Danke

      — Командование оставило осажденному в ходе операции «Лов осетра» Севастополю Петра Георгиевича Новикова. Оставшимся солдатам во главе с ним, а точнее с командиром 109-й стрелковой дивизии генерал-майором Новиковым вручили приказ: «сражаться до последней возможности, после чего пробиваться в горы, к партизанам». Как вы понимаете, генералу предстоит осмотреть оставшиеся силы Приморской армии и собрать их для противостояния врагу. В свою очередь, я, как один из оставшихся офицеров, сделаю так, что он посетит и нас, организуя дополнительную санитарную оборону. Он решит сколько санитарок и фельдшеров выделить нашей организации. К вашему сведению, 29 июня 1942 года войска 54-го немецкого корпуса начали переправу из Сухарной балки через Северную бухту. К этому времени 50-я немецкая пехотная дивизия овладела посёлком Инкерман. Так, гитлеровцы узнали о существовании нашего с вами «второго Севастополя». Сопротивления на речке Черной немцы не встречали. Заседание Военного совета Черноморского флота постановило, что Инкерманские штольни требуется взорвать. Это задание, как мне известно, было поручено начальнику объекта Советской балки технику-интенданту Прокофию Саенко. 30 июня 1942 медсанбаты были под защитой большой толщи стен, однако враг был все ближе и ближе. Таким образом, госпиталь и штольни взорваны, остатки людей, которые не погибли под завалами, взялись за руки в плотном кругу и были вытравлены немцами из ущелий газом. Сгорбленный Александр Осипенко за столом не шевелился, только тоненький листок, с которого он зачитывал в звенящей душной тишине новости, колыхался от мелких подрагиваний его светлых рук. Сбиваясь от ранящих мотивов, приходивших в голову каждому, капитан облизывал губы и начинал сначала. Осипенко был недоволен собой: неудобство заставляло его набирать много воздуха, держать его в себе и с нервным покачиванием головой, выдыхать. Слова при этом путались между собой на дрожащих губах. Казалось, пройдет еще секунда и его терпению наступит конец: он оскалится, ударит кулаками по столу, раздерет лист на части, бросится наутек в свой кабинет и никто не узнает что он будет плакать, плакать навзрыд потому что по-другому не получается даже в тридцать два года. Тексты новостей приносят боль, увиденное глазами — страдания, а услышанное поражает до глубины души. Костиныч сжался в невидимых тисках, отвернулся, плавно уложил перед собой исписанный лист и убрал от себя его указательными пальцами обоих рук. Все ожидали продолжения, настороженно разглядывали эту черную, всклоченную как сухая трава, шевелюру, худую и женственную, чуть загоревшую шею с родинкой посередине и синим воротничком капитанского кителя. Когда он двинется тогда капитан будет вправе продолжить: обнадежить после трагической новости или сделать ее не последней в череде громкой борьбы за город. Капитан все медлил, не возвращался к своей заждавшейся любого исхода публике, и казалось будто он только что умер, вот так вот сидя, от разрыва сердца, и теперь ему останется лишь мягко и немощно опустится на пол без всякого беспокойства о дальнейшей судьбе всех, кому он обещал жить и спасать. Он, быть может, держится за самый край самой бездонной причины жить на этой земле сейчас, выбирая кому отдать вторую руку. Детям, воспоминаниям о Шунечке, больным матерям, Севастополю… Александр повернулся, пронзил всех пристальным взглядом своих черных маленьких глаз. Он делал это словно чтобы проверить все ли остались ждать его здесь и, изобразив на лице ненужную полуулыбку, не усомнился в верности тех, с кем работал для спасения Севастополя. От усталости его пухлые веки еще больше опустились, теперь кожа грузно нависла над глазами и он казался старше своих лет вместе с пролегавшими на лбу морщинами, с чуть поседевшими волосами. Лампадка своим мутно-рыжим пламенем мазала блики на стены, а Осипенко поделила на половину — одну черную, а другую яркую, малиновую, на которой не видно было глаз. Капитан привстал с трудом, в движении пригладил рукой волосы, прошел к шкафу и достал флягу. — Будьте так добры, товарищ Лена, подайте из правой шухлядки салфетку с хлебом. — приказал тихим и ровным голосом Александр, не глядя на Карееву, — а вы, товарищ Полина, принесите пару стаканов, чтобы на всех хватило. Костиныч, несмотря на мрачную усталость, ловко хозяйничал. В ту самую секунду, которую, как правило, все пропускают, (а капитан этим пользовался), он с особой заботой принимал хлеб и стаканы, протирал их светлой тряпочкой и ухватив тонкими пальцами, разливал запашистую сорокаградусную водку. Воздух пронзил головокружительный, чуть сладковатый запах спирта. Когда стол был накрыт, все собрались в небольшой круг, заслонили свет лампадки. За спинами так и зависла гулкая, нехорошая тишина, а перед лицом маячили прозрачным отражением света стаканы, накрытые черным хлебом. Виктор Палыч и Владимир Саныч с непривычки собираться вместе более чем на пять минут заметно нервничали и уже схватили небольшие поминальные порции, с бегающими глазами ждали остальных. — Помянем наших бойцов. Всех, кто погиб смертью храбрых, всех кто защищал. Особая память наши боевых братьям и сестрам: врачам, фельдшерам, медсестрам и санитаркам. — Александр после двоих врачей, поджав длинные губы, медленно протянул руку с знаменитой костлявой ладонью и как заядлый пьяница забросил в горло щиплющее горячительное. — А за Андрюшу отомщу. — сверкнула глазами Кареева. Виктор и Саныч переглянулись между собой, поставили стаканы на стол и ожидали, что этих действий будет достаточно для того, чтобы капитан разрешил им идти продолжать работать. Они вдвоем были страше молодого Костиныча, но подчинялись ему как хозяину домика. Без душевного равновесия капитан не мог начать говорить, он специально закрыл глаза, ресницы на них мелко подрагивали, и искал в себе силы для нового рывка в такое суровое настоящее. Спирт, постепенно смешиваясь с кровью, выталкивал на его лице какую-то тяжелую слабость и припухлость. — Пойдем мы, капитан, времени уж совсем в обрез… Нам нужно торопиться, новых везут. — Ступайте. Я буду скоро. Начнем все приготовления. — разрешил Александр, покрасневший до самого кончика носа и утонувший в собственных раздумьях. Вместо того чтобы крутить пальцами пустой и наверняка высохший стакан, он поставил его на стол и убрал руки в карманы. Пристально наблюдая за Александром, меня посещало чувство словно я забыла в нем какую-то очень важную деталь, все время возвращалась чтобы посмотреть еще и еще, но постоянно отвлекалась то на этот длинный, крючковатый нос и родинку, то на его продолговатые, хитро прищуренные глазки, то на большой, вытянутый рот с этими кукольными губками. Он чересчур загадочен и хрупок, поэтому опереться на него было слишком рискованно. В нем все говорит «да» на все мои колебания выбора, а мудрость гласит только одно: если человек выбирает между «да» и «нет», то точно не хочет. Если хочешь, то не раздумываешь. Снова и снова возвращаясь к простым философским истинам, я с головой окуналась в этого магнитящего душевной выдержкой человека, не боящегося трудиться со своими незаживающими ранами. После одного глотка на лице забрезжил огонь. В горле шкребутся кошкой слезы и стягивают в крепкий комок глотку. Морозная дрожь крадется по телу, осеняя уколами. Онемевшими от ужаса губами произношу едва внятно: — И корову Звездочку тоже убили… Она молоко давала больным в штольнях… — Герой, который не допустил захвата драгоценного арсенала флота немцами или душегуб, уничтоживший жизни, смешавший немцев с нашими… — крепкая Ленка, которая осушила стакан бесстрастно и без последствий, которые вызывал у молодых девушек спирт, вытянулась, а ее лицо с нездоровым землистым свечением нахмурилось. Неухоженная коса с торчащими в разные стороны волосками-пружинками у Ленки собрана на скорую руку и это означало то, что себе она думает в самый последний момент. Привычное давление внутри тела не давало сидеть на месте, хотелось стоять и ждать пока недолгая тишина за стенами разрешит успокоиться, поэтому Ленка постоянно опиралась об что-то. Готовность к очередному несчастному событию выражалась в ее слишком нарочитом спокойствии, с которым она стояла как будто тень и с высоко поднятой головой вникала в каждое слово Костиныча. За ней не будет последнего громкого слова и изменив привычке, Лена самой последней научится молчать. А потом станет легче потому что сказать будет не о чем.       Я не ошиблась только в одном: Александр занял самое уютное место в моем сердце, где ему было тепло и спокойно. Я не могла признаться себе в том, что говорить об этом ему трудно, ведь он всегда должен быть на взводе чтобы вовремя реагировать на события. Капитан должен быть одним для меня и для своих воспоминаний, другим для остальных, меняться для своих пациентов, но в этом всем следовать только одному правилу — быть спасителем. Сейчас он был стратегом: бесстрашным, с яростной хваткой, беспощадным истребителем черной угрозы, который раздает приказы и без промедления руководит. После этого капитан все время куда-то исчезал, возвращался обессиленный и больной, прятался в кабинете и проживал жизнь в оккупации от бодрости до этой смертельной слабости, в которой становился не похож на себя. Осипенко позволял думать о том, что между нами нет никаких причин сохранять соперничество так, как было удобно нам обоим. Подбирался капитан ко мне аккуратно, без всякого глупого, мальчишеского напора, внимательный, временами медлительный. При всем этом Костиныч рассчитывал нашу близость скрупулезно, не доверял мне священной тайны где он пропадает, и куда все-таки исчезает основный запас его сил. Потом ночью, собравшись с мыслями и энергией, он быстрыми перебежками наворует мне поздней черешни с перекошенного деревца, подкараулит меня и еще целых пять минут уговаривает ею полакомиться чтобы не обижать его. — Возьмите, товарищ Артемьева иначе я выпишу вам рапорт за то, что вы не кушаете такую прелесть! — шутит Осипенко с порозовевшими щеками, игриво крутит головой отчего его взъерошенная черная шевелюра сначала сольется с темнотой, а потом начнет колыхаться от теплого летнего ветра. — Да такой бредовый рапорт никто смотреть не будет, товарищ капитан! — смеюсь я, а в руках держу целую жменю крупных, спелых до глубокого красного цвета упругих ягод. На моем пальце нет кольца и это ощущается полнейшей свободой. Мы стоим с ним напротив друг друга и смотрим в глаза, прерываясь на улыбку, полную случайного, шаловливого удовольствия. Над нами замер шатер из темного неба, подрагивающего вместе с тоненькими ниточками созвездий. Ночь с разноцветными синими и фиолетовыми цветами рассыпала повсюду безбрежную прохладу и запах гари. Клокочет оставленная бойцами земля города, рвут в клочья Севастополь немцы, а за минуты счастье в оккупации стыдно потому что настоящие люди борются, отложив живые человеческие чувства на год-два вперед. Это то самое мимолетное счастье хочется отщипнуть кусочек, незаметно, как свежую ленинградскую булку в детстве, в широком, запашистом дворе и наполненном до самых крыш визгом друзей, распробовать, огорчиться совсем чуть-чуть что хочется еще и еще. А огорчиться чуть-чуть, а не совсем потому что ты матрос Красной армии, а ленинградские булочки поели немцы, устроившие блокаду. Им главное чтобы было хорошо той нации, которая не понимает как устроен большой мир со множеством людей. — Не будут смотреть рапорт? Я тогда обойду все оставшиеся в Севастополе инстанции! — И какая будет финальной инстанцией? — я вызывающе сверкнула глазами и деловито подбоченилась. Надежда на решительность капитана одурманивала под этой томной ночью и заставляла сердце отдавать в конечности невнятный ток. Серьезные намерения передавать шуточное состязание репликами насторожило Александра. Он почесал кончик носа большим пальцем, ухмыльнулся и отправил мне взамен на щекотливый вопрос хитрый прищур. Сейчас он казался не таким простым, как тогда, на лесенке, но все еще давал шанс чтобы узнать его полностью. Своим несмелым приближением он заставил меня пережить все потрясения сначала, но на более добрый лад. Вместе с этим сказочное и безвредное волнение заполнило сердце, все плохое провалилось, зажило и перестало ныть от чувства притяжения. — Финальная. Ваша. — Александр прикоснулся к моему лицу своими длинными, худощавыми ладонями, едва притянул к себе. Тепло рук пронзило кожу насквозь, а я только ждала когда его ладони не покажутся для меня такими холодными и шершавыми как прежде. Я ждала когда это тепло примирит все что было до и позволит мне оказаться той, которая подчинится добровольно. Капитан одной ладонью ворошил мне челку, заправляя ее на две стороны. Обнажив мой лоб с особенной заботой, он приблизился к нему губами. Щеки вспыхнули, сердце замельтешило, пытаясь вырваться наружу. Самые чувствительные точки тела несли этот теплый, полный кромешной нежности поцелуй в самую глубину сознания чтобы сохранить его в памяти до самых атомов. Я покачнулась на ногах, капитан по одному ощущению сбоя мгновенно ухватил меня за талию могучей рукой, обвил как змея. — А если ничего не получится с последней инстанцией, то куда отправитесь? — тихо спросила я и прислушалась к дыханию Костиныча. — Тогда с вас полагается вальс с капитаном третьего ранга, а после этого я решу что делать. — Черешня к этому времени уже успеет пропасть, вы же должны об этом помнить! — Черешня ни к чему. Есть я. На носочках я с ловкостью вывернулась из-под рук Осипенко, оставив его в легком недоумении в виде вздернутых бровей. Черешня из ладоней проследовала в траву: перекувыркнувшись в воздухе, плоды раскатились по дорожке. — Ай, какая неудача, товарищ капитан третьего ранга! У вас ничего не получилось с последней инстанцией! Как она, эта зловредная, может, даже никчемная, инстанция может себе такое позволить — обвинить старшего по званию в неудаче?! Вот те раз! Пора бы ее расформировать и в концлагерь! Но вы и сами знаете в чем заключается ваша удача теперь. Тот, кто не проигрывает, не проигрывает никогда. — я похлопала ладонью об ладонь чтобы убрать водянистые следы красного сока и бойко, с провокацией бросила взгляд на Осипенко. Проигравшему Костинычу нечем бить в этой быстрой партии, он только может полюбоваться своим завороженным бездействием передо мной и начать сомневаться что даже галуны на рукавах кителя не делают его защищенным мужчиной. От этой пули с обворожительными веснушками и карими глазками ему нельзя спрятаться, а рана от нее — благородный проигрыш. Хозяйку этой черешни изнасиловали и повесили немцы. Сами они обожрали почти все, жадные и цепкие гусеницы-вредители, висели на тощем деревце полдня, шатая и выдирая листья. Им снова казалось что захватничество, совершение дел без последствий — то, с чем согласна даже природа. Ей нечего возразить, она молчит и отдает, а сознательные русские люди тоже часть природы и должны выполнять тоже самое. Они устанавливают границы нации, они руководят настроением мира, он позволили себе считаться с Богом и совсем забыли про цену. Но пока эта сладкая черешня с русской земли ублажает голодное немецкое жерло и пока до победы далеко, мы вынуждены отступить. Гады не сунутся в наше закулисье, ведь там не видно как ярко они утверждают свою власть. Там мы, со своим особенным миром надежд и ожидания, которое принесет пользу. Мы не рушим, ведь то, что принадлежит никогда не уходит. Не уходит, потому что знает только справедливость, гордость и честь, которых нельзя подменить на злость, жестокость и человеческие мучения. Родное терпит и закаляется чтобы вернуться в священную гавань и показать нам что защитники достойны получить признание, любовь и Родину, за что так горели. Я не могу отказаться от своей Родины так же как не могу отказаться от того что я родилась — с этим приходят и уходят.

Я человек не потому что хочу есть, считать на сытый желудок что бояться — закон, а потому что человеческая жизнь никогда не молчит. Она — борьба, рост, а смирение это смерть. Пока человек чувствует — он живет, ему нельзя запретить ощущать, стремиться, любить. Я человек потому что могу чувствовать и пользуюсь этим — чувствую. Я чувствую ради другого, я чувствую ради Родины, а не только для себя. Так я понимаю, что я не одна. Я чувствую ради Александра. Ему одному так тяжело вынести все, что есть в его душе. Я чувствую чтобы быть опорой. Я чувствую чтобы быть нужной, чтобы круговорот бескорыстной отдачи никогда не останавливал свой ход.

Осипенко польет деревце, очистит от смятых листьев, вскопает, постоит возле него молчаливо в раздумьях и побежит обратно. Он человек и он стремится верить тому, что забота облагораживает. Трудолюбивый, ответственный, совмещающий в себе добро и память, которая не ожесточила — это Александр, ради которого хотелось научиться разделять добро и зло.       Стойкое ощущение того, что нас сдали в плен не покидало. Удерживали Херсонес и тридцать пятую батарею, пали под ноги фашистов ключевые высоты обороны — Малахов Курган и Сапун-гора. Немцы повсюду и от них пахнет смертью. С торжеством взятия неприступного Севастополя они быстро привыкали к тому, что могло вызвать у них отчуждение. «Все или ничего!» — щелкали челюстями белобрысые арийцы с выпученными голубыми глазами. С могуществом вдавилась в пряжку ремня монолитное «Gott ist mit uns» и орел под этими словами вскоре вспорхнет чтобы выклевать глаза всем, кто видел скрывающихся евреев и русских, но не признался. Он больше не парит в просторе и не ест плоти мелких, серых мышей. Он выдергивает нежную, розоватую человечину из трупов, а иногда из живых людей, когда им суждено умереть. Теперь все должно служить немцам: глаза должны быть зоркими, руки должны хватать оружие и убивать непокорных, ноги должны бежать за теми, у кого стерлась от пота красная звездочка с серпом и молотом. Под насаждение пропаганды о лучшей жизни немецкой нации этих солдат штамповали Блага за чужие несчастья? Искоренить честность и справедливость для них и есть вся жизнь в фельдграу.       Солнце в зените стягивало кожу своими кипячеными лучами. Вместе с этим душила летняя жара, витал железистый кровяной запах, трупы гнили прямо на улице от зноя. Умершие лежали везде и были похожи на набитые соломой чучела потому что быстро раздувались на белом июльском мареве с мухами. Трупный запах сверлил в самые виски. Кто-то умирал от жажды, кто-то от жары, кто-то, как и полагается, от пулевых ран. С этих стягивали сапоги, забирали оружие потому что нехватка снаряжения отбрасывала все дальше и дальше, давая захватчикам простор. Комендантский час диктовал свои правила: всех, кого кого задерживали на улицах с двадцати часов до шести, подвергали проверке и отправляли на принудительные работы сроком до десяти дней. Иногда загоняли в овраги, закапывали заживо, резали головы — фашисты уродовали цивилизацию на свой, немецкий лад. Хоть и до предела разморенные от жары, почерневшие гитлеровцы бдят за каждым передвижением в надвигающейся оккупации. Голые улочки позволяют им это делать поэтому оккупация неминуема. Все в щербатых окнах, дорожки усыпаны снарядами, скрипят под ногами стекла — руины были целым городом, накрывали его с головой. Через них не пробраться, дороги забиты камнями, только обгоревшие деревья строчкой тянутся до самого горизонта. А в глазах у людей обреченная неорганизованность, несмышленость и головная боль; они суются кто-куда, им не хочется следовать за кем-то чтобы не быть преданными. Позор и хаос — всего лишь два слова чтобы понять почему люди обречены. Они знают самую страшную боль в своей жизни, не могут признаться себе в том, что отдали все что могли, они считали как быстро закончились силы про себя. Армия боролась до конца пока думала, что конец лишь придуманная черта. Когда немец подобрался поближе и Вермахт схватил в зубы красный карандашик и очертил границы сил, тогда мощь иссякла, долго билась в пределах, вскоре смирилась и превратила людей в озлобленных зверей, лишенных всего человеческого. Аффект заменил здоровое желание достигать и биться, ведь это не люди, а заложенная программа уничтожения. Ресурс русского человека был большим и нескончаемым, поверить в то, что теперь его нет было одной из самых сложных задач после поиска желания жить. Жить надо ради чего-то и это должно быть намного выше еды и питья. Тогда это существование, на которое люди были уже согласны. Существовать с русскими, брошенными на произвол судьбы или существовать с немцами? Отрешенные, бойцы с чувством смертоносного конца, с выцвевшими глазами, грязные, бежали в выдуманную эвакуацию, гонимые рыком немецких орудий. Живые трупы следовали за гулкой толпой в панике, их хватали и сдерживали, веря что это все еще люди. Деморализация пустила корни глубже в сознания жителей города и стала основной движущей силой, с которой люди складывали оружие. Именно с ней они плакали, горевали и убивались над обезглавленным Севастополем. Война на истощение не оставляла шансов. Защитники не успевали винить себя в том, что спастись самому это первостепенная задача, мчались, закрывая уши и глаза прочь от просящих спасения. Тоскливые глаза — двое, четверо, шестеро… Угнетенные люди хотели только свободы, а немецкий вождь думал только о том как собрать в один элемент прогресса поверженные силы. Он думал что чужое несчастье может обеспечить достойную жизнь другим, он думал, что эти законы можно повернуть вспять. Только не в русском сердце.       Закончив черную работу в операционной, я осматривала раненых. Пахло кислым потом, гнилью и калом. Готовясь к обходу Саныча и записывая всех в книгу, я вспоминала, что немецкие холеные врачихи всегда сначала помогали самым тяжелым. А наши в первую очередь брали в оборот тем, у кого «полегче». Неразумная, на первый взгляд, гуманность, оказывалась весомым подспорьем: солдаты без больших увечий не мучались с нарастающими последствиями, основная их масса отправлялась на фронт почти сразу же, ожидая на смену тех, кто «тяжел». Нужно было брить их перед операцией по указу Саныча, менять белье, мыть их и бинтовать по надобности. Один доходяга подозрительно тихо лежал после вчерашнего зашивания живота, лежал на боку и, казалось, спал. После сна ему могло стать полегче, а он от укола отказывался, возмущался и шумел. Я помню как схватила его за руки одной ладонью чтобы одним уколом морфия лишить его возможности упираться врачебным постановлениям, о пользе которых больные думали в самый последний момент. Они знали что для них предназначена самая малость, а о том что же с ними случилось спрашивали не многие. Подступаясь с опаской что пациент нанесет себе вред если впопыхах вскочит из-за меня, я чуть коснулась его плеча. Тело с серой плотной кожей, которая на шее стремительно синела и отливала зеленью, тяжело перекинулось на бок. Бойкий молодец был очень горячим потому что зной с улицы проникал прямо в палату. Неузнаваемое лицо с мертвенной маской и открытым ртом, из которого сочилась жидкость, вселяло леденящий ужас, перед которым Саныч и Палыч держались стойкой и равнодушно. Каждому человеку надо было дать столько внимания, сколько нужно, поэтому мертвые выкидывались из этой системы сразу. — Ничего у нас не получается. От заражения крови умер. — буркнул за мной Саныч, шлепая медицинскими перчатками на руках. В самом начале войны от умерших людей по коже мороз пробирался, а потом начинаешь понимать, что бояться надо не мертвецов, а живых, здравых умом или даже не очень. Раненным, оставшимся живыми были поставлены койки прямо в тесном домишке, а Костиныч пожертвовал свой кабинет с легкостью. Он собрал впопыхах бумаги, придерживая их тяжелым подбородком, с треском открывал шухлядки стола, откуда тут же прибывали новые стопки бумаг. Вслед за ними из рук Осипенко показалась массивная, обвитая кучерявыми узорами гранита и веселыми вставками из цветных камней, шкатулка, настоящее сокровище царской семьи, от которого у капитана жадно загорелся нехорошим блеском глаз. Антиквариат вместе с чайными ложечками проследовал со своим хозяином в другое место. В кабинете не было ощутимо дыма сигарет, Костиныч не имел никаких вредных привычек, кроме чрезвычайной любви к порядку: сметать пыль с его рабочего стола было бесполезным занятием. Капитан, виляя бедрами от загруженных рук, открыл дверь ногой, теряя равновесие подпрыгнул и скрылся в коридоре. Его лицо уже долгое время ничего не выражало: бесстрастное и жесткое. Когда комната продолжала пустовать после десяти минут, я несмело впорхнула внутрь. Большие голые стены расступились, наполнив небольшую коморку живительным простором. Ходки сломаны будто специально чтобы время не торопило хозяина в работе и не приближало очередное событие из боев. Тяжелый запах лекарств и микстур быстро улетучился, а за стеклянными дверцами добротного медицинского шкафа пустовали белесые полочки. Медицинский инструментальный столик здесь, по всей видимости, был недавно, и вместе со всей медицинской мебелью находился в запустении. Люди бежали отовсюду, поэтому впечатление того, что это помещение оставляют неслучайно, нарастало. Все брошено в спешке, невнимательность оставляет шанс какой-нибудь бумажке потеряться во всей нажитой за долгие дни и ночи работы кутерьме. Среди них и этот листок, на котором фотография девочки. Фотографироваться она хотела едва ли: насупивши бровки, она старается улыбнуться потому что сзади, скорее всего, машет рукой фотограф и смешит ее. Бросив взгляд на невзрачную фотографию, внешность этой девочки мгновенно оживила красками воображение. Вздернутый носик, светлая челочка, любопытные глазки, в которых притаилась избитая, недетская суровость — эта девочка могла сравниться со схожестью только с немочкой. В моей памяти ее внешность отозвалась не сразу — пропала во всяких событиях поновее. Тогда пришлось мгновенно ворошить с поиском знакомых ранее черт между большими отрезками времени. Пелена от голода и усталости сразу заволокла голову, мешая пробиваться первым убедительным образам гауптмана. Он навеял и его дочку — девочку, воспитанную геббельсовской пропагандой чтобы держаться на плаву; девочку с необычайно понимающей улыбкой и мягкой ладонью одной уцелевшей руки. Закололо в сердце предупреждение Игнаца, а вместе с ним на новый лад страх оступиться — выразительный, не терпящий промедления. Глаз искал подтверждение тому, что эта девочка могла быть очень важна, прытко перескакивая с одной каракули на другую. Я искала имя этого слишком знакомого мне ребенка и надеялась что после этого клубок начнет распутываться быстрее без лишних лиц. Внимание зацепилось за первую букву имени, которая совершенно не была похожа на букву «е». В душу закралось смутное, терзающее подозрение, обещая сделать эту деталь главной темой для поиска истины. — Как бы вам еще понятнее сказать… Я ценю только разумную смелость, товарищ Артемьева. Эта смелость, а именно похозяйничать в моих оставленных документах, не то, что я одобряю. Дайте сюда, товарищ Артемьева! Если бы это для вас представляло интерес, то я бы не стал это прятать. Учитесь такту: если хотите позаимствовать, просите, ведь ваших намерений не знает никто, кроме вас. И соблюдайте дистанцию, положенную вашим служебным званием, в конце концов! Начмед нагрянул с дерзостью, не решаясь разделять со мной покровительство над этим кабинетом. Он всегда был сторонником одной системы человеческой жизни: система это организованный механизм, в механизме есть правила, а если правила нарушаются, то в механизме выходит из строя деталь и он уже не может работать исправно как прежде. В системе есть главные, передовые части, а есть второстепенные, которые находятся в подчинении. Поэтому сейчас капитану попался еще один случай чтобы меня упрекнуть в слишком нарочитом покушении на личную жизнь, поэтому он с чувством едкого превосходства замер в двери, сложив на широкой выпуклой груди руки. Сердце екнуло: оно не могло вовремя приготовится к тому, что Александр после протянутой однажды руки перемирия снова приобретет образ деспотичного, непробиваемого отшельника. Зачем он так резок и делает надежды на сближение мизерными? Общий знаменатель между нами еще не найден, но Костиныч не боится обсчитаться каждый вычитая хорошее. Быть может, рядом со мной в самых сокровенных моментах он позволял себе быть человечнее, без этого колючего взгляда, но потом, когда находился порознь, все равно приходил в прежнее состояние душевного ступора и холода чтобы не совмещать прошлое с настоящим. Его настоящий профессионализм это быть отчужденной марионеткой для собственных переживаний, а в спокойствии и мире он был, все же, любителем. Выражая самолюбие к тому, что всегда ему принадлежало, капитан беспощадно вырвал из моих рук листок и люто сверкнул своими черными глазами. В его репертуаре было не задумываться о том, что скажут люди. Оставив меня ни с чем, стоящую так, с виновато опущенной головой из-за заслуженного поругивания, Осипенко прошипел что-то про себя и беззвучно вышел, запахнувши машинально дверь рукой. Быть может, борьба со душевной черствостью всегда была самой большой частью его стараний — Александр в совершенстве владел искусством обесценивания всего, к чему долго шел и не жалел этого, чтобы не думать, не возвращаться снова с попытками все восстановить. Жить в аскетизме большой труд, имеющий награду в эти тяжелые годы войны.       Были и те, кто знал тяжесть лишений, но за дешевым не гнался. Это были те, кто знали — русские за русских, севастопольцы за Севастополь. Генерал Новиков прибыл вместе с Александром и небольшой толпой худеньких медсестер под вечер начинавшегося июля. Они вдвоем о чем-то балагурили, изредко и скудно улыбаясь под жесты объяснения, будто журили свою нелегкую в том, что не оставила их последними в очереди за героизмом. Все вокруг ужасало их не меньше, проходя мимо они не позволяли себе оглядываться совсем не потому что были решительными и бесстрашными напоказ перед тоненькими девочками, а потому что они такие же люди и боялись что вся эта кровавая натура исключит их из победной вереницы. Игра бесполезна, ее польза равна нулю и может подменить самого себя. Тогда играть не по правилам становится все легче и легче. Им теперь вдвоем придется организовать оборону города из последних сил, зная, что большая половина решающей — они, а остальные воюют на добром слове чести и любви к Севастополю. Количество сил давно решило за них. Стыдно за то, что свои грехи я хотела отдать замаливать Костинычу, потому что моя слабость гарантировала в этом успех. Я буду пользоваться тем, что уже привычно и не нуждается в проверках, ведь переломить через колено это трепетное искусство жить вопреки всему у такого дорогого сердцу капитана было для меня невозможным. Казалось, этот человек совершил прорыв: горе не сделало из него зверя, он остался самим собой, а это так сложно. Так родилась мораль, которую не примет Нойманн. Он назовет ее по-немецки дурой, а меня проституткой, которая ложится под каждого мужчину, а я буду с тупой гримасой благодарить его за сохраненную жизнь. Приевшееся клише для подстилок, у которых нет чистилища. Сначала надо было подумать о том, что все прячу я совсем не для побега, а для того чтобы Костиныч про меня лишнего не подумал, ощутить со вкусом как это греет сердце и пожалеть себя, слабую и не способную взять ответственность за другого. Я уступлю ему место, отдам ему свои подвиги если они будут, а сама уйду потому что невозможно смириться с тем, что запрещено. Я хочу узнать его слабости не для того, чтобы его убить, а для того чтобы ему помочь быть сильным. Как я могу оставить его без этой смелости бороться за жизнь детей, как я могу отрезать крылья этому доброму ангелу? Лишить его ниточки для выживания, надежды в свои собственные силы? Оставить его без каждодневной борьбы, которая делает его героем, лишить его права на то, чтобы стать победителем в большом мире над своими слабостями? Сердце плакало кровавыми слезами, становилось душно, мутило. Я должна была его сдать немцам, но попалась на чувство жалости, как в паутину. «Не пользуйся как правдой тем, чего никогда не видела. Сплетни — зло для твоего собственного опыта познать этот мир и людей». — отозвалось в моей голове и сразу навеяло то, как весенним апрельским утром Игнац стоял по пояс обнаженный и умывался, прищуриваясь от солнца. Может, Александр вовсе и не такой доблестный каким сделало его мое влюбленное сердце? Это еще дальше откинуло меня от возможности остаться здесь, тянуло туда, где меня ждут уже изученные истины, а не пугающая неизвестность. За спиной пружинисто скрипнули полы, а в вечернем свете вырос грозной высокой статуей Александр. — Неуважение к тем, кто готов нести боевой долг. Дезертирство. Что вы тут забыли? Марш на улицу. — строго осадил меня Осипенко. — Так точно, товарищ капитан… — отбросив котомку в первое попавшееся укромное место и проверив его последним внимательным взглядом, я сжалась и выскользнула под пристальным надзором Осипенко. Внутри скомканное чувство страха давило горло. — И наряд вне очереди. — громыхнул он, придерживая с долей любезности мне дверь. Когда я отдалилась к строю, послышалось снисходительное уточнение незаметно от меня: — Только позволишь думать, что вы не матрос и капитан, а вот такие вот Полина и Саша, так все и понеслось, позиции сданы, на голову и ножки свесят. А ты как дурак в тридцать два — романтика такая романтика.              Во дворике с разрушенными ступеньками, которые наверняка еще помнили наше с Костинычем примирение через душевную исповедь, выстроилась ровная шеренга, строго в армейском порядке, по росту. Никто не боялся того, как каждый раз домик трусит от бомбежки. Ленка, покосив на меня глаз, с возмущением шикнула не поворачивая головы и помахала сзади ладонью, приглашая скрасить случай опоздания за своей спиной и переждать собрание там. На одном дыхании я слушала негромкий говор Новикова, поглядывала исподлобья как он расхаживает вдоль строя, чуть хромая на одну ногу и осматривает бойцов с таким же теплым ностальгическим взглядом, какой бывает только летний закат, когда земля еще не остыла, но уже веет долгожданной прохладой. Да, он все знает про их геройство, потому что сам был такой, и оставался таким. Взгляд у него тяжелый, печально-дребезжащий и вдумчивый сразу, как у человека, долго пробывшего в сопротивлении, видевшего много, и ни на миг не задумавшегося о том, чтобы разменять стойкость на смирение. Он словно каждую секунду думает. В этих глазах столько мольбы и надежды, на лице монолитная история войны, которую знает только он. Губы у генерала опущены вниз, он давно не улыбался, все время был серьезным, и наверняка забыл как быть счастливым. Ратный труд и только, высекающий на лице морщины и какое-то зыбкое сосредоточение в виде прищуренных глаз. — Организованно, с тактикой, как и полагается. К женскому полу обращаюсь с особой просьбой: сырость не разводите, главных слушайтесь. Кто у вас тут? Капитан Александр Осипенко, капитаны первого ранга Виктор Павлович и Владимир Александрович. Вам хватит. Говорить об их важности не буду, сами все узнаете, а я просто словами бросаться не буду — в деле себя покажут чего стоят. Знаком с вами, товарищ старшина второй статьи Елена Александровна Кареева и думаю, что наше знакомство не обойдет стороной никакие подвиги. Хочется остаться при тех же впечатлениях, особенно когда бойцов на исходе. Уговаривать не намерен никого, взрослые люди, Родину уже почуяли, так что выбирайте сами. Но рекомендации дам тем, кто до победного. Вам, старшина второй статьи пока что не на Берлин, рано, а на тридцать пятую батарею. Теперь она также является местом дислокации командных пунктов Приморской армии и СОР. Надо там закрепиться основательно. Держаться будем из последних сил, хотя сколько уже на них полагается… Жениха твоего, Федора, в небо отправим. На поле аэродрома и вокруг него идут бои. А вам, товарищ капитан третьего ранга, задачу дам детский дом эвакуировать. Тихо сделать у нас это вряд ли получится, но вы постарайтесь уж как-то по божески, филигранно, ради детей, там они всякие, разные. Вы там со всем уже знакомы, трудностей не возникнет, а если и будут по части медицины, вот вам арсенал. Из штолен упасли, будут служить как новенькие. Тоже на баррикады не идите, лучше возле себя, резерв неприкосновенный сохраняйте. — Новиков поглядел на тощих медсестричек, которые жались друг к другу от свиста на улице, — эк, обсчитался помощниц! Не хватит всем, вам, Александр, лишь четыре. В то же самое мгновение я юркнула за спину Лены, распушившейся грудью от гордости. Остаться в тени было самым сильным желанием, похожим на дьявольскую плеть, которая схватила и не выпускала сердце из тисков. Я вернулась в самое начало, оглушительно падала вниз со своим ничтожным страхом маленького человека, который повинуется. Хотелось зацепиться за что-то особенное в своей жизни, что выработалось за долгое время, и составить из этого оборону. В глазах только темнело с остервенением, гулкая пустошь, незаселенная добром, ныла. Александр, спрятав руки за спиной, беспокойно рассматривал оставшееся сражаться бок о бок с ним скудное отделение, разглядывал лица с внушительным бесстрашием, но внезапно смутился, сдвинул густые, низкие брови, так, что на переносице у него выскочила коричневатая ниточка морщины. Нагнувшись в поиске интересующей его боевой единицы, Костиныч вытянул загоревшую шею и всмотрелся в пространство между Леной и Федей. Его офицерское чутье сработало идеально: девичьи глазки жалобно хлопают в ответ на холодный укор. — Из-под угла будете стрелять в таком случае, товарищ Артемьева, хорошо скрываетесь. Навыки получены не в совершенстве, потому что мало уметь, надо знать как пользоваться: применять их надо на враге, а не на тех, кто вас кормит, поит и оберегает. Вы пойдете со мной, товарищ Полина. Товарищ генерал, не стоит тревожиться, пятерых будет достаточно.       Когда генерал-лейтенант отлучился, Александр еще раз осмотрел строй и улыбнулся из последних сил, довольно облизнулся. Он положил Лене одну ладонь на плечо, а другую передал Феде. — Дело серьезное назревает. Никто не может знать вернемся ли мы живыми или нет. Я всегда говорю, что сначала слово «надо», а потом «хочу». Мы каждый день делаем выбор, и жизнь тоже, а этот ее выбор не всегда может быть в пользу нас. По такому поводу разрешаю загадать последнее желание. Только не наглейте, в пределах разумного. Из кожи лезть это на фронт. Ленка встрепенулась, словно это было дело всей ее жизни, затопталась на месте, хватая за руку горячо любимого жениха. Федя в этот раз сообразил не сразу: вздрогнул, окинул Карееву пылким взглядом, после улыбнулся одной стороной за ней несмело, предпочитая в эту секунду исполнения желаний быть ведомым. — Товарищ капитан третьего ранга! Разрешите обратиться! — Говори. — Ну вы вот осудите, а мы с Федей хотим свадьбу. По-человечески: платье там, помада, танец, картошка вареная, лук. И горько обязательно санитарным отделением! Федь, ну?! Полька, не молчи, угукни что-ли для приличия! Костиныч превратился в важного волшебника: сложил руки на груди, выпятился, его тяжелый подбородок поднялся вверх, в раздумии над исполнением прихоти обоих молодоженов он излучал трогательное родительское понимание. Он прошел через это много лет назад, былая память трогала его сердце раз за разом, отчего Александр глубоко вздохнул и потер пальцами переносицу чтобы не допустить ошибку в своих полномочиях. Смягчение имело свою причину: это было точное попадание в самое его слабое место, которое вызывало у капитана наплыв требовательных эмоций и чувств. Об этом говорили его подрагивающие веки и усиленное облизывание губ. Душещипательный вопрос об отношениях между мужчиной и женщиной, который делает Александра слабее до самой точки невозврата, но его нужно разрешить прямо сейчас, несмотря на свои острые воспоминания и забытое умение решать за двоих. Воспоминания — готовность работать с будущим. Будущее всегда тормозило почему-то. Много раз Александр был замечен в том, что обходит десятой дорогой вопрос об любовных отношениях: чурается, залазит обратно в свою ракушку и не показывается, пока не наступит простор для работы. Сделать исключение для кого-либо Осипенко не решается, с напуском строгий, с упорством спорит с судьбой. Я не должна любить, он не может. Вечные прятки от самих себя, которые только распаляют нас обоих. Снова я замечаю как Осипенко держится на грани горевания в эти самые моменты, когда борется за существование с мыслями как было бы хорошо если бы война не начиналась и Шуня была бы рядом, счастливая и сияющая. Почти как Ленка, которая успела расплыться в широкой белозубой улыбке. Тут же капитан отвернется буквально на секунду, наверняка захочет все бросить сейчас чтобы не мучиться, но утешение в самом себе затягивает с головой. Он готов быть слабым только один раз. — Полчаса вам даю, больше нельзя. Нужно успеть до восьми ровно. Идите, товарищи, идите.       С тоской в глазах капитан проводил Ленку и Федю, которые переплелись пальцами рук и бросились назад. Александр покрутил головой в разные стороны: он был в точности уверен что чего-то не достает. Когда Ленка и Федя еще не набрали темпа чтобы разбежаться и залететь в дверь, я пошла за ними следом, желая скрыться от вездесущего капитана. Сердце от чувств к нему саднило, словно от глубокого ножевого ранения. Эта грудь настоящая тюрьма для буйства разноцветных красок. Я никак не могла найти этим чувствам отдушину, чтобы их скопление не превратилось в гниющий мусор. Затоптать это разгорающееся пламя было самым правильным решением того, кто это пламя никогда не ощущал. За счет чужих этот злостный человек проверял истины жизни, чтобы самому избежать западни. Надо мной навис мутный и давящий страх — страх мучений, кары, платы. Дверь перестала поддаваться: я дергала ее со всей силы, придерживала и время от времени ковыряла ногой, пока сзади не послышался глубокий выдох где-то высоко над головой. Осипенко придерживал дверь мощью одной своей руки, ведь ему ничего не стоило создать мне эту своеобразную преграду и привлечь тем самым внимание. Капитан завис надо мной как над жертвой злостного эксперимента. От его тела исходил жар, он сверлил меня взглядом сверху-вниз неторопливо, оглядывал плечи и точечно метил, как искусствовед, самые тонкие изгибы. — Я знаю что у меня наряд вне очереди в приемной для раненных. Что-то еще? Капитан не двигался, только насмешливо хмыкнул носом: — Хорошая память — залог успеха воина. Но кое-что вам все равно не удалось запомнить. — Что? — Вальс, наше пари. Вы мне проспорили вальс не так давно, когда я вам черешню предложил. Выкинуть ее в траву было опрометчивым поступком. По-моему, вы идеально подходите на роль той самой девушки, которая может научить как удивляться самым обыкновенным прелестям, проживая их заново. Биение в висках стало тугим, вместе с этим грудь сдавило такое насыщенное ощущение тревоги. От подозрительности все тело напряглось и каждый его сантиметр на взводе для решительной схватки. Капитан своей дразнящей непредсказуемостью подкармливал в душе желание продолжения для каждой секунды, которую мы проводили вместе. — Я танцевать совсем не умею, какой вам вальс, товарищ капитан. — Самый обычный. — Вы свой рост видели? — отрезала я хмуро и без промедления воспользовавшись отпертой рукой Александра дверью, проследовала внутрь. Вот так вот, вот так, наотмашь, со всей силой, по живому, чтобы ничего не осталось. Иногда мне казалось что лучше этим чувствам к капитану все-таки дать победить, потому что кто побеждает, тому становится неинтересно. Может тогда они оставят меня. Конечно, капитану хотелось задержать меня, но осмелиться он не смог потому что делать против воли другого — насилие. Лишь опустил плечи и вдохнул воздуху во всю грудь. Оробев, он мог только соглашаться каждый раз что я одержала верх над его своенравным сердцем, поэтому бездействие позволяло ему в этом не усомниться. Он мог нагрянуть с многообещающей наглостью, но быстро потеряться в самых мелких вещах. Борозды морщин на лбу у него тогда подскакивают, ведь капитан наверняка чувствует, что на любовном фронте стремительно разжалован, а его офицерские стратегии это не больше, чем мальчишеская войнушка. И почему он позволяет мне так с ним разговаривать время от времени?       Желтоватый воротничок с черным бархатным бантиком, исписанный задорными разноцветными полосочками теперь заменил привычный потертый гюйс. Зеркало позволяло мне любоваться на плавный переход узорчатого воротничка на грудь, где платье украшено красными блестящими пуговками и ремешком на талии. Юбка обточила фигурку до рокового соблазнительного силуэта, который под черным сукном позволил себя чувствовать девушкой без порочащих изъянов. Рукава, напоминающие фонарики изящно очертили контур плеч — застывшая перед зеркалом мирская красота была здесь, в этой комнате, впорхнула в затертое пылью стекло и осталась в этом красивом, модном бардаке Лены. На полу Кареева раскинула помадки, пудру, разноцветные одежки и в отражении зеркала было видно как она беззаботно малевала на лице косметикой. Сделав круг возле себя я улыбнулась, а юбка платья от лёгкого прокручивания распахнулась и лёгкими, ажурными складочками плясала на ветру с точностью моих движений. Только босые ноги не давали красоте быть полноценной: сапоги стояли до случая, когда все уже будет кончено, а матрос будет матросом ради победы, а не ради пиршества. Руки неспешно освобождают из котомки немецкие ботиночки, которые ждут своего часа. Я разматываю желтые, мокроватые портянки с ног, которые ношу чтобы сапоги сильно не терли, и чувствую как легкость щекотит ступни. Тоненький ремешок оплетает беленькую ножку, все как у обычной обуви если бы только она была бы таковой. Эта часть меня будет с Игнацем вопреки всему, это удобство, с которым ноги ощущают свободу, но не решаются бежать пока легко. Всего лишь этот промежуток, когда можно позволить себе больше, чем обычно, но решиться на этот шаг без оглядки слишком трудно. — Не, Полька, до Берлина мне надо сто пудов. Я решила так, не сверну с пути. Вот когда я туда попаду, тогда обязательно поцелую этого Гитлера. — Лен, ты давай без глупостей здесь! Треснуть бы тебя чем-то за такие слова! Сейчас только Костиныч услышит, даст тебе затрещину ого-го! За что ж этого гада целовать, пропади он пропадом, душегуб! — ощетинилась я и на мгновение отвлеклась от своего отражения в зеркале. А Ленка в трусах и бюстгальтере из ветоши с флакончиком красной помады вертела губами, отчего щеки у нее быстро двигались. Красная помада ложилась блестящим, жирноватым слоем, а Кареева постоянно заглядывала как новый слой красуется на губах, подтирая уголки пальцем. Крайности у Ленки любимая форма жизнеутверждения, поэтому без всякого отягощающего душу смущения она продолжала: — Да ты только вникни, Поля! Вот оно оружие, — толстоватые пальцы Кареевой прокручивали помадку перед моими удивленными глазами, — чисто женское, чисто жестокое. Слышала я как-то что этот Гитлер вегетарианец. Ну, это у них в Европе замашки такие есть, они как кроли едят только траву и овощи, никакого мяса. А помада содержит животный жир. Ты только сообрази какое аккуратное преступление: я подкрадусь незаметно, поцелую его этой помадой смачно, а он как черт от креста шмыгнет, глаза у него надуются, а кожа начнет сползать, а сам он начнет шипеть и все уменьшаться и уменьшаться. Бах! А потом от него одно мокрое место останется! Со свиньей надо же по-свински, а то по-другому она не понимает, а переучивать себе дороже. — Книжная муть. — поморщилась от неприязни я. — В такое только дурак может поверить потому что с магией, вампирами и фантазией в нашем мире туго. Ты запрещенной литературы меньше читай, а то сонный паралич заработаешь. Тогда и в Берлин самостоятельно не надо: только выйдешь ночью в состоянии сна и начнешь дела творить, немцы тебя сами схватит, у них ума на это хватит. Потом ты будешь сказки про помаду его прихвостням эсесовским рассказывать, только они слушать не станут, а целовать ты их точно не захочешь. Тут и сказочки конец! — А кто слушал не молодец. Поль, дай же ты мне пофантазировать, может это у меня последнее утешение такое? А может, это не сказка? Я когда ем картошку люблю вспоминать одну фразу: «Все, что придумано нашим сознанием есть на самом деле»! Правда здорово? А вот про то, что у вас с Костинычем что-то завязалось точно уж не сказки никакие! Пронизанная током нескромного разоблачения, я метнула на Ленку презрительный взгляд. Неприкосновенность этой тайны должна обеспечить мне диверсию в хорошем качестве, но Кареева, не сведущая ничего в этом осторожном деле, позволяет себе издевательский гонор. Она знает меня слишком хорошо и дергает за нужные веревочки в самые острые минуты, чтобы я выронила из заветных душевных уголков любопытный секрет. Не согласиться с тем, что она права нет возможности, меня выдают зажженные яркой краской щеки. Это смятение далеко не безымянное. — Ч-ш-ш-ш, Лена! В книгах хотя бы обычно пишут что быть такой некультурной плохо! Я еще не успела оправиться от того случая, когда ты стравила нас с Костинычем! Ну, чисто бабья натура! — А я то чего, я ничего! Поль, да он как неживой ходит, скоро совсем почернеет. А тебя как увидел так порозовел. Я его хотела в чувство привести так, чтобы он от таких эмоций сразу ожил, только и всего! Жаль нашего капитошку то, куда без него то, рухнет вся наша медицинская лачужка. Поль, ну скажи, скажи нравится тебе капитанчик? — Ленке удается поймать мое смущение сразу, ведь зачесанная на бок челка не может скрыть эти приметы. Кареева берет от этой выгоды все, одним подскоком оказывается рядом со мной и теперь не сводит своих глаз с моего растерянного лица. — Фу, придумала слово такое противное «капитанчик». Александр Осипенко лучше. — Ладно, не мелочись ты. Костиныч. Ну, нравится? — Очень. Ноги у меня от него подкашиваются, боюсь что автомат не потяну. Сильный потому что борется за свое там, где бороться сложно. Приятно хочется ему сделать, ведь ему и так тяжело живется. А с какой стороны зайти совсем не знаю, он то чин, а я всего лишь на самой низшей ступени развития и про любовь ничего не знаю. Куда мне там до него. — А жених твой? — Ну вот так приключилось. Может, он и погиб давно. Письма уже как полгода не приходят. А мне жить надо. Ленка от счастья вся светится: это же надо внезапно на войне побывать еще и Купидоном? Это было счастье в самом чистом виде, от которого ее пухловатое лицо излучало одно только блаженство, на которое только была способна Лена. Она распахнула широко руки, приглашая присоединиться в объятья. Большие теплые руки Ленки чуть сдавливают мои плечи, а я упираюсь ей в самую грудь, покрытую карамельными веснушками. Сердце у нее бьется гулкими раскатами, напоминая принесенный с черно-синего неба гром, когда дома тепло и уютно, а разгулявшийся сырой ураган не коснется тебя и останется за стеклом в качестве красивого пейзажа. От этого становится спокойно, от рождавшегося в объятьях большого и стойкого чувства защищенности. Кареева заботливо проходит ладонью по моей спине, даря коже трепетное дружеское поглаживание. Ее понимание важно больше всего сейчас, так что я приникла к Лене и ждала пока мое переживание отзовется в ней. Переложить часть волнения — все, что нужно от этих объятий, Ленка угадала это сразу. Что-то в ней было особенное и запоминающееся, чего хотелось еще и еще. Ленка простая настолько, что в этой простоте не приходится ждать подвоха, она не считает нужным выбирать слова, поэтому выглядит забавной и неотесанной, живет на две минуты вперед и всегда остается на стороне той правды, где идти на поводу своим желаниям это причина оставаться таким молодым и безрассудным. — На один секрет меньше, ведь честно доверять друзьям секреты, да? В могилу унесу если на тридцать пятой умру, немцу не расскажу! Всякое в жизни бывает, даже такая спонтанная любовь. Вот так раз и все, ну хоть ты тресни! А хуже когда семья, куда тогда деваться. А пока Поля, я же вспомнила! Вспомнила! — Кареева ударяет ладонью себе по лбу и мчится назад, чтобы на протяжении минуты ковыряться в поиске какой-то важной для нас обоих вещи. С завороженным восхищением Ленка проносит вещичку через разбросанную кучу пожиток, на одном дыхании раскрывает ладони и дает рассмотреть мне покрытый кожей футлярчик с изобилием художественных узоров. — Помню ты мне рассказывала, что Костиныч очки свои разбил и что других таких найти не может. Очень даже хорошо, что он дал тебе футлярчик поглядеть, чем точнее цель, тем лучше исполнение. Снайперский закон! Ты говорила, что письмо в управление флотом написала, но не надеялась что кто-то его смотреть будет в такой-то кутерьме. Но знаешь, Поля, верить надо! Так счастье приближается быстрее. Генерал как приехал, так мне их передал сразу, думал я их попросила. А это твои оказывается! — Александр такой вредный, что я даже не знаю понравится ему это или нет. — я получаю в руки тот самый заветный ключ от сердца Костиныча. Я еще колебаюсь между счастьем что теперь подобраться к капитану проще и тем, как же такое чувство облегчения обманчиво. — Жениху своему тогда подаришь. Это если Костиныч чувств твоих не примет, начнет как всегда возникать и возмущаться. Обязательно должен быть план отступления, тогда оно не такое шокирующее: ты ему дружбу взамен. Дружба на фронте тоже нужна, думаю, он не откажется. — Лен, ну ты конечно придумала! Дружба с капитаном третьего ранга! Ну что это за дружба такая, а? Дружба между взрослым мужчиной и девушкой? Это фарс, где оба человека обманывают друг друга. А какая это дружба если она на обмане построена. — вспыхнула я и принялась сверлить Ленку недовольным взглядом. — Поля, чтобы брать от жизни все и радоваться, нужно делать исключения! Ну вот так, да, дружба с капитаном! В правилах, конечно, может и не прописано, а для здоровья полезно! А вообще любовь это дело тонкое. Особенно с Костинычем, он вон какой, как чайник антикварный, важничает. Тут надо уметь пользоваться тем, что природа дала. Ну, этими… как их, соблазнами всякими, помадой, глазками стрелять. У нас вон с Федей как: мы только друг друга увидели, сразу все поняли. Это вспышка такая, раз, и любовь. Вот так раз и все, ну как по маслу! Я фыркнула, повесив нерадостно голову. Ленка снова принялась за марафет, рассматривала губы, совсем забыв о том, что было секунду назад. — Глазками стрелять… Стреляет только автомат же, какие глазки, Лен. Как по маслу… Вечно ты все перевернешь — то дружба, то кулинария. Ленка в ответ только хмыкнула и подернула плечами, быстро потеряв суть диалога. Она снова привязалась к помаде огненно-красного цвета, которая напоминала ей флаг горячо любимых Советов. Две несовместимые вещи — высокие моральные вопросы с научным объяснением и Ленка — так и продолжали существовать параллельно. Зато по части украшений у нее все совершенно в порядке, поэтому стоило только намекнуть Кареевой что я собралась, она сразу начинает подсчитывать огрехи образа с видом профессионала. — Поль! Ты погляди какие трусы у меня вышли! Без таких трусов девушка в платье не девушка в платье, а грязный солдат, так что без разговоров у меня! Мои подружки должны быть как с иголочки, не то что эти глупые, пучеглазые немецкие фрау! Тем более это моя свадьба, а значит гости подчиняются моим правилам! Поэтому… Товарищ Артемьева, слушай мою команду! Трусы красивые надеть как полагается! Возражений не принимаю! — Ленка, громко продекламировав приказ, властно указывает пальцем на рукомойник. Там сероватое белье с намеком на романтичный ажур висело в ожидании примерки. Навострившись, Кареева проверяет как я послушалась ее указаний, и с цепкостью своего слуха ждет от меня шагов к рукомойнику. — Лен, вообще-то брачная ночь намечается только у тебя, у меня в планах после этого с Костинычем на эвакуацию бежать, какие мне трусы с кружевами. — остановилась я на самом выходе и лениво переметнула взгляд на даром предложенную красоту. Лена деловито причмокнула накрашенными губами, откинула золотистую косу за спину и выпятила грудь. У хорошего оппозиционера один только вид должен предупреждать о том, что сопротивление, в общем-то, дело бесполезное. В вопросах красоты не должно быть никакого проигрыша, ведь кому-то надо быть достойным самой привлекательной половины такого ужасного человечества. Ленка без боязни берет на себя еще одну должность: должность фронтовой красавицы. — Аха-ах-ах! У меня брачная ночь на тридцать пятой с этими упырями будет! Веселая ночка выдастся, ух чую! Я этим гадам в спины то пошмаляю, чтоб они повыздыхали! Помойные гитлеровские крысы! Не смеют крылья черные над Родиной летать! Не, поверь, Полька, ты меня еще поблагодаришь! Вот попомнишь мои слова, не зря все это не зря! Выполнять приказ! — преимущества этого самодельного белья спешно увеличивались когда Ленка кружила, не впуская в мое сердце не единого противоречия. Она рассказывала мне про качество ткани, про кружева и их особенности, невпопад к этому добавляла что-то про убийственную силу красоты и немцев, которые к этой самой красоте в виде трусов не имели никакого отношения. Про поделки с родной Волги Ленка не рассказывает, а про саму Волгу говорила за много месяце войны всего пару раз: трогательно и быстро. То ли всему виной форсирование Волги и наступление на Калинин, то ли Ленкина привычка держать все семейные переживания глубоко в себе, чтобы не усугублять положение и без того нерадостного отделения. — Есть выполнять приказ, товарищ старшина второй статьи… — грустно ответила я. Еще немного поколебавшись для вида неприступной барышни со своими независимыми помыслами, мои руки под юбкой легко стянули грубую сатиновую ткань с бедер.       Я даже не заметила как Ленка успела сделать все без своего привычного метания туда-сюда. Свадьбу отмечали в прихожей, потому что все помещения были заняты под лечение. Никто не боялся что дом могут рвануть, просто жили здесь и сейчас. Лена засела на деревянной скамейке на коленях у Феди, стараясь не обращать внимание что места мало, и оправдывать себя тем, что сближение обоих в этот момент нужно как никогда. Почти за год войны люди привыкли сживаться с недостатками так, что они воспринимались как неизбежное исключение и позволяли адаптации предлагать все лучшие способы мириться. Иногда неудобства приносили даже пользу, иногда их попросту не замечали. Мой конфуз тоже был неудобством: спрятавшись за дверью, я украдкой заглядывала на Костиныча, ощущая как от этого сердце сладко тяжелеет, а ноги млеют. Сейчас Александр был похож на немца: чистый, аккуратно причесанный, с ним не сравнится ни один самый знатный сердцеед. Горбинка на его носу придавала ему томительной аристократичности, которая завоёвывала сердце, аккуратно выбритое лицо приобрело здоровый розовый блеск. Он весь тонкий и красивый что хочется немедленно нарушить эту красоту — укусить его или сжать со всей силой. Тремор захватил все тело и заставил еще дольше тесниться около входа. Решиться показаться в таком виде было ровно издевательством над этим жестоким временем, поэтому я ждала пока угомонится совесть и позволит мне сделать три спасительных шага вперёд навстречу последней радости. Искушение сдавливало сердце в тиски. Лена уже балагурила, звенели стаканы, кто-то перебирал едва умело струны гитарки под торжественную возню и казалось что напор войны ослабел, сама она замерла на входе, не решается наступить, и рассматривает эту свадебную сцену и как просто быть неуловимо счастливым, русским человеком. Виновница торжества повертелась на коленях Феди, словно стараясь успокоиться. Ей нельзя быть просто на одном месте, ей нужно быть и тут, и там, искать, бежать, хватать, драться. Иначе это не Ленка, а подобие живого существа, претендующего на самую харизматичную натуру отделения. — Ну где там Полька то, чего она там застряла! Чи она там уже с немцами прямо в платье колотится?! Пойду проверю, а вы, товарищ капитан, по хозяйству тут! — Ленка резво встала, потянула за собой небрежно сшитый из белого мешка подол платья и шумно последовала прочь. Охваченная тревогой, я прижалась к стене. На тоненькую материю платья просочился пот. Не секунды нельзя было потратить на то, чтобы придумать как лучше избежать знакомства с очередным разоблачение от Ленки. Прелесть от картин танца с Александром побеждала, хотелось задержать дыхание и нырнуть в эту пучину чувств если суждено от них погибнуть. Тяжелые шаги Ленки все приближались и приближались, пока ее напудренный нос не показался прямо передо мной. Она расплылась в улыбке, отлично сыграв разоблачение. — Полька! Чего стоишь как неродная, а ну давай быстро к столу, ишь, посинела аж от страха! Такое платье, ой-ей, и не выгулять, на параде в честь победы на руках тебя понесут! Товарищ капитан, а ну гляньте! Кареева схватила меня за руку и потянула за собой. Праздничное событие должно нравиться всем в таком же размере, как и Лене, и нисколько меньше. Эгоизм Кареевой сделал свое дело: я стояла посреди маленькой прихожей с выражением чрезвычайного замешательства и за спиной ковыряла палец надеясь о том, что это вредное действие может отвлечь меня от такого быстрого позора.       В Александра словно выстрелили: он выронил на стол перочинный ножичек и точно перед самим Сталиным выпрямился в полной боевой готовности. Неподдельное, какое-то детское изумление, при котором сознание притупляется и перестает выполнять свою задачу с точностью сейчас Можно только надеяться что это даст волю телу, которое так ждет решительного поступка. Его щеки тут же осветила розоватая краска, он даже не успел обратить внимание на свою неуклюжесть и замаскировать ее передо мной улыбкой. Обоюдное смущение позволило нам быстро раскрепоститься и оставаться наравне друг с другом, чего томительно ожидало сердце. Словно в тумане капитан приближался ко мне, упражняя самообладание чтобы оставаться для всех таким же строгим начальником. От Костиныча пахло все теми же микстурами, они въелись в его оставшийся гардероб и напоминали мятный запах, от которого стоял холодок в носу. Осипенко мягко улыбнулся мне, отчего от его глаз разбежались по лицу мелкие морщинки. Закрывая от Лены, Феди, новобранцев-медсестричек Катюши и Оли меня спиной, он тихо спросил гулким басом: — Как же мне бы не хотелось быть официальным сейчас! Давайте на «ты»! Александр мастерски сократил дистанцию между нами. Сделав это первым, без моего разрешения, он приступал к тому, чтобы взять меня за руку и еще раз убедиться как контраст размеров этих частей тела приводит его в восторг. Каждый раз его пронзала вспышка, из-за нее он легко сдавливал мои ладони в своих, точно выпустить их ему стоило большого труда. Выбирая позицию к танцу, он продолжал: — Прошу прощения, но, кажется, тебе придется уступить и еще раз выполнить мои приказы. Вальс — окно в мир тонкого романтического искусства. Это вам не яблочко матросское плясать. Важно отметить, что ведущий партнер в подавляющем большинстве — мужчина, поэтому ведущий располагает свою правую руку к левой руке партнерши. Ведомый стоит с небольшим смещением вправо. Далее, ведомый вправе расположить правую руку на верхней части лопатки ведомого. А ты должна положить свою левую руку на мое предплечье. Все верно, Полина! Стоит предупредить что стоит держать локти на уровне плеч, а это возможно только лишь при прямой спине. И постарайся не зажимать колени. Капитан руководил моими движениями с уверенностью и не забывал заглянуть мне в глаза, чтобы контакт не оборвался на его монологе просто так. Теперь ожидание оправдано. Капитанские ладони стали чересчур горячими едва получили право держать мои пальцы столько, сколько пожелает их внезапно добродушный хозяин. Приступить к танцу можно было лишь после того как мы обменялись волнительными взглядами, а Костиныч опустил голову, посмотрел на ноги и облизнул губы. Теперь все зависит от движений, которые тоже нуждаются в внимательном разучивании: — Мой шаг вперед с левой, внимание, с левой ноги. Не переживай так, я не наступлю тебе на ногу! Из-за этого происходит нежелательное напряжение. Я шагаю правой ногой диагонально. А ты, соответственно, с правой ноги, левую диагонально. Все противоположно мне. Первые шаги самые большие, другие чуть меньше. Еще один шаг и ноги вместе. Я делаю шаг назад с правой ноги, ты с левой соответственно. Диагональный шаг с левой ноги чтобы расположить наши ноги на ширине плеч от меня, а тебе потребуется всего немного: диагональный шаг с левой ноги. Я приставляю правую ногу к левой так, чтобы обе стопы были вместе. — Александр изучает мой каждый шаг, каждое его действие плавное и мягкое, чтобы не нарушить этот выстраивающийся медленно темп, когда оба тела узнают друг друга. Я не знала каково сейчас выражение его лица, но одно знала точно: быть моим учителем — дело особенной важности. — А теперь приготовься! Искусство должно быть искусством до конца, должно вызывать ответ, поэтому простота никого не удивляет и не заставляет остановиться и рассмотреть поближе. Позволь твою правую руку. Я приподнимаю ее над головой, а ты выполняешь небольшое вращение по часовой стрелке. Твое платье сегодня просто поражает воображение поэтому мы должны сделать его частью нашего танца чтобы не растерять красоту попусту. Предлагаю тебе взять его подол в руку, а с правой ноги сделать шаг ко мне и приподнять руки. Давай попробуем под счет. Раз. Два. Три. Удивительно! Затем выполним тоже движение только с левой ноги. — Если врачи когда-нибудь изобретут методику лечения одним видом грациозного вальса, исполняемого такими талантливыми кадрами, то я боюсь предположить, что больницы потеряют свой доход, а люди будут быстро и успешно лечиться только в учреждениях культуры. — Хорошие вещи вдохновляют на гениальные идеи потому это так ценно. — капитан наверняка сам сбился со счета тех раз, когда он выдавал на своем лице эту застенчивую полуулыбку. Тогда его влажные от облизываний губы становились розовыми и блестели как атласный лоскуток. Все открыто, поэтому прятаться лицами бесполезно. Сделать шаг это всегда знать о препятствиях. Обаятельность в этом мужчине становится все более навязчивой так, что посмотрев в любое место в коридоре не поможет избавиться от дуэта этих карих бездн, манящих своей терпкостью все дальше и дальше. Куда заведет этот путь и станет ли он последним? Под легким ощущением окутывания теплых рук Александра до слуха доходит как Ленка вскакивает со скамьи, Федя не может ей возразить и несется вслед чтобы в кладовке раздобыть патефон. Ленка шуршит пластинками и перекладывает один плоский круг на другой в поиске нужной композиции. Выслужиться перед искусством ей тоже очень нужно. Кареева облизала мизинец и опустилась к стальной игле патефона. Пощупав ее, она зацепилась за ручку чтобы завести хрипящий инструмент. Тот в ответ на настройку задребезжал и звякнул. Пластинка плавно накрыла ложе, совершила круг, и после того как Лена поставила иглу под нужным углом, обрывками выдала знакомую мелодию.       Пауза между нашим танцем внезапно растворилась. Музыка дала волю новым движениям и Александр снова коснулся моей ладони. Сердце заволокло трепетом. Ленка пристроилась к Феде, Оля и Катюша, хихикая, выбирали кто из них будет джентльменом, а кто — дамой для танца. — Не забудь: скользящий легкий шаг, максимальная грациозность и внимание к счету раз-два-три.       Богатая оттенками человеческого виртуоза музыка вальса плыла между нашими телами. Шлейф этого тонкого, волнительного великолепия заставляет быть счастливой так, что война становится эпизодом. То сладкая нота перекликнется с рычащей, то широта мелодии снова нагрянет в этот затхлый коридорчик и вытеснит мучительную хандру. Все это, что проходит через уши и попадает в сердце и сознание, напоминает что человечество кроме греха может создавать ни с чем не сравнимое искусство, поэтому Бог разрешает этому человечеству существовать на Земле. Позволяет революцию нравов и бесконечное развитие, потому что его создание такое несовершенное, словно он сам долго думал и в конце концов произвел что было вместе с любовью, ненавистью и жаждой жить. Каждый распоряжается этим по-разному.       Александр рассматривает мои руки в танце, льнет своими ладонями к моим. Эти прикосновения всего лишь просьба о том, чтобы я приняла себя такой какая есть. Я чувствую их сначала сердцем, а потом всем телом, стараясь понять почему так приятно получить то, что так долго хотелось. Так легко следовать тому, что не знаешь, чтобы найти в этом себя, и так дорого в этой войне жить и чувствовать, жить и не бояться что твоим чувствам грозит полное уничтожение. Дышать полной грудью и соглашаться с тем, что самое дорогое уже получено. Немцы охотятся вот на это: на эти взгляды, на эти прикосновения, которые делают людей единой частью победы. Их жизнь всего лишь фикция, они достойны только существования точно зомбированные манией пропаганды черти. Они проживают жизнь вождя, поэтому он кажется бессмертным. Девять ли у него жизней и становится ли он сразу на ноги когда падает? Он необыкновенно могуч, подчиняет и разрушает, нагоняя страх. Тот, кто его не видит придумывает о нем страшный легенды, а кому удалось столкнуться с ним хотя бы косвенно теряет человеческий облик. Одноликие, его люди пытаются подчинить себе все. Они покушаются на жизни, а жизнь несут чувства. Равнодушие это смерть, это серое гниение, тот самый бесконечный самотёк, рождающий бездарей и грешников. Только вещи может быть равнодушно что с ней будет. Как я примкнула к рядам злодеев? Просьба хорошей жизни без особых усилий слишком заманчивая вещь. Западня на уровне людских слабостей, а коты для попавшейся добычи самые прожорливые. Они разрушают внутреннюю организацию, и сами руководят тем, что тебе важнее. Пока слабеешь это кажется всего лишь нужной помощью от обходительных злыдней, а потом, упав на ноги, без их помощи подняться нельзя, а всякое спасение заставляет серьезно задуматься зачем человеку падать так низко. Поиск защиты и понимания может быть опасным, когда в душе нет ничего действительно важного, под предлогом быстрой наживы люди теряются. Они теряются как обычные вещи, безымянные, нужные только когда надо. Их берут в оборот злыдни, которые потерялись, однако так же смело воображают что цельны. Самое плохое чувство во мне это Игнац, паразитирующая болезнь, ведь он вырывает с корнем все хорошее, превращая это в слабости, позволяя плохому взять верх. Плохое стало физической силой, ведь человека убить можно одной лишь пулей и он разложится через несколько лет вместе со своими былыми чувствами, а оружие расковырять труднее, в земле вместе с ржавчиной оно лежит дольше. Александр неотрывно смотрит на меня. Разница в росте заставляет меня подскакивать на носочках вверх, смазывая точность движений. Осипенко прощает эти казусы, расплывается в улыбке. Близость друг друга дарила телу невероятную легкость: каждая его часть стала единой частью вальса, доверялась партнеру всецело, впервые так отчетливо не боясь удара. Открыть себя бывает сложно, но один элемент складывается с другим — у Александра теперь есть надёжный тыл. Это чувство для того чтобы бежать и безудержно смеяться, чтобы воскреснуть и получить мудрость, это как ушат холодной воды в зной, это чувство когда идёшь в темноте наощупь и только сама знаешь, что свет загорится во что бы то ни стало, потому что на твою защиту встал сам Бог. Время растворяется когда Александр притягивает меня к себе и опаляет своим жарким дыханием лицо. Вместе с временем улетучиваются пределы, отчего тело нечаянно тяжелеет, а сознание надеется выйти живым после этой слабости. Самовольство ему так шло, ведь он капитан, а я всего лишь в его подчинении. Простая девичья слабость и ее так хотелось попробовать. Проигрыш тем приятнее, чем ближе Осипенко ко мне. Лица плывут навстречу друг другу, их не потревожит ничто, пока эти чувства властвуют над всеми постоянными величинами мира. Перевернуть эту страницу, мы все ещё ждём, непокорные читатели собственной судьбы, и сгораем до тла от смертельного душевного пожара. — Приехал, приехал!!! Только Ленка величина, к сожалению, не постоянная. Лена это пульс жизни, что замерла на кончиках наших губ которым так и не удалось слиться. Танец она закончила раньше всех, Федя все еще держал ее в своих руках и целовал короткими прикосновениями губ в щеку, но она выпорхнула из его рук чтобы подбежать к окну и помахать какой-то внезапно нагрянувшей фигуре. Можно ей или нельзя видеть это скромное пиршество, на самом деле являющемся прощанием перед боем, сложно было сказать. Катюша и Оля постепенно замолкали вместе со своим «горько» и хмурились. Вся компания замерла в ожидании удара, к которому никто не был готов. Выполнить боевой долг с наскока для советского бойца не столько задача, сколько прямая ответственность в критический момент. — Что случилось? Кто там? — руки Александра тяжелеют в знак протеста и его объятья становятся жестче. — Да жених твой, вон, рукой машет, зовет тебя! — подскакивает Лена наслаждаясь тем, что в этот день любовные вопросы требуют ее вмешательства. Приветливый незнакомец вернул сознанию трезвости. Ноги тверже стояли на земле, воздушная легкость улетучивалась в воронку испуга, открывшуюся под ребрами. Последний взгляд я кинула в сторону Осипенко чтобы безмолвно поблагодарить его за эту большую сказку, которую он с талантом поместил в несколько минут. Прожить их в такой манящей Но он не спешил его по первому сигналу словить. Осунувшийся Александр закусил губу. Под глазами у него выступила чернота, а уголки рта опустились вниз, горечь разбросала на лице свои признаки — морщины. Он позволил себе больше и снова забыл про цену, падать вниз оказалось больнее, чем могло показаться сразу. Попавший в западню собственного воображения, он старался держаться и снова выиграть потому что этого требовало звание капитана третьего ранга. Позволить себе расплакаться когда на душе от жестокого маневра скребут кошки — весьма человеческая стратегия, но любовь это война не меньше нынешней. Он остался ни с чем, большой выигрыш принадлежит ему только в мечтах. Наверняка прокручивая проклятую пластину со своим одиночеством, он теперь не торопился избавиться от него. Если жизнь толкает на смирение, то на него, в конце концов, находятся силы согласиться. С досадой капитан оскалился, схватил со стола стакан и залив в него мутной водки резко опустошил одним запрокидыванием головы назад. Он заметил, что я надела колечко и раздосадованный еще больше не мог ни на что рассчитывать. Я опять проиграла. Расправившись с закуской, Осипенко бесстрастно, большими шагами вышел из коридора, дав понять изумленным гостям что здесь ему делать нечего.       За дверью стоял Отто, переодетый в русскую форму, от которой пахло землей и кровью. В его руках находились какие-то листочки и карандаш, отчего я подумала что он здесь совсем не просто так и эта русская форма одета не от собственного желания немца. Рабочий грим, похожий на почерк Нойманна, который наверняка знает где я, но его лисьи повадки делают его аккуратистом чтобы не распугать красноармейцев рядом со мной. Уповать на то, что недалекий Отто останется таким же было необходимо чтобы сердце так не сжималось от страха. Его простота сделает так, что обвести вокруг пальца даже понравится Отто. Я помню, что у меня все еще есть уговор с Костинычем по всей этой лживой истории с тифозной девочкой. Я должна была сыграть эту правдоподобную сцену перед всеми: понеслась за медикаментами от начмеда, неловко улыбнувшись: — Передаст девочке с подполья медикаменты! Это самое лучшее время. — Wie viele Kommunisten gibt es dort? — строго начал Отто, готовясь записать сведения в листок карандашом. Поглядывая за дверью, из которой патефон продолжал крутить музыку, он ждал моего ответа. По всей видимости, старый немецкий знакомый возглавлял перепись населения города, поэтому с зоркостью наблюдал своими большими круглыми глазами за дверью, вслушивался чтобы ничего не упустить. Как же хорошо что он слишком глуп, чтобы полезть вперед и разнести к чертям собачьим эту русскую конуру. Но все равно замешательство обречет жизни краснофлотцев и одного горячо любимого Александра на гибель, поэтому решаться нужно прямо сейчас. Ломаный немецкий ради спасения, обман ради самого честного. Бороться ради этого чувства, ради того, чтобы Ленка еще раз пошутила, ради Катюши и Оли, которые так хотят Если Отто обо всем узнает от пылающих щек, то разразится самая настоящая буря, где чувства будут унижены, а полюбившихся боевых товарищей не станет. Немецкие ботиночки состарятся и сотрутся, вспомнить про них вряд ли придется когда придет другая пара, а вот эти лица, настоящие, любимые… Сейчас я ради них, сейчас я за них. — Еins. Еr schreit, weil er kontugiert ist. Еr hört Musik, weil es ihm schlecht geht. Еr ist nicht gefährlich. Ich werde ihn bald töten, weil er nutzlos ist. — Warum haben Sie das Kleid angezogen? Wie verhält es sich mit der Krankheit eines Kommunisten? — Überhaupt nicht, ich feiere den Fall von Sewastopol! Ich habe so lange darauf gewartet! — играя веселую роль сквозь закипающий ужас, пританцовывала я вокруг немца чтобы отвлечь от хищного выжидания когда же дверь наградит его честью терпеливого охотника. На лице Отто выплыла улыбка, похожая на полное согласие со всем и сейчас он без всякой осмотрительности опять превратился в пучеглазого дурачка. Хоть он, как любой немец в эти года, не признавал себя обычным человеком, но быстро попался на женский шарм, заглотив его целиком. Разрешив себе полюбоваться моим платьем и ко всему этому чуть посмущаться, не зная что обычно делают с такой красотой, он протянул мне четырехугольное письмо, помеченное орлом Рейха, с жалобой пояснил: — Der Brief verzögerte sich, weil wir es nicht rechtzeitig senden konnten.

Ignaz Neumann Sewastopol, 27. 06. 42

Уважаемая фрау Паулин Нойманн!

Как хорошо снова подумать о тебе и поздравить тебя с приближающейся победой на столь прекрасном уголке нашей необъятной земли! Мои большие дела сейчас прославляют Германию, а ты, надеюсь, достойно носишь мою фамилию. Я пишу потому что не в состоянии сейчас отправиться к тебе и разведать как обстоят твои дела. Я не люблю говорить «если бы», потому что это заставляет думать что я не добился чего-то важного. Но не в этом случае, потому что Ева не так давно пошла на поправку. Нет, гауптману так и не удалось привезти врача для нее из Германии, но он нашел неплохого немецкого хирурга, который позволил Еве продержаться дольше. Предваряю твой вопрос: почему же ты все еще на задании? Жизнь славится своей непредсказуемостью и заставляет быть всегда начеку. Держать руку на пульсе — признак умного человека. В середине июня Ева подхватила болезнь, которая, к сожалению, способствовала ослаблению ее маленького организма. Совершенная работа нашего отзывчивого врача (которого, кстати, убили ваши звери), сошла на «нет», ранение в связи с болезнью снова обострилось. За гауптманом охотится краснофлотец, некая Елена Кареева, поэтому он лишился возможности искать в короткие сроки врача. Краснофлотец Кареева хорошо известна в Севастополе, факт того, что бойцов становится все меньше должен помочь тебе в нахождении ее координат с последующим сообщением в службу Вермахта. Это становится одной из важных задач, потому что такие Untermenschen, позволяющие себе покушение на немецких офицеров, достойны только того чтобы их самих мучали и сжигали. Они же как собаки не понимают ничего до того самого момента, пока их хорошенько не удавишь. Для перехода к следующему пункту письма советую тебе почитать «Mein Kampf». «Никого не любить — это величайший дар, делающий тебя непобедимым, т.к. никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли». Воин-ариец не нуждается в напоминаниях, ведь все вокруг него не трещащие будильники, а такие же доблестные воины, у которых светлый ум и память. Детский врач, которого следовало найти, должен быть доставлен тобой в штаб Вермахта ровно в 5 часов утра 3 июня 1942 года, иначе за смерть офицерской дочери тебе придется отдать себя так и не получив все заработанные регалии и благодатную жизнь. Человеческий мозг приучен к выгоде за любое действие, это своеобразный полезный «отдых» от мыслительной работы.

Heil Hitler!

Отто был безразличен к содержимому письма, поэтому не обратил внимание на мое поникшее выражение лица, а только разглядывал платье словно каждый раз находил в нем что-то новое. Под письмом была немецкая шоколадка, эти порции сладкого удовольствия были унизительными, но у простого человека нет большего удовольствия, чем вкусная еда. Я пожала губами и поправила вспотевшую от волнения челку. В груди поселилась крепкая теснота. Игнац продолжал свою игру, выдергивал полезные козыри и двигался к победе. Птице высокого полета нужно пространство чтобы расправить крылья, а это пространство занимают такие простые люди, как я. Их жизнь это работа, в которой они живут, исповедываются, рождаются и умирают. Нойманн давно вынул все ключи из замков и читал меня как раскрытую книгу. Чувства принесли мне сильную боль впервые, такие изменчивые и непохожие друг на друга. Всему виной Александр? Отто сбил ход мыслей, закончил любоваться и толкнул меня за плечи назад. Из его рук виден был фотоаппарат. — Lass mich ein Foto von dir für den Ignaz machen! Er liebt Mädchen in Kleidern sehr! Руководя рукой, Отто просил меня принять различный позы. Он перескакивал с места на место, присаживался, играя с ракурсом. Эстет Нойманн очень требователен, поэтому беготня была оправдана. Внезапно рука судьбы разворошила приближающуюся к идеалу картину: дверь протяжно проскрипела и из нее высунулось круглощекое лицо Ленки, которая принялась с увлечением поглощать картину воссоединения псевдовлюбленных. Ее передовое любопытство сейчас могло дорогого стоить, но Ленка, отменный снайпер, с математикой в ладах, поэтому без зазрения совести подглядывала. Отто всполошился: его глазу удалось поймать необходимое шевеление. Заприметив это, он запустил руку за спину и щелкнул пистолетом. Ничего не подозревающая Кареева с умилением посмеивалась, пока рука Отто еще раз предупредительно дрогнула, поднимаясь вверх. Ленку я любила за все то, что никогда бы не назвала хорошим. Спасение этой светловолосой егозы заставило сделать шаг назад, шаркнуть ногой по камню и подбить его под каблук чтобы от одного шага вперед упасть прямо фрицу в лицо, соприкоснувшись с ним губами. В это время я раскрыла его сухую ладонь, делая вид, что что-то вкладываю в нее. Такой маневр будет похож на сцену расчувствовавшихся любовников, которые вот-вот расстанутся, а на Ленку одна надежда что она воспользуется своей совестью по назначению и исчезнет чтобы не смущать трогательное сближение. Дверь скрипнула и зритель исчез, унеся с собой спасение. Подручное средство охмурило Отто: губы у него остались каменными, не подчинились игрушечной страсти, он так ничего и не понял, только выпучил глаза и тявкнул: «Was»?После этого ловкого «удара» в голову, прошлое движение за дверью показалось ему миражом отчего он вскинул брови, хмыкнул и ушел.       Потрясенная до глубины души я вытерла губы рукавом. На обратном пути я выкинула все медикаменты в большой куст, чтобы вся сцена с передачей была правдоподобной. Меня ничего не связывало с этой историей. Впереди была только Ева. Терпкая горечь с трудом исчезла. Увидев Ленку, которая уплетала какой-то морковный салат с железной тарелки и тараторила Феде в ухо пропагандистские лозунги пока ненавистника их, Костиныча, не было рядом, я ощутила легкость. Я огородила ее сердце от коварной свистящей пули и ничего не хотела взамен. Все просто: только чтобы Ленка жила и на ее шее от песни «Вставай, страна огромная» набухала синяя толстая венка, в которой течет неизменная русская кровь, только чтобы она с прогоркшим маслом в салате загадывала прибаутки и всегда была талантливой швеей. Жизнь Лены это вычурный феномен, который так дорог моему сердцу. Никакая она не унтерменш, а волжская колхозница с нескончаемым энтузиазмом и жаждой жизни, которая побеждает. «Смерть оккупантам» вместо «приятного аппетита», «мы — за Сталина и победу Союза!» вместо «спасибо» и дальше всегда идет номер самой вредной ленкиной привычки: облизывать тарелки после еды. Кареева причмокнула губами и вытерла влажные щеки рукавом, сверкнув глазами с азартом: — Полька, ну жених у тебя красавчик! На немца что-то подкашивает, но это голова моя дурная, совсем уже ничего не варит! Коммунист же да, Советы превыше всего? Я уже вижу что у вас все хорошо будет, я ж снайпер, у меня глаз вообще золотой! Ух, ты только на свадьбу то позови, я еще и платье тебе состряпаю! Задерживаться здесь надолго я не стала даже под наркозом ленкиных очередных уговоров. Она хватала тарелки вразнобой, словно на столе был такой большой выбор съестного, тыкала мне ими в нос, приговаривала: — А картошечку за Сталина? Вот еще лепешки из очисток и лебеды! Эх, товарищ Артемьева, флот на вас теперь в обиде! Ик! Ну, как хочешь, а я теперь в контрах с тобой! — и сама спешит поживиться оставшимися харчами и потискать за щеки Федю, который никак не может словить эту неугомонную вертихвостку. Он все больше ощущал себя здесь не главным героем, а гостем, который пришел разбавить количество живых и скрасить свой вечер потому что война уже надоела. — А ты что думала, Лен! Конечно коммунист, видишь, обирает немцев до самых мелочей. Победу приближает. Я передала ему лекарства и получила даже письмо, что с девочкой все хорошо! Ты же видела, как я его читала?! — на праздничный стол полетела немецкая шоколадка Игнаца, а я потеряв интерес к тому, как впечатленная Ленка заверещала и забегала как черт от креста, хотела только одного: найти Александра. Позже в коридоре запахло гарью.       Если он уйдет навсегда, тогда сердце отправит меня на поиски в далекое небытие. Оно ведь так хотело еще этих пленительных моментов наслаждения рядом с ним, я летела по коридору, не чувствуя ног и болея этой странной любовью. У нее нет начала и конца, она подстерегла, как самый страшный зверь, охватила меня, не давая передышки побеждала, толкая все вперед и вперед, на штык острых эмоций. Покалывание в кончиках пальцев и холод в животе — это все для того, чтобы продолжать бояться потерять этого человека и с этим чувством оберегать его образ в своем сердце. Игнац снова делил все напополам чтобы взять себе больший кусок, а проигравшему оставить меньший и кичиться тем, что он все же что-то оставил, а не жестоко обделил. Эта призрачная справедливость возмущала, а ему делала одолжение. Нойманн неспроста послал мне это письмо именно тогда, когда Александр и я были вместе. Отто играет под его дудку, поэтому запросто мог соврать что заднее число и его опоздание самая веская причина испортить минуту нашего единения. Я неслась к нему с вдохновением, ожидая что минута вдвоем, на которую было так много надежд, облегчит образовавшийся шаткий недуг недопонимания. Звук моих шагов по коридору, скорее всего, был Александру очень знаком, поэтому капитан выдал себя тем, что замедлился в подготовке к боевому выходу и на какую-то долю секунды замер. Прикосновением пальцев я открыла дверь и заметила как Осипенко собирает боевой арсенал с подоконника и старается себя перебороть, нарочито не замечая моего присутствия. Напускная холодность у него не получается когда он понимает что так продолжаться не может, его душевный тремор берет верх над этим запугивающим безразличием. — Дырку проглядишь, Артемьева. — строптивый Александр отвечает с издевательской усмешкой, оставаясь стоять ко мне спиной. Облокотившись плечом об стену, я прижалась головой к дверному проему, излучая на Александра уверенное спокойствие. Хотелось поскорее узнать чье же чувство будет в победителях. Я хотела ему все сказать, оправдаться и получить то самое, которое промелькнуло когда мы танцевали вальс. — Письмо прислала мать девочки с тифом… Она идет на поправку, но ей все равно нужны твои лекарства. Когда я стала для тебя таким уничтожающим оружием, которое действует словами? Александр глядел мимо меня, не в силах угадать что эта детская игра так дразнит. Она управляет нами через тончайшие ниточки души, делая уязвимыми перед друг другом. Кровь от нее начинает закипать, хочется броситься к нему и развенчать эту фальшивую роль. Он хотел вывернуть присутствие во вред мне, брал длинными ладонями ампулы и бинты и путался в своем медицинском снаряжении, даже плевался сгоряча. Променять свою рабочую меткость на шаги в вальсе и забить им всю голову перед ответственным делом — наш общий крест с ним, даже если мы такие разные. В сердце полыхала благодарность за это насыщение счастьем, в руках я крутила очки и с неохотой признавала что каждая картина предложения капитану этого изящного подарка делала меня совершенной дурой. С какой стороны не зайдешь чтобы сделать лучше, все затягивает головокружительная воронка подрагивающих рук и горящих от смущения щек. — За девочку рад. Люди должны что-то давать друг другу, иначе нету смысла… Тебе в благодарность за вальс. — задержав дыхание, я вытянула руку с футлярчиком перед собой, а Костиныч в ответ бросил изнуренный взгляд из-под подпрыгнувших бровей. Все это выглядело как плохо поставленный спектакль вместе с плохими декорациями и отвратительными ролями. — Физическая форма вознаграждения? Какая у тебя забитая голова… Люди теперь думают о том, что за счастье надо платить: дорого, шикарно. Как же они не правы, как же долго им придется привыкать к тому, что все хорошее может быть без подвоха. Много отнимает эта война у человеческой души, делая ее абсолютно безжизненной. Светлый ум — превыше всего. Не надо ко мне как к купцу относиться, претит же! Ты сама же меня потом бояться будешь, будешь думать что я не только ябеда, а еще и взяточник. Откупаться не стоит, я не требую ничего за этот вальс даже если так кажется. Остановимся на том, что каждый из нас доставил удовольствие своей компанией и этого будет достаточно. Силы моего зрения вполне хватает чтобы заметить что у тебя есть жених, поэтому не нужно торговаться очками. Очень лестно собрать вокруг кучку фаворитов и менять их время от времени: когда один в бою, крутить с другим. Талант, ничего не скажешь, у вас его много. — Жалость к себе из-за смещения конкурентами в списке? Неужели шансы на победу стали такими же призрачными, как тот самый тип, подглядывающий за мной обнаженной возле зеркала? — ущипнула я капитана за больное место. А он не повелся, франт! Невозмутимость и бесстрашие Александра слились воедино, чтобы не дать выступить на лице ни капле сомнения в том, что все это никак не относится к нему. Совсем нет больных мест, как же это привлекает! Он продолжал отсутствовать, пошуршал рукой в кармане брюк, перекинулся оттуда похлопываниями ладоней по нагрудным кармашкам синей капитанского кителя. Согнув правую руку в локте и приподняв ее, он со священным трепетом повязал на предплечье знаменитую повязку, на которой блеснули яркими ниточками детские благодарности: вышитое солнышко и цветок. Все прошлое с капитаном пронеслось мимо меня стремительно, теперь казалось что я познакомилась с ним снова, увидев этот занимательный талисман. Осипенко пришел в мое сердце новый, не такой, как рассказывал Игнац, а такой, о котором рассказывала сестра убитого Пети. Капитан одернул форму, покачал головой и повел плечами, прибавляя себе уверенности для важной операции. Благословения он не просил когда оказался рядом со мной, исподлобья бросил из своих черноватых, прищуренных глаз залп молний. Александр обдал мое лицо волной теплого дыхания из раздувающихся ноздрей, держа руки в кулаке на ремне медицинской сумки чтобы не давать повода раскрепоститься и разрешить себе остановить его многозначительным прикосновением. Он решил действовать наверняка. — Да, жалость к себе. Самая настоящая. Потому что я держусь на волоске от совершения еще одного греха, а то, что я еще не сорвался позволяет мне чувствовать себя в ясном сознании. Или, по-крайней мере, мужчиной, отдающим себе отчет что прелюбодеяние — такое паскудство. Ты меня в это все не ввязывай! Не ввязывай, сказал! Отказ в чем-то держит человеческий вид в приличном состоянии, ведь реанимировать его так сложно. Советую придерживаться такого весьма популярного мнения, товарищ Артемьева. И не опаздывай больше, потому что заставлять ждать людей старше возрастом и рангом — дело неблагородное. — Не пойду никуда. — я не позволяла Костинычу уйти просто так, хотела от него реакции, смелого напора, на которое он был способен в моих мечтаниях. Александр остановился на секунду и не поворачивая головы, произнес: — Мой порванный рапорт на твое разжалование заставил поверить что ты выше этой дурацкой женской глупости. Может, я сам для себя так решил, чтобы верить в хоть кого-то, а не только в себя. Поговорка о том, что у плохого солдата перед боем всегда понос начинается не должна иметь ничего общего с тобой. Будь же ты человеком! Сказано-сделано! Заглавная буква душевных терзаний под именем Александр Осипенко, надел фуражку, перебросил через плечо ремень походной сумки и документами, вышел на своих прямых и длинных ногах, оставив меня наедине с размышлениями. Его внимание теперь всегда будет таким одноразовым. Между нами нависла мгла, вернувшая служебные отношения в прежнее русло. Минуты вальса запутались в сознании и померкли, сделав ошибку из нас вместо учтивых партнеров. Еще недавно все эти ликующие на высоте чувства казались чем-то здешним, ненавязчивым, за что не ругали, а оберегали. Троеточие сменил один жирный знак. Его сердце это вечный странник, не признающийся в том, что оно само не знает чего ищет. Остановиться решать когда знаешь ответ, выучить наизусть и не использовать в самый нужный момент, лишиться последнего желания перед смертью — пытка казалась нескончаемой, выламывала кости изнутри страшным давлением, пробирала до тошноты. Сокрушительная сила чувств придавливала к полу. Знакомство с бездной ширило в сознании путаницу. С яростью я выдрала из застежек ремешки немецких ботиночек. Освобождение от них не заняло минуты, пара с большого размаха полетела в стенку, громыхнула об стенку и быстро очутилась на полу. Выдрала с пальца колечко, кинула и посмотрела как оно катится по полу, как будто ничего не произошло, как будто ничего не надломилось. — Забирай все, проклятый фашист! — завопила я, скатываясь по стенке. Потолок и пол сомкнулись между собой как от обморочного приступа, в глазах брызнули молнии, по конечностям поднималась до самых губ немота. На корточках я сжалась в один дрожащий комок, стараясь перетерпеть. Боль сковала все тело, от пульса не осталось и следа. Вещь отвергнута потому что по-настоящему никому не нужна, ведь так как ей хочется устроить свою жизнь не бывает. Ты не можешь по-своему, а с тобой по-своему могут! Все люди для нее это череда приходов и смен, она живет в бесконечном выборе, не имея ничего того к чему можно привыкнуть, потому что это станет дорогим. Так нельзя. Пускай это «до» и «после» будет слишком смешным для того, чтобы не верить маминым словам: «У такой как ты таких еще таких сотни в очереди стоят». Мудрость против кипящей лавы страстей сошлась в неравном бою, кто прав и виноват для этого воспаленного неразделенной любовью сердца? Жалеть себя можно бесконечно. Жалеть за то, что ты позволяешь нерукотворному полностью разрушить себя, жалеть за то, что эта слабость теперь разъедает душу, ты никогда не будешь согласен на меньшее, испытав это буйное ощущение. Свежий ожог сочился .Можно быть стойким и бороться, но не знать что чей-то длинный нос с горбинкой и раздвоенным кончиком положит этой борьбе конец, а жизнь будет вовсе не жизнью, а перестрелкой двух непокорных душ. Две войны, внутри и снаружи, взяли в кольцо и не выпускали, потешаясь над бесплодными попытками оказать сопротивление. Растаптывая в мелкие крошки дребезжащих перед неминуемой смертью сладких бабочек внизу живота, время неумолимо бежало. Вязкие мысли прибывали в голову, а с ними беспокойная, ватная тяжесть.

«Я вижу этого милого котенка.

Он такой рыжий, приятный, глаза у него как бусинки.

Щурится на меня, теплый и мягкий

Хочу упасть рядом с ним и тискать его

Ему же будет больно…

Любовь — это боль.

Любовь — это жестокость».

      Смеркалось медленно. Дневной зной уходил постепенно, воздух был тяжел и держал всю природу в горячем вакууме, в котором ни одна тростиночка не шелохнется. Небо, перемешанное с уродливым дымом, зажглось пунцовым закатом, стрелы-лучи раскинули на горизонте серпантин цветов. Землю сверлили с неба смертельным гулом авиация, носилась над головой. Катюша и Оля вместе с двумя медсестрами шли по указанию Костиныча вперед, иногда помещались ему за спину если хотели завести с оханьем глаза от страха, ведь возле себя капитан не переносил девчачьего нытья, показывая, что это самый простой способ сделать из его покладистости сущее чудовище. Он всегда считал, что так проще всего ввести в заблуждение любого человека, потому что нытье и жалоба это совершенно разные вещи. Поторапливая нас, он пружинисто перескакивал через овраги и старался оставаться незамеченным вместе со своей женской компанией, которая во всем ему доверяла и видела в нем защиту и уверенность. Обвинить в этом своих спутниц нельзя, ведь это главное что ищут девушки в мужчинах. Только одна из них, которая шла позади всех и не оглядывалась, считая свои шаги с опущенной головой, доверяла ему чуть больше остальных. Он, может, этого никогда не узнает, а Лена обидится что трусы с кружавчиками не пригодились. Бдить до самого острого момента не хотелось, я виляла головой вверх-вниз, а на лоб приземлилась липкая теплая капля. Прокатившись по самым крутым изгибам лица, она застряла на подбородке и все же рухнула на шею. Кровь сочилась от убитого матроса на окне разваленного дома, который остался лежать так с распахнутыми в вечность глазами. Я поспешила вперед с глубоким, но всегда задерживающимся чувством самосохранения. Вдали кто-то верещал, сверлящим криком заливались дети, а капитан все шел и шел, точно это вовсе не путь на задание, а экскурсионный маршрут среди таящего от ранений города. Смахнуть за угол когда кубарем, кривя колеса, пронесется немецкая машина с загорелыми от крымского солнца лицами, потом вдогонку за потраченным временем снова идти, согнувшись за обломками и держа все органы чувств на взводе. Костиныч как всегда разрядит обстановку едва слышными комментариями, которые медсестры подхватывают и обрабатывают своими жеманными хихиканьями, поглядываниями на статного офицера. Они поддразнивают этим его цепкий ум и дают простор для этих никчемных назиданий. — Я, девочки, большой пессимист. Это плохо иногда, я и сам понимаю. Но иногда я оказываюсь либо прав, либо мне очень везет. Жизнь двоякая, а мысли о будущем занимают слишком много энергии. Жить надо вот сейчас, настоящим, никто не знает когда и где. Да, воспоминания позволяют нам не делать тех же ошибок, ведь опыт это готовность работать с будущим. Борьба всегда хороша, поэтому вы не предавайте того чувства, когда хочется сразу. Сразу идти, сразу сказать. Борьба это небезразличие. Женщина всегда должна бороться, ведь она же на своих плечах много тянет: рожает, детей кормит-поит, а тут еще эта война, мужчины умирают, детей не от кого рожать будет. — Ой, товарищ капитан, а я вот не готова совсем. И что же мне делать? — вкрадчиво спросила Катюша, сменив уверенный шаг на бег чтобы оказаться рядом с значимой фигурой. — А ты никогда не будешь готова. Все узнается только когда пробуешь, вот так, по факту, а начало может быть переломным моментом, потому что начало это всегда что-то большое и не имеющее границ. Самый большой учитель это опыт. — И как там этому Гитлеру живется? Он у войны как свой… — Олечка с туманными глазами оглядывалась вокруг. — Да у войны вообще нет своих. Эти же люди потом будут рьяно убеждать всех, что поступали правильно. Девочки, Геббельс предлагает своим людям слушать пропаганду совсем не за бесплатно: семьдесят процентов правды и тридцать процентов лжи, только представьте! И эту границу простым людям так сложно отследить, зато все злодеи будут непременно бороться за место в раю, убеждая что правы. Потом Костиныч входит в кураж и рассказывает что здоровый национализм сохраняет культурное наследие страны и препятствует его разложению, а русские должны быть русскими на своих законных территориях; когда нужно быть патриотами и что это не должность, а душевный порыв ради страны, и это вовсе не Сталин и песни. Попивая воду из фляжки, рассказывает о том, что все познается в сравнении и человек есть человек только тогда, когда чувствует меру и следует ей. Медсестры слушают его с открытыми ртами, выпучив загоревшиеся от интереса глаза, а я плетусь с закипающим недовольством что капитан снова обделил меня вниманием, изредка вылавливая слухом из военного шума отрывки его слов. Он сейчас ошеломляюще подкован в завоевании львиной доли женского интереса к теме своих разговоров, плавно переходит из одного в другой, радуя всех такой быстрой работе ума. Хочется докопаться до самых чертогов его сознания и подглядеть тайком где же там спрятана я и как часто Костиныч достает меня из этих своих чертогов и вспоминает. Ревность во мне закипала. Я старалась отвлечься воспоминаниями о том, как меня в прощаниях кружила Лена, потом напомнила мне про то, что рану на груди надо беречь и не напрягать, и вообще я глупая что не позволила ей полечить. Потом она повисла на мне и запечатала щеку балованным поцелуем, таким, какой всегда была Ленка. От Лены всегда пахнет каким-то домашним тестом, а запах добрый и сладкий, будто с деревни. Повесив винтовку, она вприпрыжку помчалась на полуторку, уехала, разбрасывая воздушные поцелуи и на горизонте превратилась в тоскливую точку. Сердце тогда вздрогнуло: а вдруг Лены не будет, как тогда жить? Кто подбодрит, кто свяжет какую-то нелепицу? Хочется чтобы под боком было что-то детское, простое, ненавязчивое, чтобы унять грохочущую вьюгу войны, а без Лены совсем никак. Нет, все равно ничего не помогает когда я снова слышу Осипенко впереди. Фантазия против капитана бессильна и это заключение самое последнее после глубокого вздоха и вожделенного взгляда на эту могучую спину впереди, которую облепили крохотные девичьи тельца. Не достать, не дотянуться, а Игнац над моим бессилием только насмехается, заранее лишая кислорода эту любовь. Ему только предстоит узнать что я совершила ошибку, но каждый из нас воспримет это по-своему. Когда в очередной раз аукнет в поиске живого тела бомба, тогда сердце замрет до сковывающего льда и невольно вскинешь голову чтобы проверить весь ли состав жив, а особенно Александр. Я чувствую вину за эти чувства, а значит у Нойманна еще есть шанс чтобы сделать так, как нужно ему и только тогда, когда эти чувства будут нужны чтобы спасти кого-то и служить светлому, груз упадет с души и руки развяжут, чтобы позволить взять ладонь того, кому будет не все равно. Еще совсем недавно Катюша Овсянкина, медсестра, которая прибыла сюда с Приморского района, принесла обломки детской игрушки и кровавую маленькую одежонку. Кровь была свежая, поэтому не оставалось никаких сомнений, что Александр считал своим святым долгом помочь этим ребятам. Как оказалось, снова, так как в город уже вошли немцы и дети, которых невозможно было приютить в лазарете, подвергались угрозе.       Душа выворачивается наизнанку от грохота. Сразу понимаешь что сердце слева, прямо посередине груди, лезет в самое горло от неожиданных завываний и раскатов грома. Ты в эту самую секунду немецкого злодеяния кажешься таким маленьким, ненужным, а вокруг тебя кладбище умерщвленных надежд и судеб. Куда бежать если все разбито, покалечено, а рецепт спасения утерян? Убийственная стихия все больше и больше расходилась, немцы свирепели. Громогласные взрывы раздирали, крошили землю вокруг, а уши от них закладывало как в первый раз. Горящая медицинская машина возле развалин детского дома предвещала беду, а не освобождение. Угольки по ней скатывались плавно вниз, зарываясь в пыльную землю и пуская струйку дыма, а сама машина таяла в желтых языках пламени, пока от нее не осталась одна черная труха. Ты кажешься таким маленьким, ненужным, а вокруг тебя кладбище умерщвленных надежд и судеб. Трехэтажный детский дом доживал последние минуты после мощной пальбы: с него спадали потревоженные грохотом выбитые куски стекол, крошилось его тело, пуская вниз камни, слышался стрекот огня, который охватывал все, что только могло гореть или же окружал все остальное. Вот лижет огонь стеночку, а она тлеет, опускается ниже, ниже. Костиныч заметно напрягся и вытянул шею, оглядывая только одну часть здания. По его оживлению можно было судить о том, что в ней еще остались дети, которых нужно спасти, поэтому вся подготовка не будет тщетна. Они стекались в уцелевшую часть, в самый подвал, и через толстые стены просачивалась их тихие поскуливания и та самая незаслуженная беда, которая не по плечам этим чистому детскому сердцу. В него насаживают злость, потому что дети ведомы и могут впитать любой пример если только заметят что ему следуют потому что он меняет мир. Хорошее всегда быстро забывается, а плохому проще существовать. Что знают о любви, милосердии и чести эти дети, которых бросили самые родные и близкие? Что они выберут когда увидят что от мира остался только один огрызок и мир такой же сиротливый как и они? Их бросили когда-то, обойдя их собственные чувства, теперь эти самые чувства — калеки. Эти дети знают только боль, предательство, жжение в груди от чужого дома. Враждебный мир обещает им только гибель, защиты просить не у кого. Так просто обмануть одной шоколадкой, случайным поглаживанием по головке, лаской, и тем, чего им в недостатке. Притвориться добрым и убить, а потом слышать это тоненькое: «А они убивают потому что мы сироты?» Знать, а не чувствовать, что немцы навсегда сделали этих детей заложниками страданий, мир для них жесток со всех сторон и нет ничего, что могло бы радовать. Немецкие дети будут ходить в школу. А этим детям суждено пропасть. Немецкие дети будут жить в домах с отцами и матерями. А они в бомбежках, без защиты. Как можно жить спокойно, когда в мире есть такая несправедливость? Нет ничего, но есть кто-то. Кто-то, кто идет впереди нас, и через секунду заметит как десяток зажженных притяжением глаз обратились на него, как на идеального сказочного героя, несущего всегда только добро и свет. Кто-то, с которым жизнь свела неслучайно и подарила ожидание новой встречи, сравнимое только с жизнью. Кто-то, кого можно любить и знать, что для этой любви есть простор, кто-то, чья любовь такая простая и одновременно лучезарная, находящая отклик у самых маленьких. — Дядя Саша пришел!!! — первыми несутся через грязный мусор обломков заводилы, а потом обрадовавшийся от нечаянного счастья другой остаток детей. Все они кружились в простом счастье что их знакомый капитан пришел защитить их. Они готовы жить только затем чтобы испытать восхищение этим большим человеком, спорить о том, кто из мальчишек больше на него похож, или кто из девчонок мечтает чтобы их папа был бы таким же. Им больше ничего не надо кроме Костиныча, к которому они льнули со своими мечтами, выдумками и шутками. Он их ловил своими длинными ладонями, распутывал между ногами, и показывал что взрослые не так страшны как кажется. Капитан — шанс их вере в доброту на излечение, здесь так много надежды в жизнь, столько тяги к лучам несмотря на свое пожизненное сиротство, что вся беда уменьшается враз. — А знаете что может моя лошадка, которую вы мне вчера подарили? — рыжий мальчонка, обнявший капитана за ногу, возит по штанине Осипенко деревянную игрушку. Каждый хочет заполучить внимания, на секунду представить что у него отчество Александрович и все сразу завидуют. Сейчас Костиныч позволяет им эти шалости чтобы отдалить эхо прошлого мучения, эта несуразная близость для детей самый настоящий подарок, когда старший и мудрый не отталкивает, а приближает, позволяя больше, чем можно себе представить если слишком запуган. — А эти дядьки снова нас пугали! Они хотели забрать у меня мою Люсю! — выдумывает кучерявенькая девочка с голубенькими глазками. Она сморщила курносый носик и с выпяченной вперед губой прижала пластмассовую куколку к груди и накрыла ее ладошками с розоватыми ямочками. — Дядя Саша, а вот у меня выпал молочный зуб! Вы сказали, что если у меня выпадет зуб, то я уже стану взрослой! Я могу уже ходить с вами, у вас же тоже уже выпал молочный зуб, если вы выходите наружу? Тогда Вася не будет говорить, что я трусиха! — в носике крохотным пальчиком ковыряется смугловатая малышка, выпятив живот. Она поглядывает на Александра строго, готовясь принять на себя новую роль и встать во главе шумной оравы. — Дядя Саша, а я красивая? Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут! Видите, дядя Саша, я вам выучила все! Теперь вы покатаете меня на плечах? — впереди остальных пробивается девочка с октябрятским красным галстуком и с усердием воображает, пока к ней пристают глазки подружек, падкие на выделяющиеся в этом уродстве яркие цвета. С этим преимуществом у такого горячо любимого дяди Саши можно получить на пять секунд внимания больше, чем обычно. Что такое пять секунд? Это когда дядя Саша наклоняется и может даже поцеловать в щеку, взять на руки и пронести до ближайшего стульчика, которые перед приходом стоит попрятать чтобы подольше понежиться в этих сильных, заграждающих ужасы объятьях. Тогда на целый день хватит гордости и смелости хвастаться что дядя Саша любит ее больше остальных. Рядом с капитаном можно почувствовать себя настоящим ребенком, получить в его ласках кусочек детства в блестящей обертке, попробовать его и сохранить этот вкус до следующего прихода. И конечно отсрочить обязательное взросление в колотящихся бомбежках. За углом находятся владения Осипенко с детьми постарше и беременными женщинами. Аккуратно заплетенные девочки от двенадцать лет ухаживали за перепуганными от волнующих ударов бомб новорожденными в самодельных деревянных люльках. Худые, неестественно выпрямленные, это совсем не малышки. В их глазах был запечатлен ужасающий опыт героического спасения тех, кто младше и не способен оказать помощь. Выражение их лиц напиталось суровостью, у них большие глаза, выплакавшие больше всех, но теперь не плачущие вовсе. В них только соображение о лучшем, обращение с жизнью на «ты» и бессонные ночи. Стоило им только увидеть своего спасителя, как эта встреча вернула в них жизнь, заставила кровь разбежаться по телу быстрее. Теперь работу можно разделить с замечательным врачом, которого облепили шумные вестники жизни и каждый из них подпрыгивает и делится своими переживаниями и успехами. — Товарищ Александр! Думали, что не дождемся вас уже. Сдали город, да? Как же мы здесь продержимся, зачем же не ушли со всеми в эвакуацию на «Ташкент»… — Не успели… — Да разве мы виноваты? Фашисты фашистами, а наши тоже сволочи из сволочей. Генерала Петрова с адмиралом Октябрьским на подлодке то вывезли. Партийные всякие, «соски» вообщем флотские. Моя Марфа рассказывала, что люди карабкались в надежде на спасение в подлодку злостную, а им по головам сапогами били. Потом бежали люди к ещё действовавшему аэродрому и бухтам, в надежде, что авиация и корабли флота их эвакуируют. Полтора десятка самолётов действительно вывезли. Начальников всяких, и то флотских. Потом слух пустили, что автоматчики охраны выкидывали из самолётов тех, на ком была не морская форма. — сетует какая-то беременная женщина, приподнявшись с подстилки на локтях. — Все что ни делается, все к лучшему, уважаемые. — скромно бросит капитан. Развивать тему о предательстве он не счел нужным.       У Александра нету вопроса о том, как в этом темном, дурно пахнущем склепе живут дети. Как эта теснота не побуждает их неожиданно все бросить и искать свободы? Война уравнивает богатых и бедных, а их сроднило горе и желание навести мир там, где они спаслись. Говорят, беда объединяет, потому что у всего в этой жизни есть обратная сторона. Настоящие люди, уважающие даже свою бедность. Весь быт здесь, начиная от подстеленной собственными руками соломки для детей и женщин и заканчивая медикаментами, принадлежал трудолюбию Осипенко. Все его здесь хорошо знали, смотрели на него с нежностью и с просьбой оставить все как есть если не получается лучше. В их глазах появлялось исцеление, они чувствуют себя спасенными от одиночества тем, кто сам желает спастись. Они подскакивали с честью, расступаясь, забывая о своих недугах. Женщины молчали, зная что капитан ни про кого не забудет, потому что посланник рая имеет слишком большое сердце, хоть и похож на обычных людей. Дети постоянно разгадывают загадку почему дядя Саша такой добрый, а взрослые просто благодарят, зная, что слова лишние.       Молоденькие медсестры ждали указания капитана, осматривали с недоверием черно-зеленый подвал и их жителей, жались к стенкам будто увидели то, что было совсем незнакомо. Они знают что будет следующим, но все не решаются признаться себе в том, что в какой-то момент они совсем потерялись. Александр, присев на корточки, потерялся в россыпи толпы, которая не сдерживала себя и пищала. Самые маленькие и наивные вещи не такие, как казались раньше: это те самые секунды счастья до визга, нанизанные на тоненькую ниточку жизни. Выпавший зуб стоит выстаивания очереди за похвалой дяди Саши, красный пионерский галстук — сокровище для того, чтобы заманить капитанский взгляд, а лошадка — снаряжение самого храброго воина, у которого родители самые последние люди на земле. — От следования моим указаниям зависит удачный исход нашей с вами операции. Этим людям требуется эвакуация в более безопасное место, потому что разрушенное здание подвергает их жизнь риску. Прошу придерживаться моих указаний как единственно верного источника для спасения пациентов. Помните, девочки, пол четвертого этажа это потолок третьего, а если по-другому, то каждое действие имеет последствия. Никто не имеет права ослушаться, так как совместные действия — залог успеха. Двое, Зоя и Ульяна, оказывают помощь тем, кому она может понадобиться, следующая пара, Полина и Оля, следит за успешным проведением эвакуации. Особое внимание для одной из вас, а именно для той, которая встанет на стражу этого убежища. Товарищ Екатерина Овсянкина, вы назначены дежурным. Ваша задача нести боевое дежурство и сообщать обо всех опасностях, которые угрожают жизни пациентов. Детишки не отходили от Костиныча ни на шаг. Если получили, то разделить его с кем-то довольно сложно. Прижимаясь к нему, они прислушивались к каждому сказанному слову. Осипенко сначала невзначай бросил на ораву взгляд, заметив что малыши чувствовали себя достойными взрослых переговоров. Потом его терпению наступил конец, ведь эти сорванцы обладают неуемным резервов сил, а правильно применять его совсем не умеют. Меньше всего капитану хотелось после радушного приветствия потерять кого-то из этих веселых затейников. Он постоит за их жизнь как только может. — Ишь ты какие длинноухие зайцы! Пока дядя Саша разговаривает стоило бы заняться делом. Зевакам тут не место! Самой последней отскочила пионерка, словно ей больше всего нужно было быть в курсе событий. В последнее время я заметила что она была с какими-то своими мыслями и даже иногда терялась, отдавая предпочтение именно им, а не тому, как еще по достоинству отвоевать себе объятья дяди Саши. Чуткая и способная, девчушка со смышлеными глазками выбилась из-под контроля Александра с помощью своего красного галстука. Она воспользовалась патриотизмом, быть может, впервые, поэтому у нее немного дрожали губки, а еще страшнее обвести вокруг пальца своего горячо любимого дядю Сашу, у которого патриотизм тоже слабое место. Слишком большое убеждение в том, что этот исконно советский атрибут не для того чтобы просто слушать и ничего не понимать. Лучше быть взрослой и ничего ни у кого не спрашивать, ведь взрослые отвечают за себя сами, и, приняв решение, показать на что она способна. У каждого из этих детей есть имя и они здесь, чтобы оставить его вместе с собой. У них есть прошлое, опаленное горем, настоящее, научившее беречь жизнь и быть благодарным, и будущее, чтобы надеяться. У них есть имя потому что они советские дети и они с огромной тягой жизни карабкаются наверх. Рыжий мальчонка, не выпускавший из рук игрушку, десятилетний Володя. Его бросили родители прямо перед войной и этот маленький сорванец всегда говорит об этом слишком серьезно и обыденно, делая вид что понял о предательстве все-все. После того как это все перестает звучать как шутливая детская байка, Володя отходит от темы капризами: выгибает вбок спину и чешет за ухом, неловко улыбаясь. Это все, чтобы убедить себя что такой укротитель могучего жеребца плакать не имеет права. Даже если в сердце заурчит: «Володя, чуть-чуть, для военного антуража!» рыжеволосый мальчуган не проронит ни слезы, отвлекаясь на что-то. Его факел — это огромная тяга к жизни. Доверять можно всем, ведь каждый знает что такое терять близких. Это девиз Володи, когда он начинает свою туманную и нерадостную историю о том, как остался без отчества, но с Отечеством. А с Отечеством и деревянным конем ничего не страшно, даже посмотреть свои оттопыренные от голода кости из-под кожи. Особенно когда вокруг тяготеющие к материнской заботе беременные, у которых может перепасть душевного разговора и заботы. Кучерявенькая голубоглазка Валя всегда чумазая. Даже белые, как пломбир, реснички в саже. Зато свою куклу она бережет как зеницу ока: разговаривает с ней, как с живой, укрывает ее своим тельцем когда загудят самолеты где-то в вышине и поглаживает. Она знает, что страх — самое сильное человеческое чувство, но она не может быть бесчувственной потому такие красивые девочки всегда переживают. Ее кукла похожа на настоящего младенца, с расставленными в разные стороны ручками и крепкими ножками в миниатюрных ботиночках, которые выглядывают из подола чистенького платьица. На приятном, щекастом личике выделялись стеклянные цветные глазки и раскрашенные губки, которые открылись навстречу чему-то яркому и удивительному, а Валя всегда стоит в очереди на стирку чтобы эталон ее нежных заботливых чувств всегда сиял. Почему в ней так много заботы? Вале никто не давал этого в полной мере, а она по-своему бегает с этой своей куклой, не выпускает из рук, подражая матерям вокруг. Свой зуб носит в кулачке Любочка. Чтобы стать взрослым надо узнать боль и не плакать, а если и плакать, то только чтобы это знала одна ты! Бог никогда не прощает слабых, потому что со слабыми делают все, что угодно! Обворожительный бантик на ее волосах постоянно перескакивает с макушки на лоб, а сама Любочка косолапит от ранения. Трудности для того, чтобы потом рассказывать о них с улыбкой дяде Саше и знать, что ты на шаг ближе к этим странным, но интересным взрослым. Трудности нужны чтобы знать цену улыбке, даже если выпал зуб, а папа с мамой погибли в начале войны. Танюша — патриотка. За ней всегда остается вскидывание руки чуть выше головы в знак пионерского салюта, потому что родное это доброе, а доброе всегда побеждает. Она знает, что немцы вовсе не сказочники, а война не поместится в целую книгу. У нее много книжек о том, что солдат Красной армии победитель, потому что он не завоевывает, а защищает. Она не стыдится серпа и молота, не заглядывает на чужое потому что свое понятнее и ближе. Танюша верит, что если предаст этот знаменный красный цвет, то дядя Саша навсегда отвернется от нее, ведь он то самое целое, с чего начнется победа. Патриоты это патриоты до конца, даже если их бросили родители. Даже если патриоты неполноценны. Чувство гордости за свою Родину никогда не потерять, ведь чувства делают цельнее. Эти дети, кажется, потеряли многое, но не были вещью. Они знали себе цену, чтобы пробиться выше, а не смиряться. Они делят дядю Сашу как волчата и знают, что вставать на ноги самому в столь юном возрасте опасно и сложно. Они знают где схватить и ослабить, они знают где нащупать у жизни пульс и как промыслить и добыть потому что бороться за свое существование можно только с самым сильным. Они живут не ради жизни, хотя, с другой стороны, это все что им остается. Радоваться несмотря не на что, заботиться, иметь терпение и никогда не примерять то, то не было и не будет твоим, искушая судьбу. Быть поклонником себя, который знает о хороших, добрых и полезных для другого чувствах. Быть полезным кому-то — самое большое свершение, поэтому Володя бегает вокруг и радует всех своим жизнелюбием просто так; Валя подает пример заботы для остальных просто так; Любочка всегда хлопочет возле больных и напоминает им о пользе силы и терпения просто так; Танюша не опускает рук и верит в победу больше всех, заражая надеждой просто так. Просто так, а не ради ботиночек и тушенки.       Катюша вся сошла холодным потом пока стояла на страже. Попятившись назад, она с мокрыми от слез глазами готовилась сдаться, искала куда поскорее опуститься и прятала ладонью побелевшее лицо, перекошенное от страшного приступа. Оля обратила внимание на свою подругу не скоро, давая возможность действовать на свой страх и риск другой. Сердце пронзила колкая стрела едва только я посмотрела на Александра, занятого своей работой. Его теребили детишки со всех сторон, осмотр он проводил быстро и четко, облизывая почерневшие от размачивания карандашного грифеля губы и записывая после процедур какие-то обозначения. Так много жизней и медицины сосредоточилось возле него, а он под этим натиском все такой же внимательный, строгий и облизывающий губы из-за своей привычки. Теперь думать о тех героях, что отдают свою жизнь, не приходится: этот герой здесь. Здесь, с этими больными, в их вылеченных ранах, в их мимолетном счастье, в их сердцах. И в моем, где он не просто гость с недавних пор, а житель. Тот, кто научил не быть эгоистом когда до этого всего один шаг, тот, кто научил не сдаваться потому что есть соблазны. Факел, о котором говорил погибший Андрей Голубев… Неужели сейчас я позволю ему разгореться ярче своим решением идти и показать, чего стоит моя любовь? Неужели любовь так работает, когда хочется защищать, идти напролом, только бы жить с этим теплым, спасительным чувством? — Боишься сильно? — переняла я ладони Катюши в свои руки. Липкие, с привставшими под кожей венками и катышками мурашек они буквально приклеились ко мне, желая поддержки. Обессилевшая от наплыва напряжения Катюша, будто пригубившая плохого вина и избитая в подворотне, со смятым лицом и побелевшими губами только закивала в ответ. Сейчас она знала что я пришла ей на помощь, поэтому ждала когда можно будет отдать свои полномочия в полной мере и приступить к менее травмирующей работе. Совсем нет жалости к себе. Эта жертва ради того, с которым душа зацвела наперекор всем угрозам и даже самой смерти в лице Нойманна. Я люблю его потому что он борется, а не становится вещью под тяжестью. Я люблю его потому что он не сдается, хотя падать и вставать снова с влажным лицом ему сложно, но он не теряется в этой сложности насовсем. Он мог бы сотню раз уйти, сдать этих детей, которые напоминают ему свое горе, но он все же с ними, с самой горячей любовью, с самым большим ресурсом. Прийти вот так и быть с ними, закрывая глаза на свою большую рану и не показывая им плохого примера. Это священное чувство даст мне сил выстоять и гордиться тем, что ты нужен по-настоящему, а не для порабощения, ведь любовь — это человечность, а не инструкция по пользованию слабыми. Порыв ослепил: я вышла наружу, заключая в поле своего зрения все, что могло потревожить доблестный труд Осипенко. Машина догорела, пуская серый, едкий дым, домики рядом разбиты так, что остались одни перегородочки от стен. Когда-то тут жили люди, а теперь дом мертв и его жильцы, быть может, тоже. Как же немцы могущественны — убивают даже неодушевленное… Но эта могущественность коварна и искусственна, я больше не хотела слушаться и потакать ей. Все вокруг тоненькое, ломкое, ненадежное, только русские люди самые стойкие. Все черным-черно, даже июльский дождь холоднее обычного, не смоет этой копоти с города. Вместо города свалка, черточки и заметки от былой жизни.

Но он был против…

Кромсая камни, сапоги издавали скрежет. Надо было с невесомостью, легко наступать, с большими прогнозами на самую большую неожиданность для своей жизни, а нос зачесался, кольнул и само собой чихание вырвалось наружу. Последствия необратимы. Одним только чувством, которое я усыпляла с самой встречи с капитаном, я отгадала эту фигуру. — Sei gesund, mein Mädchen. Хорошая погода, фрау Паулин, не так ли? Под такую великолепную погоду только есть черешню и любоваться своим любимым человеком, а не возиться с кровяной грязью! Ты же хочешь сохранить свою молодость надолго, зачем тебе это все? — голос сзади беззаботно бормотал, а его хозяин со свистом губ швырнул под ноги блестящую черешневую косточку, ещё покрытую густой мясистой черешней. Она цокнула об мои сапоги, покатилась назад, и заставила остановить на себе внимание и все так же крепко задуматься. Игнац Нойманн светил улыбкой с мерзкой щелью между зубами, обгладывал ягоды из левой руки с насыщением. Почему бы ему не радоваться, ведь его любимая марионетка тут как тут, а ниточки для работы с ней уже подобраны. Самодовольный, мелочный, высокомерный наемник Абвера слишком хорошо изучил меня, поэтому не использовал силу просто так. Я уцепилась за эту догадку и не поворачиваясь произнесла: — Как же я могу сомневаться в том, что это ты… Пришел чтобы снова марать чистое? Так это тебе нравится портить что не твое. — Ах, какие острые слова! Врач тебе такую речь подготовил? Как заговорила, пожила на русской жратве и оттаяла! — Зато ты не меняешься. Игнац хмыкнул с усмешкой. — Конечно, люди так любят присваивать себе те, качества, которыми даже не обладают. А еще люди любят порицать других в том, за что хвалят себя. Бывает даже что они не замечают в себе чего-то, но зато тычат пальцем другому. Ты смотри как про чистоту заговорила. — Игнац подошел ко мне так близко, что я ощутила как он наклонился сзади к моему уху и дыхнул в него струйкой воздуха, — игра с письмом удалась. Сложность в том, чтобы сделать все таким простым для тебя, моя фрау Паулин. Русские всегда любят спрашивать: в чем сок? А мы любим им отвечать. Письмо развязало бы тебе руки, особенно когда Отто сказал, что я нахожусь не вблизи от тебя. Что ты сделаешь с этой случайной свободой, а? С этим соблазном совершить ошибку пока никто не видит? — Буду ждать пока ты разрешишь мне думать о том, что я свободна и что я достойна соблазна вместе с совершением этой ошибки. — Когда-то я сказал что театральное поприще для тебя все. Ошибиться и дать себе отчет в этом — мое самое большое достояние, поэтому это предположение ложно. Зачем прикидываться повинной, если уже таковой являешься? Паулин, тебя это выдает. Смухлевать в нашей игре с тобой шансов почти нет. «Почти» это для того, чтобы поместить чуточку веры в твою победу, чтобы дать тебе повод выиграть для азарта. Когда человеку чуть попускают и дают напоминание о выигрыше, он несется сломя голову. Паулин, слово «мухлевать» происходит от немецкого слова «moheln», и означает в переводе «метить карты». Поэтому твои слабости наше преимущество. Тебе было задание найти детского врача для Евы. Он найден? Игнац стоял сзади и причмокивал, пугая меня градом вопросов с разных сторон. Он сверлил меня глазами, посмеивался и переминался с ноги на ногу. Нойманн так уверен что Александра можно разменять на немецкие медальки и хорошую жизнь в Германии. Но Осипенко стал для меня больше, чем я могла себе представить, поэтому я протяну ему руку чтобы захватить от этой пропасти. — Нет. — я зажмурилась и впервые ощутила страх от того, что Игнац стоит у меня за спиной и кажется еще страшнее из-за непредсказуемости. — Фрау Паулин, ты все продолжаешь оставаться такой же наивной дурочкой. Женская дурость явление неисправимое даже с годами. В который раз я позволяю себе ошибиться, чтобы ослабить хватку и дать тебе глоток воздуха. Эта жадность позволит тебе стремиться, но только в границах нашей с тобой игры. А ты даже не можешь понять что возможность надо уловить, она быстро проходит. Ты же думаешь, что если я задаю вопрос, то ничего не знаю. Ты так привыкла. — Я тебе его не отдам. — прошипела я, пуская слезы на полосатый матросский воротник. Сокрушительная буря, зревшая внутри, ни с чем не сравнима, а Игнац только думает, что знает того, чего не видно. Я внезапно почувствовала Александра каждым началом и кончиком души, сооружала в своем сердце ему, маленькому и желанному, большую защиту и готовилась первой принять удар и не о чем не жалеть. Игнац ворочается за моей спиной, грозный повелитель неудобного положения. Пластичная душа молодой девушки и выслуга перед капитаном чтобы не чувствовать вину за свою любовь? Он знал, что умение все зарабатывать самой и бояться замаха руки теперь все, что от меня осталось. — Человек всегда должен чего-то бояться, ведь его так легче контролировать. Осипенко едет в Германию с Евой для дальнейшего ее лечения, а ты останешься здесь, приобретаешь все что обещали. Думаешь, кто-то будет спрашивать? Думаешь, кого-то тронут эти слезки? Думаешь кому-то из этих людей интересны твои чувства, мысли и эмоции? Вещь, вещь, наша вещь! И всем все равно на твои внутренние переживания. Продала раз, продашь и ещё раз. Ты продаешь потому что знаешь цену! Подстилка чертова! Слишком заигралась в любовь? Почувствовала себя свободной? Свобода твоя закончится, когда ты попадешь в Освенцим и будешь убирать говно за такими как ты, а любовь закончится там, где тебя изувечит толстый эсесовский член и разорвет тебе твое причинное место чтобы такие как ты не разлагали немецкую нацию! Игнац схватил меня за грудки, притянул к себе и потрусил с жестокостью, отчего его лицо подпрыгнуло в моих глазах раза два. Его губы потемнели и дергались от ярости в разные стороны, черные глаза с режущей злобой вращались по кругу, а сам он еле стоял на ногах. Взяв надо мной ожидаемый верх, он с отчаянием откинул меня на пол и с широко расставленными ногами мерил мою тщедушную фигуру уничтожающим взглядом, сгорающим, раскипятившимся. Черешня сновала из его пальцев в рот быстрее, он жевал ее мощной челюстью, чуть загоревшей ровным бронзовым загаром на крымском солнце и беспощадно плевался косточками в мое тщедушное тельце. В нем не было ни жалости, ни желания остановится, ни предела, это страшное животное ждало восстановления сил чтобы крушить. Добром не получится, нужна сила чтобы присвоить то, что хочется. Я лежала перед ним как эксперимент, как перевёрнутая на спинку маленькая и беззащитная букашка, которая дрыгает лапками и своим маленьким страхом ждёт пока мальчишка-хулиган с палкой наиграется и от простой скуки раздавит эту букашку ногой. Он раздавит ее потому что изучает в этом мире как устроена жизнь и смерть, как они связаны, и как быстро одна может сменить другую. Он раздавит ее потому что он выше, потому что она не возразит. Раздавить всячески и не оставить следа — задача каждого фашиста. — Фашист… Ты, ты фашист! Когда, когда же ты прекратишь жить для всех и начнешь жить для себя! Ты… Ты не человек. — пыль оседает в горле, горчит, а камни, впившиеся в кожу со всей силы, причиняют боль и потупляют сознание. — Хорошая черешня, сладкая. Такой в Германии не сыщешь. — Игнац закрыл на секунду глаза и насладился последним крупным плодом. Неспеша пережевывая, он сделал из губ трубочку и сплюнул на меня из надутых щек последнюю косточку, которая попала мне в лицо. Он, конечно, воображает, что моя беззащитность нужна чтобы уговорить его смиловаться, — закрой свой грязный рот, чувырла. Человечность, человечность, развели дрянь! Мы для себя жить хотим, для нации, вот наша человечность! А мы не люди по-твоему, да? Ваш коммунизм грязное, проклятое сосущее создание, вшивое и паршивое. Ты думаешь от меня избавиться своими воплями, пацифистка? Я человек потому что у меня две руки и две руки, я немец, потому что я человек с крепкими кулаками на этих самых руках, который не посмотрит на принципы и уничтожит то, что ему мешает. — Зачем ты разрушаешь то, что не можешь понять? Что хорошего в том, что ты хочешь ломать? Что у тебя за жажда? — Человек, который сломал, и, возможно, починил, лучше всего знает слабое место этой вещи. — Игнац прищуривается с хитростью и на каждую мою попытку привстать с земли выпячивает грудь и носком сапога бьет мне в ногу. Он слишком зависим от моих просьб оставить на теле живое место, но учиться новому Нойманну не интересно, поэтому он продолжает грызть и испепелять. — Игнац, это несправедливо. Солнце светит всем одинаково. — снова падаю я, продолжая свою невидимую борьбу с каждой секундой все больше. Я посвятила ее только тому, чтобы удержать Александра от рук этого головореза. — Да, только кому-то от него жарче, чем обычно. Слово «справедливость» придумали евреи. Справедливости нет как таковой, это лишь одурачивание. Люди никогда не будут равны, потому что это закон природы, так устроена пищевая цепь, в конце концов. — А я все-таки надеюсь что есть хорошее в этом мире. — Надежда для дураков. — А правда? — Правда никому не нужна, с ней жить не удобно, мешается. — Ты так говоришь чтобы вам давали волю на все злодейства. Евреи живут не по правилам страны, а по своим национальным законам. Нацизм — это эгоизм коллективный, а у тебя нету того, кто бы был по-настоящему благодарен за то, что ты просто есть. Просто так, не обменивая ни на что, отклоняясь от системы и долга, не за регалии и службу. — Почитай «Mein Kampf», Паулин. — с тщеславием насмехается Игнац, держит диалог на своей стороне. Теперь он отбрасывает меня и заставляет тонуть и захлебываться, наблюдая за этим с умением воздержаться от того, чтобы подать руку помощи. Моя слабость раззадоривает его хищный инстинкт, а жертва, которая еще имеет силы сопротивляться когда режут по живому, вовлекает в умерщвление еще больше. — Вы у себя его читайте, у нас есть кому учить светлому и разумному. — Они уже давно мертвы, а он жив. Жив, великий учитель и создатель формулы лучшей жизни для лучших людей. Дураков учить нечему, поэтому их мозги готовятся в печах. — Они переходящие из поколения в поколение, а ваш умрет и заберет все с собой потому что по-другому он не может, а ему и не дадут нашей победой. Не жить тебе на нашей земле и не учить своей науке. Ты пришел сюда чтобы уничтожить нашу культуру, наше достояние и вместе с тем и нас. Не получится сделать из нас безмозглых лодырей. Игнац облизывается, оставив на ладони алый сок от ягод. От вкусного лакомства Нойманн осмеливается примерить на свое лицо добродушную улыбку. Уложив руки в карманы, он сокращает расстояние между нами, расставляет ноги и захватывает все мое тело ими так, что я оказываюсь прямо под ним. Времени он не считает, пытая своим красивым бездействием. Осматривает меня с изощренной сладостью, и в своей жестокой голове наверняка тянет жребий на то, чтобы совершить со мной: избить или пощадить. — Что так разнервничалась? Ну не получится, не получится, пусть будет по твоему. Паулин, когда магазин разрушен что первым делом делают люди? По-твоему они сразу несутся чтобы устранить разрушения или же воруют что есть, пока возможно? Люди — это народ, народ — это масса. Масса подчиняется одному вождю. Жизнь подвластна тем, кто понимает ее жестокость. Зло умеет истреблять то, что не нужно природе, сломанных когда-то ранее, зло это логическая структура, это антоним, без которого мир не существует. — Надо чтобы все к друг другу относились, Игнац. Это сила нашей внутренней культуры. — Так это же надо поколениями приучать, человек же не может просто так взять и подобреть. А ты так и не научилась благодарить вот за это я тебя и ненавижу. — Нойманн покачнулся с одной ноги на другую, — Ненавижу говорят нелюбимые. И кого благодарить? Тебя? За что? — на колкости Нойманна я разменяла свой ядовитый упрек. — Да меня то и не за что, Паулин, я же благодарность не выпрашиваю, я же не наглая свинья как тебе может показаться. Ты Марину Косову благодари: она тебе одолжение сделала, детский дом не разрешила разбомбить своему жениху-летчику. Подвальчик тоже благодаря ей остался цел, мы на него глаз положили. Неизбежность — второе имя твоей судьбы, Паулин, ты повязана по рукам и ногам, а Осипенко тем более. — Вы не можете любить потому у вас заложено ненавидеть все, кроме себя. Посмотрите, что вы наделали вокруг? Не поставишь ты нас на колени потому что кроме оголтелых инстинктов и знания лишь себя мы знаем и других. — Нас? Ух ты. Быстрая смена позиций когда чувствуешь что можешь угодить в западню. Пригрели, получается? Ты такая простодушная. Любовь к другим начинается с любви к себе, Паулин. Будь внимательней, скоро придется положить дискуссии конец и вырвать у кого-то последний шах и мат. — Невеста твоя далеко, а ты портишь все из-за своей мерзкой зависти что кто-то впереди тебя. Все что есть у тебя это зависть и злоба. — Невестой стращает меня как слабака! Хорошая стратегия, ничего не скажешь! Ты стала такая слабая и душевная. Ничего не остановит меня в том, чтобы сделать своего Александра еще дальше, а тебя из-за этого еще злее. А зло пойдет на пользу. — фыркнул Игнац. — Нет, остановит. Зло это середина, а самое светлое начинает и продолжает. Игнац непоколебим. Это прямой сигнал что стоить сдаться, ведь в капитуляции больше смысла, чем в охране внезапно появившейся чести советского гражданина. Обращаться с честью нужно было умело, а нарядиться в нее быстро, однако я сильно растерялась перед этим новым ощущением в своем сознании, а Игнац зацепил меня за неумением. Он здесь один, а я всего лишь испытатель нового витка его жестокости. Мы никогда не будем равны, но теперь это самое лучшее, с чем мы можем остаться после всех козней. Тысячи запасных ходов, которые он способен уместить в свою голову, и только один предназначен для моего уничтожения. Он тихо ликует, улыбается, опустив голову и не вынимает рук из карманов. Ожидание удара скоро наскучит мне, я позволю своему сознанию сбросить обороты, а Игнац воспользуется этим и его мнимое умиротворение превратится в злостного врага.       Вдали зашлепали по камням солдатские ноги, гул сначала был чем-то одним большим, как комок, а потом распадался на мелкие части: бряканье железа, немецкий говор, сопение носа и дурманящий табачный запах в перемешку с режущим нос, кислым мужским потом. По ухабам от бомбежек могли бы нестись мои ноги, я бы огибала стены и неслась под самые двери, под самого Александра, мимо немцев, мимо машин и стонов, совершенно опустошенная и грязная. Нойманн, окаменевший надо мной, не давал мне возможности сдвинуться и я, сжатая со всех сторон его ногами в больших сапогах, чувствовала себя раздавленной. Тело отказывалось подчиняться, выбрав лежать на земле до тех, пор пока это не надоест самому отъявленному злодею, уронившему меня. Снова Игнац хозяин всего живого во мне и его плен такой жгучий, душещипательный, смертельный. На моей шее удавка затягивается. Оравы иностранных иродов наплывали: среди них был и гауптман, который спотыкался и прятал глаза. Совсем неприметный, исхудавший и подбитый знакомым мне и Игнацу горем, которое для русских и для немцев одинаково. Сзади он держал автомат, вертел головой и судорожно вздрагивал, непохожий на тех самых сородичей — беспощадных и крепких. Он прятался за их спины боязливо, отзывался глупым хлопаньем ресниц и открытым ртом на каждый рикошет пуль, искал глазами кого-то в толпе и кусал губы. Большой массе головорезов было не до его надуманных переживаний, они впились своим жадным взглядом в детский дом и ждали своим кровожадным роем когда можно будет резать и бить тех, кто не виноват в глупости взрослых. Он тоже будет убивать таких как его дочка и никогда не расскажет об этом Евочке. Не может же он помогать и тут же забирать у кого-то такую же помощь? Папа на всех языках звучит нежно, самый первый защитник, знающий все о платьях и косичках. И как здесь можно подумать что папы делятся на немцев и русских, на убийц, притворяющихся защитниками, и тех, кто отвоевывает захваченное счастье? Разве он может не знать, что таким же маленьким детям нужна всего лишь защита, которой может поделиться его смелое и выносливое сердце? Это же гораздо проще, чем съездить в Германию и получить отказ. Игнац махнул рукой в воздухе и по его приказу двое крепких солдат вышли из толпы и понеслись быстрым шагом к нему. Один из них тот самый недоумок Отто. Глумясь и издавая изо рта ухмылки вперемешку с издевками, с этими двоими мое положение еще больше ухудшилось. Никто не отказывал себе в желании сделать со мной что угодно, выпустить наружу этого пламенного зверя-ублюдка, все просто держались над высмеиванием моего несчастья, ведь молодая, сраженная девочка — экспонат что надо. В этот момент хотелось снова быть с ними в одной стае, бить себя в грудь что все у них как надо, ничем не отличаться чтобы не терпеть унижения. — Паулин, я дал тебе выиграть ровно пять минут назад. Мой брат, Карл Нойманн, слишком занят расследованием убийства обергруппенфюрера СС и генерала полиции Рейнхарда Гейдриха. Хочу тебе сказать, что он сжег к чертям собачьим поселок Лидице, не оставив в живых ни детей, не взрослых. Все равны, а мы с ними слишком кровожадны и страшны, так что скалиться не стоит. Знание о твоих тридцати двух зубиках вещь, определенно полезная, если бы я был стоматологом, но сейчас это слишком злит меня, поэтому советую не скалиться. Двое солдат нагнулись и подкинули меня на руках вверх, не обращая никакого внимания на то, как я ерзаю во все стороны от боли в ногах. Каждое действие нужно разбавлять щепоткой покорности чтобы не навлечь на себя беду. Отто что-то шепнул Нойманну на ухо, отчего тот сразу показал всему свету щелочку между передними зубами, не пройдя мимо какого-то удовольствия. В руках у Игнаца мелькнули карточки-фотографии где я, отчаянно счастливая напоказ и сбитая с толку из-за любви к Костинычу, позирую в немецких туфельках и платье. Он недолго любовался, а в глазах у него не потухало дьявольское пламя с вопросом как бы затоптать эту красоту. Здесь нет никакой любви к девушкам в великолепном наряде, здесь пожирающая душу месть, а девичье обольщение всего лишь среда, в которой эта месть дает корни глубже. Твердый кулак Игнаца безжалостно поглотил картинку, скомкал это бумажное произведение моей красивой улыбки и стройной фигурки. С помощью его силы я так легко превратилась из радостной натуры в серый клочок бумаги. Он уничтожил меня на фотокарточке так быстро, так же быстро он может уничтожить и меня, живую и настоящую, свернуть, искромсать и выбросить. Вместо шелеста бумаги зазвонят кости, но он не будет отвлекаться на это. Тут же на мою щеку приземлился жалящий удар его ладони наотмашь, зажег в глазах салют из желто-белых звезд, сразу привел в чувство, растекаясь по лицу щиплющими, пульсирующими молниями. — Танцевать вальс с русским в немецких ботинках? Otto, zieh ihre Stiefel sofort aus! — скомандовал Нойманн, сложив руки на груди после того как избавился от смятой фотокарточки. Теперь он на взводе, резок и беспощаден, лишь раздувает ноздри с тяжелым дыханием. Отто кивнул головой и ринулся навстречу мне. Протянув руки к моим сапогам, он быстро оставил мои ноги без них. Двое путеводителей тридцать пятого размера, замотанные в портянки, которые Отто разорвал ногтями, раскраснелись словно от стыда, от жаркого ветра вспотели и уперлись в сыпучие камни на земле. Присвоив своей власти такую сокровенную часть тела, Игнац самодовольно корчился в ухмылке. Теперь все на виду: руки у солдат, а ноги прямо перед ним, а не где-нибудь за стеной вместе с этим тщедушным телом. — Бонус для твоей доброты, Паулин. Вспомним Древнюю Грецию и законы Спарты. Что-то напоминает? Больные и никому не нужные дети отправлялись в пропасть, ведь таким нечего делать на этой земле. Танюша брыкалась всем телом, худенькая, но рвущаяся на свободу вместе с хрустом костей. Она выгибалась и скругляла спину, точно кошка, пытаясь выпутаться, а немцев запутать. Стоит ей только освободить одну руку и заняться спасением другой, как ее бьют по ногам, отчего она падает на самую землю и забывает о том, что хотела сделать. По всей видимости, она потянулась за мной навстречу смелости, но красный галстук не спас ее от рук злостных убийц. Они, лязгая челюстями в знак радости от находки, тащили измученную Танюшу к Игнацу. Нойманн, жуткий конферансье кровавого представления, расплывался в улыбке и щурился, хозяйничая бедственным положением меня и Танюши. Наслаждение сейчас было самым важным его чувством и он весь пылал от страшного ожидания перед тем, как объявить несчастную девочку жертвой. Попробовать на вкус детский, несуразный испуг — настоящий деликатес этих пяти минут.       Танюша с перепуганными глазами остолбенела, стала вся белая и даже не могла заплакать. Что важнее сейчас: задрожать, зарыдать или упасть? Но она только прижала руки к груди и выпрямилась, обещая себе быть смелой до самого конца. И пусть она больше не попробует вкусные конфеты, пусть она больше не увидит дядю Сашу, зато она отвлечет их чтобы задержать. Коленки от этой мысли не так дрожат, но сердце только больше холодеет внутри. Она испытает то, о чем уже никогда-никогда не расскажет. Об этом будет знать только Бог, советский героизм, витающий в воздухе и красный воротничок, который не предаст даже если примет на себя хлынувшую красную кровь. Солдат схватил ее под подбородок, а Танюша качнулась на ногах, полуживая и не решающая верить во все это сразу и навсегда. К смерти в таком возрасте нельзя быть готовым. Чуть кольнет, потом превратится в боль, жгучая рана разнесет ее по всему телу, оно сначала примет, а потом наполнится ватной тяжестью, прощаясь с чувствами. Ноги сами по себе, руки и голова тоже. Нож крепко всадился в нежную шейку, сначала играясь остротой лезвия на чувствительной коже. Танюша скривила губы, блестящие от бусин-слез глаза в ужасе не могли моргнуть, она держалась на одном только вдохе и боялась сглотнуть чтобы не зацепить косточкой лезвие. Блеск острого ножа померк, послушное острие пробралось в самую плоть, проникая все глубже и глубже и освобождая дорогу багряной крови. Она тихо пробиралась наружу, катилась вниз по платьицу, по девичьему светло-желтенькому цвету, сыпалась на дрожащие ручки и опускалась на пыльную землю, запекаясь от жары. Немец задержал нож внутри горла, закрыв другой ладонью глаза Танюше. Обратный отсчет в темноте за этой жесткой рукой для Танюши. Рука злодея с силой рванула нож по шее, Танюша с хрипом скрутила ноги и будто повисла на виселице, держась обмякшими руками за немца. Из ее рта хлестала кровь, густая и вишневая, она выпячивала глаза от удушья и высовывала язык, а лицо у нее начинало синеть и терять человеческий облик. Пульсирующая струя отпрыгнула от давления в разные стороны, пачкая мое отвернутое лицо и Игнаца вместе с Отто. Те стояли смирно, ничему не удивляясь, бездушные и находящие в обезглавливании прелесть для своей страшной натуры убийц. Им не будет большего наказания, чем тоненький детский писк. Но они никогда не признаются что им страшно проиграть детской улыбке наперекор печали, этой уверенной храбрости маленьких героев, которые излучают ее чтобы не запятнать честь и пройти достойно самое последнее испытание, в котором, к сожалению, нельзя победить. Потому что взрослые боятся, бросают, убивают, а дети исправляют их ошибки, учат, делятся и живут по-настоящему. — Давай, давай, тупая сволочь, действуй! Что ты стоишь, рвалась со своей справедливостью впереди паровоза, а теперь замерла?! Närrin! Scheiße! Покажи, что может твое добро против этого! Против этого уничтожающего оружия, в котором физическая, а не словесная сила! Страх делает из человека животное, бесцветную массу. Это ты, ты! — мелькает возле меня Нойманн, набрасываясь хлесткими ударами по лицу. Я бьюсь грудью чтобы вырваться, кричу и плачу от ужаса, но все тщетно. От его режущих кожу атак я опускаюсь на землю, вскрикиваю, ослабевая до той секунды, пока за обвисшие руки не встряхнет немецкий солдат и не запрокинет мою голову назад чтобы привести меня в чувство следующей порцией боли от заламывания шеи. Это электризует сознание, вызывает быструю реакцию, но тут же противоречит и осаждает — тело держится на пределе, не успевая выпускать энергию и так же прятать ее. В руках у немца я потянулась вверх, завыла, чувствуя как рассудок прощается с телом, а немощность обволакивает каждую мышцу. Во рту пересохло, так что никакой слог не мог прорваться наружу; сердце заметалось, вдалбливаясь в ребра тяжелыми, как летний зной, ударами. Меня отбросило куда-то назад, словно окатило ушатом холодной воды в мороз и заставило забыться в беспокойном сне про кровь и муки. Гулкое, отвратительное ощущение, похожее на смерть, пахнущее как разлагающийся труп, мчалось к горлу. Это была точно удавка, которую не было видно, она охватывает полностью и держит; это чувства навзрыд, этого нельзя терпеть сколько бы мудрости не было. Эту Танюшу родили для того чтобы ее вспороли немецкими ножами ироды? Теперь нет сомнения что они пришли поставить наше русское будущее на колени перед Германией. Одним взмахом ножа вершат их судьбы, убивают наших детей, чтобы не было ясного выступить против. — Närrin… — пошатнулся Нойманн, брезгливо смахивая алые капли пальцами. Вся сцена продолжала тешить его любовь к свирепым издевательствам. От Танюши осталась только лужа блестящей покрывающей все вокруг крови, в которой лежал ее истерзанный обезглавленный труп с торчащей трубкой трахеи, выдранной из горла. Намоченный и свалянный в кровяных сгустках пионерский галстук был с остатками ее тела, навечно ушедший со своей хозяйкой в небытие. Они были едины до самого конца, и этот конец ничего не поменял: они все равно вместе. В этих вспышках плюющей на землю из шеи крови, которая никак не могла успокоиться, начало самого большого экзамена в моей жизни, после которого все изменится. Немец оскалился и отбросил оставшуюся от тела голову за волосы прямо на дорогу. Она покатилась, цепляя на липкую кровь камни и пыль.       Игнац поднялся на носочках и завопил. Солдаты затянули меня ко входу в подвал. Я трепыхаюсь, но не пытаюсь вырваться. Пригибаясь к земле и ухватив оружия в руки, как из улья злые осы, немцы хлынули внутрь. Соревнуясь между собой кому достанется добыча покрупнее, они не замечали друг друга и давили оружиями, сбивали с ног. Первым вбежал фельдфебель Вильям, тот самый маниакальный извращенец, сверкнул глазами на добычу в виде девочек-подростков и принялся ловить их по всем углам. Когда одна, виляя между углами и вереща, споткнулась и упала, то без всяких сомнений попалась в паутину извращенца. Он впустил под ее дырявую одежонку свои цепкие пальцы, выискивая с наслаждением самые нужные части тела и прикусывая губы от горячих ощущений. Трепыхающаяся нежная птичка в клетке, беспризорная девочка, которую сейчас обовьет дьявол-искуситель. Он будет ухаживать за ней все то время, пока держится возле девичьего зада своим немецким нутром, а ее боль от терзаний напомнит ему почему он так любит маленьких, невинных русских девочек, чистых совестью и телом. Они такие непокорные и свободолюбивые, а он такой паскудный и развратный до скрипа зубов. Эта разница целый экстаз, такой, какой бывает только раз в жизни. Хотя бы капельку святого, посмотреть какое оно на самом деле, чтобы потом перед Богом заявить что когда-то мог стать праведным, но остался грешником. А потом разрушить эту нетронутость, чтобы лишний раз доказать себе что это приносит удовольствие. Вильям пускает слюну и забирается все дальше и дальше, сатанея от ее препираний и душного поскуливания внизу. Он теперь большая и настойчивая угроза для ее счастья будущего материнства, ее оборона крепчает, а каждый маневр чтобы оторвать от себя приставучие руки капает Вильяму на возбужденный мозг и отправляет сознание в погоню за наслаждением. Она старается его отвлечь простым ребяческим «о»! и показать пальцем на что-то за спиной, в надежде что схватка Вильяма ослабеет и ей удастся вывернуться. Но не тут-то было: у фельдфебеля Вильяма за спиной не фюрер и не прославленная Германия чтобы так просто повестись на эти забавы. Он смеется сквозь зубы и хватает ее за руки в замок своих ладоней, опрокидывает на спину, разделываясь со штанами. Свистя ноздрями, он притягивает к своей плоти слишком доступную и такую желанную часть тела, вращая глазами от приливающей пагубной страсти в ускоряющемся ритме. Он кусает ей спину до крови своими желтыми зубами и приникает ухом к вспотевшему тельцу, ощущая как оно теряется в разрывающей пытке и умоляет, еще живет, но начинает угасать под медленный траурный стон. Вильям освобождает чрево и берется за немецкий «Шмайсер», который не дает несчастной девочке расслабиться. Она вся взъерошивается от кипяченного железа внутри себя, сжимается, но сила проникновения нарастает, не оставляя шансов вытолкнуть инородный предмет. Поступательные движения вначале быстро сменяются на хаотичные, и ствол, укрощаемый рукой злобного Вильяма, кружит внутри жертвы, цепляя нежные органы и срывая их, путая на железе. Вильям дергает то вниз, то вверх, подскакивая на месте как заведенный. Девочка выдохнула и ослабела, с закатанными глазами она доживала последние минуты от разрыва внутренних органов. Шипя, ковыряя пальцами по инстинкту землю подвала, она пускала под себя черные лужи крови. Вильям натянул штаны, прислушиваясь к ее сопению, и замер, хозяйничая над затихавшей жертвой. Сколько ей осталось жить знает только Вильям, только подсчитывать слишком скучно — сзади бегают удивительные русские ласточки, которых нужно опорочить прямо сейчас. Он кусает ее за спину с мощностью своих жадных челюстей, оставляя сочащийся след и нажимает на курок. Пуля прошибает тело изнутри, карабкаясь по нему в считанные секунды и вылетая из головы. Кулак с пылью разжимается, плавая в крови.       Внезапно Вильям корчится. От него остается только ступор, в котором нет шага никуда, открытый рот в попытках кричать и вырывающийся к небу дух. Он падает навзничь на убитую девочку, с позором и спущенными штанами, покрывая своей кровью тельце под собой. С дергающейся губой, с расставленными ногами, Катюша принимает удар на себя. Она оставила страх на потом, а сейчас только прямо и вперед. Как может — несмело, всмятку, только не погрязнуть в ядовитое болото страха. Не закрывать глаза, повторять как мантру все то, чем дорожит, и не быть безразличной к другим. Она убивает, а не спасает, все перемешалось в кровяном пойле дьявола. Любочка купилась на немецкие конфетки. Один солдат подкрался к ней и обхватил за плечики, а Любочке нужно чтобы про ее зуб знали все-все. Она раскрыла ладошку, думая что злые дядьки сразу нападают с ножом и не могут вот так вот просто присесть на корточки и даже улыбнуться, и стала рассказывать, перекрикивая пальбу и женский визг. Она не понимала ничего словно специально, чтобы не испугаться насовсем: жалась по углам, открывала рот и сутулилась, наступая от страха себе на ноги. Немец сделал вид что ему в самой большой степени интересно детское лепетание по-русски, деловито покачал головой и даже угукнул как сова, делая все, чтобы приблизить к себе девочку любезной заинтересованностью. На такую детскую несмышленость можно было выловить крупное истязание, поэтому из-за спины выползла вторая рука с конфеткой, от которой у Любочки всеми цветами детского изумления заиграли зеленые глазки. Она сложила пальчики чтобы взять неожиданный сюрприз, но потом отошла и потупила глазки, выжидая что же сделает этот мужчина невиданной щедрости. Если он по-настоящему такой не жадный, то начнет «улюлюкать», подвигаться ближе, уговаривать, а ты сдашься, потому что это станет искушением, не совместимым с жизнью. Немец протянул руку поближе, наклонил голову, играет изо всех сил на детской слабости. Нужна лишь хорошая реклама в виде подмигивания и улыбки, фальшивость которой трудно угадать потому что конфетку хочется… Тогда Любочка решает приступить к присвоению подарка, но не показывает что конфета это все, о чем она может только мечтать, хотя это и так. Скромно подступаясь боком к руке, она совсем не знает что капкан скоро захлопнется и оплетет ее удушливой цепью. Как только Любочка раскрыла шуршащий фантик и положила конфету на язык, немец подпрыгнул и закрыл ладонью ей носик и рот, запрокидывая маленькую головку назад. Любочка вцепилась в сильные руки, зуб ее выскочил и покатился под пыльные большие ноги немца. Боль сейчас хочет чтобы ее чувствовали, но Любочка не станет сильнее. Сейчас все наоборот, в этой сказке про неравный бой. Конфета от попыток сделать вдох заскочила в гортань, отчего Любочка в судорогах прыгала, потом начала извиваться, топоча ногами, и выворачивать голову. Незаметно от себя она даже обмочилась от усилий, неподвластных маленькому тельцу. Неудачные попытки сделать последний вдох в заграждениях крепких рук решил все: Любочка проиграла. Ей больше не больно.       Когда я вижу окровавленных младенцев, то каждый раз погружаюсь в слепоту. Немцы творят невозможную, оголтелую жестокость, когда вырывают их из рук матерей и кидают на пол, потом месят ногами в черных, пыльных сапогах по их махоньким животам, которые становятся красными от сильных ударов. Нежная кожица молочного цвета рвется под грубыми подошвами, источая железистый запах. Младенцы верещат от жгучих увечий, барахтаются, а боль становится самым запоминающимся чувством для этой маленькой жизни. Им еще так не знакома жестокость, от которой отгораживают их собственные матеря. Защита не всегда может прийти вовремя, мать страдает в углу, под дулом автомата, убивается и визжит, бросаясь в ноги немецкому упырю. Ироды знают о чем она просит, хотя не понимают русский. Ужас и боль захватывает все тело ребенка, отчего оно кажется еще меньше. Немцы встают обоими ногами на маленький, пищащий комок, который всеми силами пытается выкарабкаться из смертельной западни. Но силы не равны: солдат плотно прижимает сапог к хрипящему тельцу, давя с силой, которая может сокрушить бедного малыша. Неокрепшие кости легко поддаются давлению. Он родился таким крохотным чтобы его раздавили? Он так долго формировался в организме несчастной женщины, чтобы на втором месяце ему уготовили судьбу злостные фашисты? У малыша нет сил кричать и звать на помощь, он сворачивается в клубок и скулит протяжно и немощно. Он, скорее всего, голоден, поэтому первые попытки оказать сопротивление несправедливому миру затрачивают много сил. Он не знает, что эту слабость никто не наградит заботой. Младенец еще не знает что это смерть. Органы выпрыгивают залпом наружу, тонкими нитками кишок стелятся вокруг, немецкий сапог жирно поблескивает кровью младенца, которая пропитана материнским молоком. А у матери в груди дыра от пули, темно-багровая, в которую можно просунуть палец. Они теперь вместе на небесах, в бесконечности, где нет войны, боли и страха. Меня рвет: едкой слюной, ненавистью, страхом. Я захлебываюсь, не слышу своих криков и рву ногтями пол, чувствуя как наступает предел рассудка.       Они убивали с яростью когда видели пропаганду против фашизма в маленьких стишках для детей. Сначала они разрывали в клочья эти бумажные карикатуры против их вождя с глазами, налитыми кровью от бешенства, а потом кромсали пулями нежные детские косточки. Они вытирали руки от детской крови этими памфлетами, вспарывали животы и набивали скомканной бумагой тельца. У немецких солдат столько же рук и ног, как и у меня, они так похожи на людей. Почему мне так страшно быть человеком только потому что я боюсь быть сейчас похожей на них?       Чувства растворились. Они нужнее тем, кто спасается вместе с Александром. Голоса немцев, крики, выстрелы… Где-то рядом, можно прикоснуться, потрогать, и тут же относится далеко-далеко, словно поврежденный разум не может выбрать что важнее: оставаться или бежать. Все горящие лампадки постреляли, все залила темнота вечера. Солдат возле меня постреляли в лавине битвы, я рухнула на землю, ослепленная картинами убийств, а в глазах белым-бело. Нет, я не свободна. Пытаюсь отмахнуться от назойливой тошноты, а уши закладывает от выстрелов, визгов, криков, стонов, причитаний. В животе осел тяжелый камень, от дыхания один лишь пунктир. Самое первое и верное чувство — страх. Из людей выдавливаю как из узкого горлышка людей. Жар, боль, отрезанные конечности. Кубарем несется боль и смерть, несчастье все больше оплетает душу. Охота на человеческие души началась. Смерть накрыла черным саваном все вокруг, и то, что было казалось таким далеким. Она переплелась в тугие узлы с жизнью и в невесомости, в белой пыли, пожирала сознание мучениями людей. Здесь настолько страшно, что это можно только переждать будучи настоящей вещью. Здесь только можно потерять, здесь можно только жалеть что родилась человеком как и эти изверги. Камнепад, молния и страшный ливень, сбивающий с ног, наводнение — неконтролируемая масса, живые и мертвые, бьющиеся и добивающие, преступающие закон и знающие его. Сумасшествие ближе, чем когда-либо: я росту куда-то, потом снова оказываюсь маленькой. Балансируя между состоянием присутствия на этой земле и миром мертвых, хватаю в онемевшие руки автомат умершего от катюшиного выстрела солдата. Самолеты на небе трещат, словно небо это не воздух, а поржавевшая железяка по которой гремят камнями. Жужжат моторы, как огромные жадные осы зависают над несчастными людьми. Страдания немцев забавляют, они могли бы метнуть взрывчатку на длинной деревянной палке, но тупят клинки об кости и кожу с блаженством. Только они держат их сознание под контролем и знают куда они могут бежать. Я так много раз видела смерти, почему я должна ее боятся? Но я видела все, кроме смерти своего любимого человека.       Одной рукой Александр отбивается от подползающих змей, а другой не теряя самообладание руководит эвакуацией. Он должен все понимать, во всем отдавать отчет, быть рикошетом для всех страхов и немощностей тех, за кого в ответе. Он весь взмок, покраснел и почти что сорвал голос, но жалости от спасавшихся не принимал. Возле его ног изувеченные беременные женщины со вспоротыми животами, в руках выкидыши от непомерного стресса. Немец затаился за углом, метя сверкающим глазом сбившегося с ног Осипенко. Просчитывая стратегию, он вертел нож в руках, желая поживиться крупной добычей, стоящей опасного поединка. Моя любовь — путь на все четыре стороны света. Что я выберу, когда капитан не признал меня из-за письма Игнаца? Я хватаю немецкий оставленный автомат с пола. По ошибке я стреляю из него «от бедра», а не «с плеча» как положено, но пули не вылетают кто-куда. Их попросту нет. Это значит что я один на один со своим желанием оборонять свою возможно последнюю и такую непонятную любовь. Сила ведет меня вперед, точно ангел-хранитель, а мимо свист, убийственный разгар. Между вдохом и выдохом значение имеет лишь жизнь Александра. Я подарю ему спасение, несмотря на все, что было, есть и будет. В голове одна лишь карусель из медовых чувств после вальса, и этот взгляд, которым он смотрит только на меня и только украдкой, ведь сам боится, когда бояться не должен. Время ускоряет ход, я мчусь вперед, ноги от бессилия подгибаются, но сердце от храбрости не млеет, толкает вперед, за бесстрашием, за победой над самой собой. Я полагаюсь на внутреннее ощущение равновесия, и хватаюсь за шею немца-противника, безжалостно опрокидывая его на землю. Впереди гонка сил, от такого неожиданного захвата фриц взъерошился, и закрутился на спине, стараясь подняться. Он рычал и кряхтел, хватаясь за мои волосы и трепля их в клочья, вынуждая меня пускать слюну от боли и опускаться ниже. Немец месит меня кулаками, пока мы разбрасываем друг друга по полу в схватке, я корчусь от боли и царапаю ему лицо. Он захватывает мои ладони зубами в надежде укусить чтобы мало не показалось, я вовремя вскидываю руку над его лицом и оказывают сверху. Но мое достоинство победы ни к лицу такому храброму воину и он хватает меня за грудки, со шлепком опрокидывает на землю и делает узником под своим здоровенным телом. Немец затевает раздавить под собой, органы от тяжести сплющились в животе, будто разбежались по свободным кромкам как пятна масла на воде, а потом, не найдя свободы, натужившись, потянулись к горлу. Фриц одолел меня сверху и лихорадочно шипел с выпученными глазами, бросался немецкими ругательствами и тыкал в меня пальцем. Теперь он может лепить из меня что угодно, а нож — верный спутник искусства извращения над живым телом. Замахнувшись, клинок встречает на своем пути мою ладонь, а буйный фриц сначала впадает в ступор и тормозит с наступлением, качается, и замечает, что сейчас удача ему не изменила: ладонь уперлась прямо в лезвие. Празднование такого выгодного положения началось с его усаживания на мое тело плотнее, после он высунул язык и мгновенно лязгнул острым ножом, рассекая кожу на моей руке. Пекущая боль отравила сознание снова, пальцы закололи от мурашек и тут же онемели, Я свернулась в клубок, обмазанная хлынувшей от пальцев кровью и кусала губы с мычанием. Казалось, что тело живёт только благодаря этой боли, ладонь подергивается, как картинки в глазах. Зияют косточки от пальцев в мясистой ране, зубы сводит от увечья и я катаюсь и катаюсь из стороны в сторону, теряя всякий контроль над собой. Я одна сплошная рана, одно сплошное мучение, кажется ты всю жизнь будешь с этим страшным адом, где нет места любви и спокойствию. Тело от ужасной тяжести не едино: есть ноги, отдельно руки, голова, все это поодиночке. Органы внутри как в горящей чаше переворачивались, будто их помешивают на сильном огне, пульс молотит по ним, а сердце гуляет повсюду, не находя себе подходящего места. Оно, кажется, боится больше любить, ведь так бывает больно из-за любви. Ещё секунда и в путь. Босыми ногами в острые осколки камней, кровавой рукой за автомат. Только бы молить чтобы были препятствия, ведь тогда я пойму что жива. Лицо Игнаца выпрыгивает в пыли, он смеется во весь голос, заливисто и остервенело, пророча мне смерть. Накидывается с головы до ног какая-то душная волна, гром выбивает землю с под ног. Теперь действительно есть одно лишь пространство без границ, только осколки, только война.       Игнац хохочет в темноте. От гранаты все вспыхивает. Огонь лупит огонь, оставляя вокруг сажу и пепел. Злостные языки пламени окутывают подвал едким дымом, и люди, обречённые на гибель, тащатся прочь ползком, закрывая нос и рот. Только один единственный мальчишка растерялся и ревел в кольце огня. Ему страшно одному, когда глаз привык видеть здесь каждый день десяток добрых, честных и трудолюбивых. Никто ему не поможет. Куда все это подевалось? Неужто сгорело? И он сгорит тогда? В треске бешеного пламени он прижался к стенке спиной и вопил с дрожащими коленками, брошенный на произвол судьбы. Он теперь ей не верит, не верит что его спасут, ведь жаркий танец блестящих искр все ближе и ближе, скоро ущипнет за детскую кожицу и поглотит полностью. Мама с папой не ответят куда бежать, он сам всегда за себя, но теперь он не один — с ним огонь и пускай он решает раз силы не равны. Чумазый и загнанный в угол собственной гибелью, он успокаивался и ждал конца, готовясь что будет больно и жарко. Нет, только не сейчас, когда эти дети так любят того, кого так люблю я. Пусть это будет взаимно, пусть это будет знаменем над всем. Горящие оковы не расступались, но боли так много, что это уже привычка. Ломясь на спасение мальчишки, я плыла в кучерявом дыму и саже, тая от удушья и пекла. Моя война это снова помощь ради святого: ради жизни, ради любви, ради тех, кому предстоит научится что такое добро, и что оно действительно существует среди зла, мрака и смерти. Я с жадностью несусь к этому обреченному мальчишке, как к последнему глотку свежего воздуха в дыму. Он мне так нужен. Я тоже прохожу этот путь, путь исцеления. Моя война это не немецкие туфельки и прятки от неудобств. Моя война это ворваться и быть самой первой для тех, кто самый последний. Мальчишка получает спасение: трещащая западня ему теперь не страшна, он в надежных руках какой-то едва различимой санитарки. Вот так, вот так, все верно. Осипенко нет рядом, он прячет детей от солдат. Страшная жизнь в одном мгновении под названием «где-то». Огонь не шутит, выбирает меня в новые заложники и перебрасывает яркий клочок пламени прямо на рубашку. Ширится по телу раскалённая лава, не давая даже секунды чтобы опомниться. Прожигает ткань, и оставляет только чёрные комки, пробираясь до кожи. Дым отнимает у лёгких воздух, организм, который теряет кровь от ран, мгновенно комкает сознание и просит света и нового вдоха чистым воздухом, иначе он разорвет связь между жизнью и мной. Это почти предел. Судьба как слепая старуха пытается продеть в игольное ушко жизни ниточку с моим будущим, но каждый раз промахивается, пытается снова. И пока она пытается я иду выставив руки перед собой голая по пояс. Одежда сгорает в пламени, лежащий рядом с открытыми глазами фриц не узнает что я стащила у него китель чтобы не пугать никого наготой и зажившими, ставшими белыми бугорками кожи свастиками под грудью. Не хватает чувств чтобы побрезговать, надеваю не глядя. Нужно скорее выйти, а каждый шаг высекает в голове резкую боль от порезанных ног и я падаю вниз, чувствуя что так больше нельзя и нужно пощадить что осталось. Горячий дым и слезы сводят с ума, не дают передышки и жалости, и я ползу на свет из выбитых стен, путаясь, натыкаясь и хватаясь одной рукой за камни. Машины лязгают вокруг, но я могу только слышать, хватать ртом воздух и прижиматься к земле, волоча раскромсанные ноги. Я должна жить чтобы встретить Александра снова, я должна жить чтобы станцевать этот вальс еще раз, должна встать на ноги и пойти напролом. Но у тела больше нет сил, его втопчет в землю приближающаяся немецкая машина. Я лежу на земле ничком, и жду пока эти колеса пройдутся по моему изнемогающему от боли телу чтобы прекратить страдания. Слеза прокатывается по почерневшему лицу, бороздя влагой корочку от пепла и оставляя на всклоченной земле мокрый след. Это след уходящей из тела жизни, которой суждено закончиться. Она закончится только в остановке дыхания, в раздавленных органах и костях, но не в сердце капитана, ведь я спасла последнего мальчика чтобы дать его ранам долгожданный покой. Когда полыхал огонь, рассеивая везде гибель и страх, я была настоящей. Я не жалела, не сомневалась, падала и поднималась, и теперь могу гордиться тем, что стала человеком, а не вещью. Я могла бы испугаться, убежать, сгореть в этом пепле и остаться серой горсткой, которую растопчут немецкие сапоги, я могла бы быть свободной от мучений если бы предпочла комфорт снова как было тогда, в плену. Но сейчас все изменилось. Пусть об этом всегда помнит небо когда меня не станет, пусть об этом поют песни после победы. Герой это не работа, герой это призвание. Мама в Ленинграде не узнает что на могиле безымянного солдата мое имя, ведь герои уходят тихо, распластав руки в разные стороны и не чувствуя ничего, ведь отдали последнее. Хочется чтобы от тебя что-то осталось. Не дерьмо в выгребной яме после немецкой еды, не дрожащее сердце, которое в гробу сгниет, не ботиночки. Мальчик, один лишь мальчик, который останется после меня. Наверное это и есть смысл жизни когда после тебя остается этот добрый след? Как же я поздно это поняла… — Товарищ Артемьева… Надо мной быстрые шорохи, а все словно в большом стеклянном шаре: задерживается, плывет гулкими, медленными раскатами. Остатки сознания не могут определить кто осмелился взять штурвал моей жизни в свои руки и кто же решил за меня что я еще не все сделала на этой земле? — Полина… Доблестный спаситель не покидает меня ни на минуту, теребит прикосновениями, кажущимися знакомыми. Он словно договорился с самим Богом что я оживу от его внезапной заботы в этом бездушном вихре. Он отогревает меня как замерзшего посреди пустынной улицы детеныша, собирает по крупицам, теплит маленькую искру жизни. — Ты меня слышишь, Поля? Как так… Померла что-ли совсем? Что-то крутится волчком возле моей груди и прижимается к ней, вдавливается и трется. Движения освободителя распутывают в моем сознании мимолетную свежесть, только лишь на секунду. Чьи-то губы коснулись моих, сначала строго, с проверкой, а после тонко и чувственно остановились. Это мягкое прикосновение точно глоток чего-то особенного, понятного в этом хаосе. Неужели именно такая наощупь жизнь: кремовая и сладкая? Наверное, поэтому за ней так гонятся? Мысли сорвались на полпути в пропасть. Резь в теле пробуждается заново: стон и пугающая темнота в глазах, какая бывает только в гробу.