Уйди, если сможешь

      Лифт опустился в трубу и остановился в светлом коридоре. Двери открылись, и Вилли Вонка прошёл вперёд, ведя за собой отца.       — Ух ты! — воскликнул Уилбур, пытаясь прервать неловкую паузу. — А здесь… красиво.       Вилли Вонка достал из кармана ключницу и отомкнул деревянную резную дверь. Зайдя внутрь, он снял чёрное пальто и повесил его на вешалку. Уилбур последовал примеру сына и осмотрелся.       Это была небольшая захламлённая комната. Большой широкий стол был настолько завален кипами бумаг, что для работы оставался лишь маленький квадратик пространства, на котором валялись ручки и карандаши. На давно не топленном камине висел бордовый пиджак, а в углу рядом с метлой, заросшей паутиной, стояла запылившаяся трость.       Уилбур грустно улыбнулся.       — А ты, как прежде, не наводишь у себя порядок.       — Вообще обычно навожу, но в последнее время что-то… Эх!       Вилли Вонка рухнул в чёрное кресло и запрокинул руки за голову.       — Помню, раньше ты часто оккупировал моё чёрное кресло для пациентов, — припомнил Уилбур, усаживаясь на деревянный стул в углу. — Мне приходилось силой тебя прогонять.       — Я в нём удивительно хорошо думаю… — ответил Вилли. — Так как же ты оказался в этом городе? Работа?       — Я приехал увидеться с тобой, Вилли.       Вилли Вонка встрепенулся и удивлённо посмотрел на отца.       — Видишь ли… — продолжал объяснение Уилбур. — Несколько дней назад ко мне на приём пожаловал один мальчик. Чарли Бакет.       — Чарли?! Он был у тебя?       — Да. И с ним ещё была рыжеволосая девушка.       — Ох, уж эта… — пробормотал Вилли Вонка. — И до Лондона добралась!       — Потом, уже после приёма, я вспомнил, что видел их по телевизору. Они были у тебя на фабрике. А этот мальчик, он… — продолжал Уилбур. — Он очень похож на тебя, каким ты был в детстве. Я вспомнил те времена, когда мы жили вместе. Я ещё читал тебе биологию по вечерам.       — Ну да, х-х!       — И знаешь, я вдруг подумал, а вернее даже осознал, что однажды в твоей жизни появятся люди, которыми ты будешь дорожить. Возможно, уже сейчас та девушка или этот мальчик значат для тебя больше, чем я. И тогда у тебя просто не останется причин помнить отца, от которого ты ушёл в двенадцать лет. Ты забудешь меня…       — Этого не случится, — с притворным спокойствием ответил Вилли.       — Возможно, и так. Но я больше не мог выносить эту разлуку. Я должен многое тебе объяснить и рассказать то, чего прежде никогда не рассказывал.       Вилли напряжённо сжал ручки чёрного кресла и с вниманием слушателя посмотрел на отца. Нервно вздохнув, Уилбур достал из грудного кармана пиджака смятую бумажку, сложенную пополам, и протянул её Вилли.       Это была фотография двух счастливых влюблённых, среди которых Вилли различил отца и не знакомую ему женщину. Когда-то эта фотография была порвана на скорую руку, но теперь она была склеена вновь.       Вилли Вонка внимательно рассматривал фотографию, догадываясь о её значении. Безумно красивая женщина…       — Это твоя мама, — развеял последние сомнения Уилбур. — Я её очень любил. Но когда тебе было два года, она ушла от нас.       — Я думал, она умерла, — удивился Вилли. — Мне казалось, я никогда её не видел.       — Ты просто не помнишь.       — Так она жива! — Вилли поднялся с кресла. — Я могу как-то связаться с ней?       — Не можешь, — ответил Уилбур. — Она погибла год назад. В автокатастрофе.       Вилли Вонка глубоко вздохнул и разочарованно сел на место.       — Она работала фотомоделью, — рассказывал Уилбур.— И в неё все влюблялись. Коллеги, рабочие, и даже простые бездельники со двора! А я ревновал. Ревновал как глупый неопытный мальчишка.       Уилбур нервно усмехнулся.       — Поверить не могу! Столько лет прошло, а я только сейчас признал свою ревность! Я был горд! Впрочем, о чём говорить? Я и сейчас горд. Даже к родному сыну я приехал только из страха, что он забудет меня!       Уилбур взглянул на Вилли. Пристальный синий взгляд не выражал никаких эмоций.       — Я её оттолкнул. Я поставил условие, что она бросает либо работу, либо меня! И она меня бросила. Она весь вечер собирала вещи, а когда она взяла чемоданы в руки и направилась к выходу, ты схватил её за подол платья и закричал. В тот момент мне показалось, что сейчас она уронит чемоданы на пол и обнимет тебя. Но этого не случилось. Она ушла.       — Как странно… — задумался Вилли. — Я ничего не помню об этом. Совершенно ничего.       — Для твоего детского сознания это было слишком большим потрясением. Помнишь, ты в детстве часто кричал по ночам?       Вилли Вонка зажмурился.       — Ты начал кричать после того, как она ушла. А потом ты и вовсе стал чудить. Ночью, когда я спал, ты пробирался в мой кабинет и засыпал в этом чёрном кресле.       — Х-х!       — Вряд ли это хоть сколько-то смешно. Мне приходилось советоваться со специалистами и много работать с тобой, чтобы хоть как-то успокоить тебя. Это время давалось нелегко ни тебе, ни мне, но мы справились, и в один прекрасный день, когда ты её наконец забыл, а я смирился с судьбой и продолжи работу, она снова постучалась к нам в дверь. Но я её не пустил. И больше она… никогда… не возвращалась. А год назад я узнал о её смерти.       Уилбур задумчиво посмотрел в пустоту, и под дневным светом его чёрные глаза заблестели.       — Я хотел стать для тебя хорошим отцом. Всё думал, что тебе не нужна мать, что я справлюсь. Но… — Уилбур нервно сжал пальцы. — Но ты рос совсем, как она! У тебя были её глаза. Её гордая осанка, её дерзкий нрав… Я всё пытался усмирить тебя, думал, ты же мой сын, должно же у нас быть с тобой хоть что-то общее. Но из общего у нас с была только неуёмная гордость. Как-то раз ты пробрался в буфет и начал большими ложками есть сахар. Я поймал тебя за этим занятием, ну и… — Уилбур развёл руками. — отругал! Не кашу ж ешь! А ты так на меня посмотрел… С таким высокомерием, с такой самоуверенностью! А потом ухмыльнулся и убежал наверх. В тот момент я окончательно осознал, что ты не был копией отца, как это обычно бывает. Ты был не моим сыном. Ты был её сыном.       Вилли Вонка задумчиво потёр лоб.       — Я что, и правда ел сахар?       — Большой столовой ложкой. Но тебя и правда это так волнует?       — Какая досада! А я думал, что впервые попробовал сладкое в десять лет.       — Не знаю, когда ты начал тайком от меня есть конфеты, но в тот день я принципиально убрал всё сладкое из нашего дома навсегда. Я был взбешён! С того дня я начал воспитывать тебя с такой строгостью, с какой не воспитывал никогда. Я запрещал тебе общаться со сверстниками, заставлял убираться в доме, ругал за малейшую…       — Об этом я знаю, — жестом руки остановил отца Вилли.       — Да, — согласился Уилбур. — Конечно, знаешь. В какой-то момент мне показалось, что моё воспитание дало первые плоды. Ты перестал дерзить, стал более скромным. Даже твоя любовь к красивым нарядам со временем угасла.       — Ненадолго, — довольно поправив цилиндр, ответил Вилли.       — Действительно ненадолго. Как раз, когда тебя было десять-одиннадцать лет, ты снова стал меня огорчать. У тебя поехала успеваемость, ты прогуливал школу, а на мои попытки вразумить тебя ты отвечал какой-нибудь дерзостью и всё равно делал по своему. Я всё никак не мог понять, что с тобой происходит, но потом ты сам мне всё объяснил.       — Я правда хотел стать кондитером, — задумчиво произнёс Вилли.       — Знаю.       — Я целую ночь не спал, когда решил тебе признаться. Но я надеялся, что ты поймёшь меня.       — А я не понял. К тому дню прошло уже много лет и я едва ли помнил, почему так возненавидел сладкое. Но когда ты сказал, что хочешь стать кондитером, меня всего затрясло. И я сгоряча позволил тебе уйти. И ты ушёл, так же решительно и гордо, как когда-то ушла она. Ты так и оставался навсегда её сыном.       Едва сдерживая слёзы, Уилбур опустил голову. Вилли Вонка сидел неподвижно.       — Я был зол. И на тебя и на неё! Я считал, что вы бросили меня! Но теперь я понимаю, что тем, кто разрушил нашу семью, был я.       Судорожно вздохнув, Уилбур с грустью посмотрел на сына.       — Если ты когда-нибудь встретишь кого-то дорогого для себя, Вилли, не отталкивай его. Не позволь гордости уничтожить твоё счастье. Не повторяй ошибок своего никчёмного отца.       — Отец, ты… — Вилли протянул руку в кожаной перчатке, но тут же со скрипом её сжал, а Уилбур уже тщетно пытался сдержать накопившийся ком слёз.       — Скажи, ты сможешь когда-нибудь простить меня, Вилли?       Ничего не ответив, Вилли Вонка поднялся с кресла и, неуверенно протянув руку, обнял отца. Успокоившись, Уилбур обнял сына в ответ и облегчённо вздохул.       — Спасибо, Вилли.       Вскоре Уилбур и Вилли Вонка уже стояли у главных ворот фабрики.       — Я рад был повидаться с тобой, сын. Спасибо, что принял и что… выслушал.       Вилли Вонка молча кивнул и пожал отцу руку.       — Надеюсь, ты не обижаешься на меня, — продолжал Уилбур. — Я должен ехать в Лондон. Но, если что вдруг, двери моего дома всегда для тебя открыты.       — Как и ворота моей фабрики.       — Ну что ж, тогда… до встречи!       — Пока, — и Вилли Вонка помахал отцу на прощание.       Смеркалось. Силуэт мужчины, идущего вдоль по улице, постепенно уменьшался и вскоре исчез совсем. А Вилли Вонка так и остался стоять на улице в расстёгнутом пальто, задумчиво прислонившись к забору фабрики.       Тем временем, Мия, возвращаясь с занятий, забежала в магазинчик на Черри стрит и, купив любимых надувных шариков от Slagbort, вышла на улицу.       “Интересно, — размышляла она, доставая любимый смородиновый шарик. — Как нам теперь помирить его с отцом? Всё сложно. Можно было бы забить, конечно, но…”       Мия и не заметила, как оказалась напротив шоколадной фабрики. В темноте её огромное здание всегда казалось каким-то живым. Будто бы оно читало мысли и запоминало всё, что ты произносил.       “И что я здесь делаю? — удивилась Мия. — Я же домой шла”.       Развернувшись, Мия уже собралась уходить, как вдруг чей-то глубокий вздох заставил её снова обернуться.       — Господи! Напугали! — воскликнула она, заметив у забора Вилли Вонку. — Не делайте так.       — Я смотрю, Вы так до сих пор и не выбросили эту дрянь, — брезгливо махнув рукой, заявил Вилли Вонка.       — А с чего бы вдруг? — спросила Мия, демонстративно рассмотрев синюю коробочку.       — Выбросьте немедленно!       — А Вы вернитесь сперва! Тогда и поговорим.       Вздрогнув, Вилли Вонка внимательно посмотрела на рыжеволосую девушку. Почему-то в его голове с отчётливой ясностью всплыли слова отца: “Если ты когда-нибудь встретишь кого-то дорогого для себя, Вилли, не отталкивай его. Не позволь гордости уничтожить твоё счастье”.       Покрутив коробочку в руках, Мия ловко положила её в карман и бросила в сторону кондитера довольный победоносный взгляд.       — С чего бы вдруг мне выслушивать советы того, кто делает песок вместо шоколада?       — Это неправда! — возмутился Вилли.       — Правда! — настаивала Мия.       — Между прочим, хрустит не песок, а мелкие кусочки какао-бобов.       Мия недовольно притопнула ногой.       — А как же водопад? — спросила она. — Разве он не вспенивает шоколад и не делает его лёгким и воздушным?       — Он высох, — как ни в чём ни бывало, ответил Вилли.       — Высох?       — Да.       Мия огорчённо опустила голову.       — Какая печальная новость для Slagbort. Им больше нечего будет… воровать.       Мия невольно отшатнулась. Вилли Вонка стоял прямо напротив неё. Его глаза были необыкновенно серьёзными и немного грустными. Сделав ещё один шаг, он обнял её и положил голову ей на плечо. Его тело было холодным, а сердце беспокойно колотилось.       Мия не стала отстраняться. Она чувствовала, а вернее даже понимала, что сейчас происходит что-то очень важное. Что ему нужна её помощь…       Вилли Вонка глубоко и медленно дышал. Он будто бы хотел сказать что-то, но не решался. Наконец, набравшись смелости, он промурчал неуверенное “рврм…” и снова замолк.       Мия не шевелилась Она внимательно слушала биение сердца и дыхание человека, стоявшего рядом. В тот момент ей казалось, что она чувствовала даже шевеление его губ.       — Рврм…рвр…       И вновь тишина.       — Рврмрв…уррм…уввр…       …       — Увррр… Родители.