиться под темп Кареевой, я медленно сходила с ума от того, что видела вокруг. Снаряды набрасывались на окна, из которых огнем выплевывало людей и кидало на асфальт. Где-то вдали залаяли автоматы и вместе с этим звуком сплелось чирканье пистолета двоих из рук незнакомца и Маринки. Теперь они решительно хотели нас убить, ведь мы не могли оторваться от преследования: Ленка прихрамывала, а у меня попросту не хватало сил и мыслей чтобы найти укрытие. Они выстрелили и над нами затрещало, заходило ходуном раздробленное деревянное окно, рассыпаясь окончательной трухой на пол. Казалось, это преградит нам дорогу, но откуда ни возьмись мои силы оказались впереди этого несчастья: я вытащила Ленку из-под обвала, подхватила под руку и уволокла куда глаза глядят. Все было разукрашено грязно-бледной краской вокруг и мы забежали во двор, под щербатую, прогнившую крышу, уморенные и зажаренные, приникли к еще теплой стенке спинами. Бессилие накатывало волнами. Мне казалось, это все на что способно мое тело. — Одно мне скажи: мы оторвались? Ты посмотри какое несчастье… — Ленка рухнула на землю, корчась и свистя через зубы. Кровь пропитала ткань ее зеленоватого платья, Мне нужно было поскорее разделаться с раной Лены, поэтому оставив ее вопрос без ответа, я торопливо принялась отрывать от подола кусочек, чтобы перемотать в таких условиях это увечье. Ноги у Ленки были взмокшие и липкие, а сама она не сопротивлялась тому, как я крепко-накрепко затягиваю самодельный бинт из подола на её бедре. Закатывая глаза и слизывая испарину под носом, Кареева задержалась ладонью на моей руке, заставив поднять глаза. — Что там, Поля? — она слабо улыбнулась и еще раз прикрыла глаза. — Пуля. Ее надо достать. — Ничего не надо доставать! Я тебя не про это спрашиваю, голова ты садовая. Что в письме Андрея, которое ты забрала? Умру, но узнаю. Давай сюда. Ленка зашевелилась, превозмогая боль, села поудобнее, но тут же снова скатилась. Она вся покраснела, то ли от жары и бега, то ли от своей болевшей ноги, но выставила чуть дрожащую руку, требуя письмо. Жажда жизни в ней была сильнее всех тех чувств, которые она могла только испытывать, поэтому угодить смерти прямо в руки не было в планах Кареевой. Борьба и без всяких сомнений. Я сидела перед Ленкой потерянная и оглушенная, с перемазанными кровью руками. Я не могла ничего решить, так же как и отделаться от это тошнотворного страха. Где-то полыхнул огонь и город показался таким ярким, точно в разноцветном серпантине, угольки посыпались вниз. Нам нужно было бежать, а земля выходила из-под ног. Мы здесь совсем одни, забытые, оставленные, сломленные. Опустившись вниз, я положила щеку на Ленкины колени и потянулась в карман за маленьким конвертом. Она собралась с силами, вдохнула и распечатала конверт, пока я тихонько плакала, лежа у нее на ногах.

Дорогие девочки!

      Пишет вам ваш друг, Андрей Голубев. Я не могу всего вам точно сказать, потому что сейчас все слишком непросто и мне придется многое умолчать. Настает очень непростое время для каждого из нас, советских граждан и все это не отпускает меня ни как к вам, ни мысленно. Это будет настоящее испытание, в котором выиграет сильнейший. Душой, сердцем, настоящий человек. Повсюду будут нелюди. Это будет битва, которая принесет много горя стране и ее людям. Дальше вы будете сами, потому что уж не знаю когда свидимся. Я советую вам направляться в Инкерман, подальше от города. Спасайтесь что есть сил. Не предавайте никого: ни себя, ни Родину, никого. Будьте смелыми и найдите свой факел. То, что будет вам освещать дорогу в этой кромешной темноте. А на войне что надежда, что любовь — это факел. Иногда только меня вспоминайте, чтобы не забыть как выгляжу, а все оставшееся время думай о хорошем. За хорошее сражайся, так легче. А как в сказках? За все плохое надо платить, а хорошие герои спасают не только себя, а других. Обязательно будем вместе. Скоро это все закончится. Только верить надо. Верой мы спасемся. И сказки будут, только, наверное, я их не про войну сделаю. Про победу сделаю!

С самыми теплыми пожеланиями,

ваш Андрей Голубев

             Пока Ленка вертела листок письма в надежде найти хоть что-нибудь еще, из конверта выпала маленькая, черно-белая фотография. На ней замер в широкой улыбке этот обворожительный и простой парнишка, у которого выбивались из-под бескозырки кудряшки. Ему так шла эта беззаботная улыбка, теплая и щедрая, как будто он только что получил самую дорогую награду… Его вид вызвал вместо радости какое-то совершенно уродливое сочувствие и колющую боль утраты. Эти чувства буквально перемалывали меня и я пускалась в звучные рыдания. Я закинула фотографию за воротник платья и сжалась на Ленкиных коленках сильнее. — Про победу? А мы победу будем знать, и сказки тогда ни к чему будут. — Ленка свернула листок письма и причмокнула в раздумьях. Она вобрала свои пальцы мне в густоватую челку, потрепал её, расплываясь в улыбке. Наблюдая за тем, как выскакивают и показываются его ногти среди виляющих каштановых струй, она даже не показывал страха. Ленка впитывала последнее удовольствие, удовольствие чувствовать. Хоть что-то. Чувствовать и жить. Я же лежала совершенно окаменевшая, дрожащая и сбитая с толку. Каждый теперь оставался с войной один на один, но права была Лена что не все так просто: все сражались как могли, пока первая волна войны сметала не готовых к ней. Меня эта участь уже постигла. Лена вложила мне в руку мой советский паспорт, надежно сжала руку в кулак. Возможно, это еще одна вещь, которая давала мне понять что я все еще здесь, а не на том свете. Я тут же вскочила и поцеловала Лену в лоб, соленый и мокрый. — Ты зачем меня как покойника целуешь? — беззлобно, чуть шутя выдала Ленка, привставая на локтях с земли.       Советские граждане, оставив все свои планы, все свое будущее, выбегали из дома и их спины, контролируемые черным дулом автомата, горбились еще много-много дней. Только не понимали факелов этих, про которых Андрей говорил, глупые серые пули, свистящие везде. Им не сказали что они будут попадать сейчас в тех, кто встречал солнце днем ранее с воодушевлением, кто трудился и жил рядом со своими близкими.