Платиновая звезда

      Что может быть величественнее галеона? Только галеон, чьи крепкие шпангоуты помнят скрип такелажа и гул сражений, а палуба насквозь пропитана ветрами всех океанов.       Недоброжелатели или просто завистники множество раз пытались отвоевать себе «Платиновую звезду» у предыдущих капитанов. Но то и дело терпели поражение, а затем в панике уплывали прочь, ютясь в маленьких худых судёнышках. Победители же сгребали все богатства с разбитых кораблей, а чтобы преподать урок для будущих неудавшихся захватчиков, они закладывали в трюм судна проигравших бочки с порохом и взрывали их. Шуму и огня было много, но молва о несокрушимой команде «Платиновой звезды» отповадила всяких умников даже думать о нападении на этот галеон.       Правда, то было давно. При нынешнем капитане широкомасштабных сражений не наблюдалось. Возможно, благодаря предшественникам, а может потому, что Джотаро Куджо побаивались даже самые отчаянные вояки. Причина такого страха была неизвестна никому. Но поговаривали, что этот молодой мужчина опаснее всех предыдущих хозяев судна. А некоторые шептались, что он не прост капитан, а человек, отдавший через какой-то мистический ритуал свою душу кораблю, впоследствии слившись с ним воедино. Но то всё бредни, которые рассказывали матросы, чтобы оправдать свой собственный страх. Джотаро всегда оставался обычным человеком и не планировал это менять. Просто кое-кто на его корабле был тем ещё сказочником и любил делиться своими историями с людьми на суше.       Но сейчас не об этом, а о самом корабле.       От частых стычек в прошлом практически весь корпус галеона был перекроен многочисленными заплатками. Их не было видно невооружённым взглядом, но о них прекрасно знал Цезарь, который уже почти полвека неустанно менял сгнившие балки и сломанные пиратами части судна.       Впрочем, эта кажущаяся ветхость была лишь обманчивой маской. Под заплатами из состаренного дуба и тика скрывалась конструкция, чья прочность не уступала новейшим кораблям. Каждый шпангоут, каждая балка были не просто отремонтированы, а усилены по секретному методу самого Цезаря, с использованием смол, известных лишь горстке старых мастеров с далеких островов.       Однако на поверхности этот умелый плотник всегда старался оставить некоторые неровности, чтобы сохранить историю и вызвать у засмотревшихся на галеон ощущение масштабности и древности. В балконной галерее кормовой части судна он никогда не перекрывал выцветшую, местами даже ошарпанную золотую и циановую краску на деревянных фигурах. Не разрешал себе прикасаться к исцарапанному саблями и каблуками полу, пережившему немало моряков и сражений. Запрещал менять в некоторых местах надломленные крышки орудийных портов артиллерийской палубы. Ведь всё это ничуть не портило красоты и изящества галеона, а наоборот, благодаря находчивости Цезаря «Платиновая звезда» была подобна ветерану в потёртом мундире, под рубцами которого скрывалась закаленная в огне мощь.       Буквально день назад этот поистине прекрасный корабль отплыл от Пальма-де-Майорки, направляясь в неизвестность. Ночью было прохладно, но уже на утро всё судно утопало в солнечных лучах, которые делали воздух душным и жарким. Запах стоял тяжёлый - нечто среднее между человеческим потом и несвежей рыбой. Даже люди, что провели на «Платиновой звезде» десятки лет, покрывались чем попало, боясь сгореть до больных корочек, и обмахивались тряпками, чтобы не задохнуться от невозможной вони.       От жары было не скрыться, а вот от запаха возможно. Воздух казался свежее и в разы приятнее лишь в нескольких местах - на верхней палубе, где собрались почти все пираты; в каюте капитана, где в гордом одиночестве пыхтел над картой и книгами Джотаро; и, конечно же, в всегда благоухающем едой камбузе.       Именно в последнем и находился сейчас Нориаки. Он несколько часов назад закончил драить полы, и капитан, чтобы юноша не прохлаждался, отправил его помогать в судовой кухне. В ней всегда не хватало рук, поэтому любой пригодится.       Камбуз представлял собой небольшое помещение, где вокруг фок-мачты стояли печи. Пол и потолок в целях безопасности был обшит листами меди, на которых рыжий чуть не поскользнулся, только переступив порог. Воздух гудел от грохота котлов, шипения раскаленного жира и непрерывной ругани кока, чьё лицо, красное от постоянного гнева, напоминало перезрелый помидор. Его помощники, обливаясь потом, метались между бочками с солониной и мешками с сухарями, как загнанные мулы.       Ко всему к этому, жара здесь стояла такая, будто сам дьявол устроил в медной коробке свою кузницу. Оно и понятно, ведь к палящему солнцу на улице прибавились раскалённые печи и кипящие котлы. Этот ужасный симбиоз создал просто невозможную духоту. Поэтому старый кок периодически выходил прогуливаться по казавшейся ему прохладной палубе, оставив своих подчинённых следить за кипящей водой.       Волосы Нориаки то и дело прилипали к лицу, мешая и так медленному из-за неумения нарезанию моркови. Он несколько раз порезал пальцы, начиная втайне восхищаться пожилой кухаркой, работавшей в его родном доме. Еда, приготовленная ей, всегда была такой аппетитной и красивой, а его ошмётки бедного корнеплода казались какой-то оранжевой мешаниной, а не чем-то съедобным.       - Показывай, как там твоя морковь поживает, - прозвучал громкий голос главного судового повара, вернувшегося с очередной освежающей прогулки.       Он подошёл к Нориаки и глянул через его плечо на столик, где юноша неловко орудовал ножом, сосредоточенно отрезая очередной ломтик морковки. Но стоило мужчине туда заглянуть, как его крохотные для широкого лица глаза расширились от ужаса и непонимания.       Ещё никогда повар не видел настолько пугающе нарезанную морковь. Она была тонкой и такой прозрачной, что, кажется, через неё можно было рассмотреть всю кухню. Умудрённый опытом кок и так не хотел брать к себе в помощники зелёного юнца, который и ножа-то в руке никогда не держал, а теперь мальчишка вон что учудил.       - Как ты так умудрился? Даже я со своим многолетним опытом никогда не смог бы так тонко нарезать, - старик внимательно рассмотрел рыжего через прозрачный кусок корнеплода, а затем поднёс его к глазу рыжего. - Прикрой-ка другой?       Парень послушно прикрыл глаз.       - Что ты видишь? - спросил кок.       - Вас, синьор, - напряжённо ответил Нориаки, разглядывая нахмуренное лицо пирата.       - Правильно, - кивнул мужчина. - А не должен! - громкий голос кока заставил вздрогнуть не только юношу, но и других помощников на кухне. - Чтоб мне сблевать ядовитой медузой! Почему эта морковь тоньше, чем пеньюар юной синьорины?!       Нориаки попытался что-то ответить, но старик сразу остановил его, не желая слушать оправданий. Рыжеволосому оставалось только опустить голову и выслушивать гневные комментарии мужчины в свой адрес. Ругался он довольно долго, бурно жестикулируя и грозно хмуря брови. Выпустив пар, пират закатал рукава и принялся сам нарезать морковь, показывая конопатому, каким образом нужно было накрошить её на куски. Нориаки заворожённо наблюдал, как нож плавно и при этом быстро стучит по деревянной доске, поднимаясь то вверх, то вниз. Такими уверенными движениями, почти не отрывая руки с места, мужчина изрезал корнеплод на ровные круги.       - Теперь понял, как надо? - заканчивая свои действия, пират с громким стуком положил нож на стол.       - Да, - кивнул юноша, уверенный, что сейчас у него всё получится.       - Вот и отлично! Теперь иди за морковью в трюм. Она лежит где-то в глубине. А вот эту, видимо, придётся выбросить, - довольный собой, кок отошёл от стола и, взяв черпак, начал помешивать суп в большой кастрюле.       Нориаки проводил взглядом пирата, немного задержавшись на аккуратно движущемся половнике, а затем направился к выходу из камбуза.       Покинув душное помещение, он понял, почему кок постоянно выходил прогуляться. Снаружи оказалось в разы свежее, чем внутри. Лёгкий ветерок обдувал потную, прилипшую к телу рубашку и взмокшие волосы юноши, принося невероятное облегчение. Глубоко вдохнув воздух, он прикрыл глаза, наслаждаясь этой короткой возможностью отдохнуть от причитаний кока и дышащих огнём печей.       - Но-ри-а-ки, - прервал парня голос Жан-Пьера, вызывая только неприятное ощущение испорченного момента.       Недовольно выдохнув, Нориаки открыл глаза и слегка пошатнулся, не ожидая, что лицо мужчины окажется так близко к нему. Отпрянув, юноша вгляделся в покрасневшее лицо Польнареффа. Тот стоял, насмешливо склонив голову набок, с едва уловимой ухмылкой в уголках рта. Его одежда - некогда богатая рубаха, расшитая причудливым узором, теперь потертая и в пятнах - была расстегнута, открывая шрам, пересекавший грудину.       Не успел рыжеволосый спросить, чего тому нужно, как француз уже выпрямился и состроил преувеличенно озабоченную мину.       - Твоя физиономия, mon ami, - протянул он, щелкнув языком. - яснее ясного говорит, что ты только что вышел из ада по имени камбуз. Старина кок опять упражнялся в красноречии? Могу только посочувствовать. Его крик способен перекрыть грохот канонады.       Нориаки промолчал, стараясь обойти назойливого собеседника, но Польнарефф ловко перегородил ему путь, уперев руки в боки.       - Прошу прощения, - неловко потупил взгляд парень. - но мне сейчас неудобно общаться.       Конопатый ужасно торопился, чтобы не получить очередной нагоняй от «Императора всея камбуза», поэтому и не мог задерживаться слишком долго на одном месте, даже если ему очень хотелось с кем-то пообщаться.       - Да ничего. Всё понимаю, - хмыкнул мужчина, махнув рукой. - Я тебя провожу.       Юноша не стал сопротивляться и вновь обогнул пирата, направляясь к люку, ведущему к оружейной палубе. А Польнарефф отправился за ним, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Пират совершенно не обиделся на холодность собеседника, прекрасно понимая, каково это работать в присутствии местного кока.       По прибытии на «Платиновую звезду» мужчину в первый же день отправили заниматься стряпнёй. Сказали: «Раз ты француз, то должен уметь готовить». С чего они это взяли, Польнарефф не понял, но целую неделю он только и делал, что получал по голове черпаком.       Этот ад закончился ровно в тот день, когда беловолосый обозвал итальяшку кока «макаронным монстром». Его с громкой руганью выпнули за дверь камбуза, и больше никогда в своей жизни Жан-Пьер Польнарефф не переступал порог этого помещения. И даже на собрании команды старался держаться подальше от кока, чтобы, не дай бог, не раздраконить «злобную похлёбку».       - Ну как тебе одёжа? Удобная? - невзначай поинтересовался мужчина, поглядывая краем глаза на то, как хорошо ему удалось подобрать каждый элемент одежды, сидящий на юноше.       - Да, она действительно очень хорошая. Ещё раз спасибо за неё, - кивнул Нориаки в знак благодарности.       - Ай, не стоит, - улыбнулся мужчина, опять махнув рукой, но явно наслаждаясь, что его благодарят. - И перестань обращаться ко мне на «Вы», мы же с тобой в одной команде. Почти родня.       - Хорошо, Польнарефф, - согласился рыжий и сразу сменил вежливый тон на более свободный. - Если тебя это так беспокоит, я буду обращаться к тебе менее вежливо.       - Вот! Уже лучше! - похихикал Жан-Пьер.       Нориаки усмехнулся. Парень давно заметил, что смех у Польнареффа был какой-то интересный. Он звучал так, будто кто-то постоянно дёргает дверь с несмазанными петлями или гаркает какая-то охрипшая птица.       - Ты ведь в трюм? - поняв по направлению движения Нориаки его конечную цель, решил удостовериться в своей правоте мужчина.       - Да… За морковью… - устало вздохнул парень, представляя, как он вновь пытается резать вредный корнеплод.       - Отлично! - как-то подозрительно сильно обрадовался француз.       Нориаки недоверчиво покосился на улыбающегося мужчину и только после его слов понял, откуда взялось столько счастья.       - Раз уж ты в трюм, то выполнишь одну мою маленькую просьбу.       - Я слушаю, - вновь выдохнул рыжий.       - Да не вздыхай ты так, - пожурил его пират, останавливаясь и вынуждая замереть юношу. - Старина Цезарь просил заглянуть в самый дальний угол трюма под старым парусом. Там лежит ящик, который ему притащили с Майорки. Нужно принести его ему.       Рыжеволосый нахмурился.       - А сам почему не сходишь? - буркнул Нориаки, одновременно недовольный новой задачей, но в то же время радуясь, что удастся увидеть Цезаря за работой.       - Потому что там темно, - фыркнул Жан-Пьер, будто это было прекрасной отговоркой.       А затем он начал отыгрывать больного и несчастного. Играл Польнарефф, к слову, очень хорошо. Мужчина ссутулился, чуть присел, будто у него сейчас ноги отвалятся, и обнял себя за плечи. Нориаки почти поверил в этот спектакль, но быстро разобрался, что к чему.       - Да и ноги у меня сегодня что-то разболелись. Море, знаешь ли, кости не щадит. Так что честь твоя, новичок. Не вздумай отказаться, а то Цезарь обидится. А когда он обижается, у него молоток как-то особенно больно попадает по пальцам помощников.       С этими словами беловолосый француз выпрямился, хлопнул Нориаки по плечу и, насвистывая бравурную песенку, направился прочь к группе пиратов, игравших в кости на крышке от бочки. Судя по виду, ноги у него совсем не болели, а были легки, как у молодого парня.       Юноша опять вздохнул, понимая, что не отвертеться, и зашагал вперёд к нужной лестнице, ведущей вниз. Пройдя мимо капитана, он коротко поклонился, приветствуя его. Судя по сосредоточенному выражению лица Джотаро, он обсуждал что-то серьёзное с Абдулом, на плече которого сидел лениво жующий яблоко Игги.       - Абдул, продолжим беседу позже, - заметив рыжего, прервал разговор мужчина. - Нориаки, подожди секунду, мне нужно с тобой кое-что обсудить.       Конопатый цыкнул, но ослушаться не мог. Он развернулся на каблуках новеньких сапог и, скрестив руки на груди, принялся дожидаться, когда капитан, наконец, окончит диалог.       Обменявшись ещё парой коротких фраз, Джотаро направился в свой кабинет, жестом приказывая рыжему идти за ним. Нориаки насторожился. Он заподозрил, что «король кастрюль и поварёшек» уже рассказал о всех его многочисленных оплошностях капитану, пока прогуливался по палубе. В таком случае ему точно не отвертеться от нагоняя.       Пройдя в кабинет, парень почувствовал только привычный стойкий запах табака. Но казалось, что сейчас им пахло тут ещё сильнее, чем в тот раз, когда рыжеволосый получал поручение о работе в камбузе. Помимо неприятного аромата, теперь ещё и витала дымка, которая, попадая в рот, оставляла горьковатый привкус. Сложно представить, сколько порций табака было выкурено этим плюхнувшимся на свой стул мужчиной, чтобы надымить так сильно.       - Как твои успехи в камбузе? - не церемонясь, спросил Джотаро.       Нориаки мялся у входа, не зная, сказать ему правду или соврать, что всё прекрасно. Капитан выжидающе поднял бровь. Он и без ответа знал, как обстоят дела у рыжего в камбузе. Даже такой вежливый парень, как Нориаки, не смог бы выдержать тайфун негатива кока.       - Если честно… то плохо… - решил выпалить всю правду юноша.       А чего ему стесняться? В его же интересах было перебраться к другому человеку на попечение.       Как только Нориаки увидел кока, он сразу понял - они настолько разные, что им никогда не поладить. Вредный, придирчивый и педантичный мужчина только и делал, что с самого утра ворчал на рыжего, обзывая различными бранными словами. Юноша же с каждым новым нападением повара еле сдерживался, чтобы не окунуть надоедливого старика в чан с горячей водой.       Капитан усмехнулся, заметив на лице Нориаки недовольную гримасу. Кажется, все пираты на корабле прошли через этого требовательного старика. Даже Джотаро настигла та же незавидная участь, когда он был ещё совсем юным. Тогда кок был требовательнее, и нынешний капитан не раз получал по рукам палкой за плохо почищенную картошку.       Жуткие были времена... И тем не менее, выгнать с корабля этого старика мужчина не мог. Уж больно команде нравилась его кухня. Да и в конечном итоге, нашлись люди, которые смогли поладить с коком и помогать ему в приготовлении изысканных для простых пиратов яств.       - Наверное, моя просьба будет чересчур невежливой, ведь Вы и так обеспечили меня собственной каютой, едой и питьём… - неловко замялся юноша. - Но можно приставить меня к кому-то другому? Мне кажется, ещё немного, и я зажарю кока в печи…       - Хорошо, я подумаю, кому тебя вручить, когда ты не занят мытьём палуб, - слегка усмехнувшись, смиловался капитан и выдвинул ящик под столом.       Нориаки с минуту наблюдал, как пират, недовольно пыхтя, копается в недрах мебели. Юноша уже было решился предложить помощь, но резко потянув что-то на себя, Джотаро вытащил с самого дна ящика длинную изумрудную ленту. Она изящно пролетела над столом и медленно опустилась к нему на ладонь. Капитан сразу же поднялся со стула и подошёл к парню.       - Возьми, - протянул он свою кисть, с которой свисала тонкая лента. - Если не хочешь, чтобы твои волосы оказались в еде, то убери их. Это должно немного усмирить «чудовище».       Неожиданная щедрость и внимание капитана смутили конопатого, но он принял этот озадачивающий подарок. Материал был прохладным и шелковистым на ощупь, с легким блеском и любимого цвета юноши.       - Благодарю Вас за заботу, - чуть краснея, пробормотал парень, сжимая тканную полосочку в ладони. А затем, стараясь не смотреть на мужчину, который с таким смущающе-выживающим взглядом смотрел на него, Нориаки неуверенной рукой перехватил ленту и неумело начал заправлять волосы назад.       Достаточно долго он безрезультатно возился с рыжей копной. Непослушные кучерявые пряди так и норовили выпасть то из ленты, то из слегка трясущихся рук парня. Он вроде бы собрал их, завязал, но они вновь выползали наружу. И так из раза в раз, вынуждая рыжего выглядеть настоящим неумехой перед капитаном.       - Давай я, - отозвался Джотаро. Мужчине, видимо, надоело смотреть на потуги Нориаки, и юноша его за это не винил.       Капитан одним рывком выхватил из рук парня края ленты, стянул её с рыжих волос и с лёгкостью развязал образовавшийся узелок.       - Повернись, - удивительно спокойно попросил он.       Не задавая лишних вопросов, конопатый отвернулся в ожидании действий Джотаро. Парень волновался, но старался этого не показывать.       Капитан прикоснулся к волосам не сразу. Вначале он намотал на запястье ленту и только потом удивительно осторожно провёл пальцами по рыжим прядям, будто пытаясь их хоть немного пригладить. Ещё в прошлый раз - возле «Лавки чудес» и в комнатушке таверны - мужчина ощутил необычайную мягкость этих кудрей. Ну а теперь прощупал это в полной мере. Хоть волосы и были слегка влажными от пота, они оставались удивительно шелковистыми, словно у маленького ребёнка или у юной девушки. Эта трогательная мягкость, неожиданная и притягательная, на мгновение заставила капитана замедлить движения.       Пальцы Джотаро, привыкшие сжимать рукоять шпаги, держать жёсткие ручки штурвала или натягивать трос, двигались теперь с почти неузнаваемой осторожностью. Он начал с того, что расчесал пряди, просто пальцами, разделяя густую массу рыжих кудрей. Его прикосновения были твердыми, но нежными и методичными.       В этот же момент мужчина приметил странное пятнышко на загривке юноши прямо у основания роста волос, похожее на маленький, давно заросший шрамик. Ничего удивительного или необычного в нём не было. Ну, разве что слишком симметричное расположение по отношению к сторонам шеи. Хотя даже это его ни капли не насторожило. У пирата у самого каждый клочок тела был испещрён не двумя и не тремя похожими мелкими рубца. Особенно это коснулось рук, которые ни раз были задеты шпагой или поранены снастями во времена юношества.       Когда основная масса волос была собрана, Джотаро стянул ленту с запястья. Его движения стали ещё более сосредоточенными. Он не стал просто завязывать тугой узел. Вместо этого пират несколько раз обернул прохладный шелк вокруг собранных прядей, позволяя изумрудной полоске мягко скользить между пальцев и волос, прежде чем закрепить всё лёгким, но надёжным бантом.       Но его руки опустились не сразу. На долю секунды большая сильная ладонь мужчины задержалась на затылке юноши - легкое, почти невесомое прикосновение, больше похожее на проверку крепости узла, чем на что-либо ещё. Однако в тишине каюты, нарушаемой только потрескиванием дерева корпуса и далёким гулом волн, этот миг растянулся, наполнившись каким-то странным невысказанным смыслом.       - Гораздо лучше, - наконец произнёс Джотаро, и его голос прозвучал чуть тише обычного. Он отошёл на шаг, оценивая свою работу взглядом. Лента оттеняла рыжину волос, а аккуратный пучок открывал шею и черты лица.       Причёска, бесспорно, была очаровательной - вот только носил её отнюдь не простой миловидный юнец. Нориаки, при всей его грации, с которой он двигался, говорил и даже ступал (будто не шёл, а скользил над самыми досками палубы), не имел ничего общего с изнеженными аристократами. Для Джотаро, за плечами которого был целый полк трусливой и туповатой знати, этот конопатый юноша стал загадкой. Вместо ожидаемой слабости он демонстрировал решительность, отвагу и крепкую хватку. И этот поразительный контраст делал Нориаки единственным по-настоящему интересным собеседником в окружении капитана, состоявшем из грубой силы и ограниченного ума.       Во время помощи Джотаро парень только и делал, что увлечённо царапал ногтями свои пальцы в ожидании, когда тот, наконец, закончит возиться с его волосами. Рыжий настолько увлёкся процессом сдирания старых корост от мозолей, что не сразу заметил, как мужчина завязал ленту и развернулся, направляясь к своему рабочему месту.       На щеках парня всё ещё горел румянец, а на месте, где только что были пальцы капитана, будто осталось тепло, более стойкое, чем от палящего солнца. Затаив дыхание, Нориаки, наконец, поднял руку и осторожно коснулся затылка. Узел был идеальным - ни тугой, ни слабый. Пряди лежали гладко, не тянули и не причиняли неудобств. Только один хитрый локон ускользнул из рук мужчины и скатился на правую сторону лица юноши. К счастью, это совершенно не мешало конопатому, и поэтому он не стал заправлять его за ухо или просить пирата переплести волосы заново. Тем более, у Нориаки не было никакого желания вновь оказаться в столь смущающей ситуации.       Парень чувствовал себя нелепо от собственной беспомощности, но ещё глупее - от того, что ему нравилось, как ловкие пальцы капитана укладывали его непокорные кудри. В детстве волосы Нориаки были куда длиннее, и каждый раз нянька выдирала из них спутанные колтуны жуткой расчёской.       Для мальчика причёсывание было пыткой. Он прятался в шкафу или за садовыми кустами, лишь бы избежать встречи с женщиной и её чудовищным гребнем. Но она всякий раз находила его, тащила в комнату и, заперев дверь на ключ, не отпускала, пока не закончит свои истязания. В конце концов, рыжий взял первые попавшиеся ножницы и обкорнал свои волосы. С тех пор он никогда не отпускал их длиннее, чем сейчас.       - Нориаки, - позвал парня капитан. - Я, конечно, понимаю, что некоторым людям удобнее разговаривать, когда они не видят собеседника. Но не думал, что ты из таких.       Мужчина с интересом и насмешкой смотрел на напряжённую спину юноши, который совсем не желал выходить из своего задумчивого состояния. Рыжему понадобилось какое-то время, чтобы отбросить смущение и всё-таки повернуться к Джотаро, приняв невозмутимый вид.       - Прошу прощения, я просто задумался. Спасибо, что помогли мне с волосами, - Нориаки убрал за спину руки и начал нервно потирать большие пальцы. - Вы хотели что-то ещё? Или я могу идти?       - Нет, я спросил всё, что хотел. С завтрашнего дня постараюсь отдать тебя на попечение кому-нибудь другому, а сейчас можешь идти, - заверил рыжего капитан, поправив треуголку.       Конопатый слегка поклонился и быстрым шагом вышел из кабинета. Облокотившись на дверь, он глубоко вздохнул, пытаясь привести в порядок мысли и учащённое сердцебиение. Шёлковый бант на затылке казался инородным телом - одновременно прохладным и обжигающим, как клеймо. Пальцы снова потянулись к нему, но он заставил себя опустить руку.       - «Соберись!» - мысленно прикрикнул рыжий на себя. - «Ничего особенного не случилось. Просто капитан проявил... практическую заботу.»       Быстро переключившись на подсчёт времени, затраченного сначала на Польнареффа, а затем на капитана, Нориаки в ужасе сорвался с места и помчал в трюм. Вечно недовольный кок наверняка уже рвёт и мечет из-за этой крохотной задержки.       Лестница вглубь корабля вела из относительной прохлады верхней палубы в нарастающий сумрак и запах сырости. Свет становился скупее, просачиваясь лишь через редкие решётки люков. Нориаки спустился сначала на орудийную палубу, где в полумраке, словно спящие звери, стояли ряды пушек, привязанные к бортам. Здесь было почти безлюдно, лишь вдали слышался сонный храп кого-то из пиратов, отсыпавшихся после ночного дежурства. Затем - ещё ниже, в самый низ, в трюм.       Здесь царил совсем иной мир. Воздух был спёртым и холодным, пахнущим плесенью, пылью, специями и чем-то ещё - едва уловимым металлическим душком, который всегда витал среди бочек с порохом и ядрами. Полумрак оказался почти непроглядным, и если бы не осветительный прибор, который взял с собой парень, он точно запнулся бы обо что-то и свалился. Потолок в помещении был низким. Но, к счастью для Нориаки, его средний рост позволял спокойно передвигаться по трюму, пригибаясь только в местах толстых балок. Будь он на сантиметров двадцать выше, то точно скрёб бы макушкой потолок.       Придерживаясь за те самые верхние балки и стараясь не споткнуться о канаты, парень осторожно пробирался вглубь и попутно осматривал помещение. Груды припасов, закреплённые мешки, бочки и ящики образовывали целые каньоны в тесном пространстве. Где-то капала вода, а сам корпус тихонько поскрипывал и стонал, живя в такт движению корабля по волнам.       Трюм находился сразу над днищем судна. Во избежание попадания тухлой морской воды на продукты питания, расстояние между этими палубами составляло около одного-двух метров. Благодаря фонарю юноша смог разглядеть в напольных щелях нагромождённые мешки с песком, предназначенные для поддержания равновесия корабля.       Была бы у Нориаки возможность, он бы проторчал здесь весь день, изучая балки и находя всё больше новых реликвий. Но свободного времени на это у него, к сожалению, отсутствовало. Нужно торопиться, пока кок сам сюда не заявился и не прибил юношу. Ну или он его.       Внезапно и с тихим треском что-то проскочило меж ног рыжего, задев его лодыжку глухим ударом о сапог. Моментально отстранившись, Нориаки боязливо прижался к мешкам с крупой и чуть было не выронил фонарь из рук. А существо, словно не заметив его, проскакало вперёд, издавая звуки, похожие на скрежет металла.       Юноша не успел разглядеть, была ли это огромная крыса или что-то пострашнее, но сразу стало как-то неуютно тут находиться. Хотелось побыстрее взять всё необходимое и вернуться в предсказуемый камбуз.       Осторожно, чтобы случайно не наступить на неизвестное создание, рыжий шагнул вперёд. Хоть он и старался не шуметь, старые половицы всё равно зловеще поскрипывали под ногами. Зайдя за ящики с фруктами, Нориаки неожиданно обнаружил догорающий свет от такого же фонаря, как у него в руке. Он одиноко стоял на покосившемся ящике, еле-еле освящая пространство.       - Что он тут делает? - в пустоту задал вопрос конопатый, опасливо приближаясь к нему.       Но тут его собственный фонарь охватил пространство вокруг, вырисовывая перед рыжеволосым гостем трюма очертания клетки - массивной, кованой, с толстыми прутьями, покрытыми слоями ржавчины. Она стояла в самой глубине в нише, образованной балками корпуса, словно её встроили сюда ещё при постройке корабля. Дверь была запертая на висячий замок размером с кулак крупного мужчины. Он слегка покачивался в такт судна, словно приглашая заглянуть внутрь.       Сердце Нориаки на мгновение замерло, а затем заколотилось с такой силой, что стук отдавался в висках. Он замер на месте, не в силах оторвать взгляд от этой мрачной находки. Решётка не была пуста. За толстыми металлическими прутьями сидело нечто странное, похожее на огромный волосатый ком. Эхом в разные стороны расходился жутки звук, похожий на непрерывное пережёвывание чего-то жёсткого, словно кто-то грыз застарелую кость.       Подстёганный любопытством парень шагнул ближе. Свет фонаря в его дрожащей руке выхватывал из тьмы фрагменты этой загадочной фигуры: клочья грязной свалявшейся шерсти, похожей на старую морскую верёвку; нечто, напоминающее изогнутую спину; и этот неумолчный, методичный, леденящий душу хруст.       Вдруг хруст прекратился.       Тишина, наступившая после, была ещё страшнее. Ком в горле зашевелился. Из груды волос и тени медленно повернулось в его сторону что-то, отдалённо напоминающее голову. Два слабых отблеска - глаза - уставились прямо на свет фонаря, а значит, и на Нориаки.       Заметив его, зверь начал подниматься. Огромная чёрная тень вытянулась, достав головой до самого потолка. Но это был ещё не предел, оно сутулилось, боясь стукнуться о верхушку. Полумрак скрывал детали, но силуэт был чудовищным: непропорционально длинные, покрытые шерстью конечности, мощные плечи, горб на спине. От него исходил запах - густой, тяжёлый, смесь мокрой шерсти, старой крови и чего-то затхлого, забытого.       Словно повинуясь неведомой силе, существо потянулось к прутьям клетки. Длинные крючковатые пальцы с грязными обломанными когтями обхватили железные прутья. Металл тихо заскрипел под давлением.       Юноша попятился назад, напуганный таким зрелищем. Ноги стали ватными, а воздух словно загустел, не желая наполнять легкие. Нориаки замер, не в силах отвести взгляд от тех двух тусклых точек, горящих в темноте. Они не светились, подобно кошачьим, а лишь тускло отражали пламя фонаря, словно отполированные камни на дне колодца.       И тут вдруг что-то леденяще и цепкое впилось в его плечо, парализуя холодом мускулы. Волосы на затылке встали дыбом не только от прикосновения, но и от ужасающей догадки: «А что, если чудовище не только предо мной, но ещё и за моей спиной?».       Инстинкт оказался быстрее мысли. Адреналин ударил в виски, смыв паралич. Нориаки жадно вдохнул воздух в лёгкие и осторожно, чтобы не разбить, бросил фонарь в сторону. Его пальцы сомкнулись на шершавой «лапе», сжимавшей плечо. Рывок на себя, бросок через спину - и тварь, описав короткую дугу, тяжело грохнулась на пол. Раздался звон разбитого стекла и скрежет.       Без фонаря в руках полумрак поглотил свет, оставив лишь слабый рассеянный блеск, расстилающийся по полу. Тяжелое дыхание Нориаки, хлюпанье воды и тот самый непрекращающийся хруст за решеткой - вот что наполняло теперь пространство.       В темноте он лучше расслышал звук падения. Это был не звон стекла. Скорее глухой удар о дерево и влажное, мягкое бульканье. А затем тихое, очень тихое, обиженное поскуливание.       - Ай-ай-ай… Паренёк, ну что ж ты так-то? Я ведь просто тебя придержал, чтобы ты не упал, - донесся из темноты голос, знакомый, но перекошенный от боли и неожиданности. - Но хочу отметить, реакция у тебя что надо. Даже как-то неожиданно. Молодёжь нынче худющая пошла, но зато какая сообразительная. Вон как ловко меня перекинул.       Потирая ушибленный затылок, пират окинул молодого парня одобряющим взглядом, будто оценивая достойный удар. Он зашевелился и Нориаки тут же поймал тяжелое амбре перегара, смешанное с запахом соли и пота. Но в этом не было ничего удивительного. Свидетельства недавней битвы с тоской валялись прямо на полу: две бутылки рома, из которых одна лежала на боку, пустая и бездыханная, а вторая, наполовину полная, всё ещё цеплялась за жизнь, облокотившись на ящик.       Шляпа пирата с пышными перьями одиноко валялась у решетки клетки. Из полумрака за прутьями медленно, словно из недр пещеры, появилась огромная волосатая лапа. Она легла на поля шляпы и с неожиданной нежностью затянула трофей в глубину клетки. После этого оттуда донеслось довольное кряхтение, а через мгновение из темноты проступила фигура огромного орангутанга. Он водрузил пиратский головной убор на свою мохнатую голову с таким видом, будто только что захватил неприятельский корабль, и уставился на Нориаки умным, почти человеческим взглядом.       Сбоку раздался звонкий хруст, нарушив напряжение, висевшее в трюме. Это оказался Игги, который проскользнул внутрь вслед за конопатым. Теперь он восседал на деревянном ящике, как на троне, с аппетитом уплетая сочное яблоко. Но просто есть было скучно. Хитрый примат быстро смекнул, как можно развлечься. Он методично подносил фрукт к клетке, давая орангутангу вдохнуть пьянящий запах спелости, а затем, едва тот протягивал лапу, отдергивал яблоко и снова принимался чавкать с преувеличенным удовольствием.       В груди Нориаки что-то оборвалось, уступая место волне облегчения. Всё, от чего холодела спина в темноте - зловещие тени, хруст, ощущение чужого присутствия - оказалось плодом его собственного чересчур живого воображения и компанией в трюме. Знакомым пройдохой Игги и аномально крупным орангутангом, который сейчас сидел в клетке, смотря на него с немым укором, будто осуждая эту беспочвенную панику.       Поуспокоившись, рыжеволосый выдавил из себя сдавленный вздох. Он машинально пригладил непослушную прядь волос, которая за минуту страха встала дыбом, будто пыталась удрать с макушки, и отряхнул рубашку - больше для того, чтобы занять трясущиеся руки и вернуть себе хоть каплю достоинства.       - Простите, синьор Джостар. Мне очень жаль… - парень подал руку пирату, и тот, приняв её, немедля поднялся на ноги.       - Правильно делаешь, что всегда на стороже, - одобрительно кивнул старпом, похлопав собеседника по плечу. - Ты ещё маловат для рома, но не хочешь составить мне компанию за беседой?       - Прошу меня простить, но я должен торо…       - Какие твои годы, успеешь ещё набегаться по палубе, - перебил рыжего старый пират. - Посиди немного да отдохни.       - Но я действительно очень тороплюсь, - засуетился Нориаки, бегло оглядываясь вокруг в поисках моркови. - Кок рассердится, если опоздаю ещё хоть на немного.       - О! Так ты сегодня на попечении нашего скряги? - хмыкнул в усы пожилой мужчина, почёсывая крюком свою бороду. - Не повезло тебе попасть к нему в помощники. Единственные его достоинства - это умение отменно готовить и пить.       - В плане готовки я не могу с Вами не согласиться, - вымученно выдохнул воздух рыжий. - Но вот его характер… Думаю, нет смысла объяснять… Вы и сами всё прекрасно знаете.       Пират в ответ лишь понимающе качнул головой и с лёгким стоном опустился на ящик. По привычке его рука потянулась к макушке, чтобы поправить шляпу, но встретила лишь взъерошенные волосы. Мужчина замер, а затем резко вскочил, как будто его ужалили.       - Э-эй, где же… Куда она подевалась?       Старпом засуетился. Он с комичной серьёзностью обежал взглядом пол, вгляделся в тени возле клетки, сдул невидимую пылинку с ящика, посмотрел под сиденье и даже попытался заглянуть себе за спину. Всё безрезультатно. Шляпа будто испарилась.       Нориаки смотрел на эту пантомиму с нарастающим недоумением. А пират всё продолжал носиться рядом с клеткой, ящики переворачивать, с самим собой разговаривать... Жуть какая-то. Рыжий бросил взгляд на клетку. Орангутанг сидел, прислонившись к прутьям, и с невозмутимым, почти философским спокойствием наблюдал за пиратом, время от времени почесывая лапой бок и поправляя шляпу на голове.       Стараясь не сильно заострять внимание на этом безумии, рыжеволосый отвернулся. Ему некогда было этим заниматься. Он ловко вытащил из-за пояса подол рубахи, образовав импровизированный мешок, и принялся методично складывать в него морковь, сосредоточившись на звуке мягкого постукивания корнеплодов. Набрав внушительную охапку, парень уже сделал шаг к той самой парусе, где нужно было проверить ящик Цезаря, но тут его окликнул тот самый голос, который только что ворчал на неодушевлённые предметы.       - Эй, лисёнок! Ты мою шляпу не видел, часом? - показал Джостар на свою макушку пальцем.       - Так Вы шляпу потеряли… - осознал юноша. - А я-то думаю, чего Вы носитесь вокруг клетки, как юродивый… Она вон там.       Руки у Нориаки были заняты подолом, поэтому он указал подбородком в сторону орангутанга. Старик проследил за жестом и застыл с открытым ртом. Примат, почувствовав на себе взгляд, медленно, с королевским достоинством повернул к нему голову. Мохнатая морда с глубокими складками сохраняла невозмутимость, но в темных глазах теплилась едва уловимая искорка удовольствия. Он даже слегка приподнял подбородок, демонстрируя трофей во всей красе.       - Вот же тысяча горбатых моллюсков! А ну верни! - топнул и угрожающе ругнулся Джозеф, подлетая к клетке.       Совершенно не смутившись вида огромной обезьяны, пожилой пират сунул руку между прутьев и ухватился за свой головной убор. Но орангутанг не был намерен так просто расставаться с трофеем. Он встрепенулся, глухо заурчав, и его могучие волосатые пальцы сжали поля шляпы с силой, способной переломить кость.       В одно мгновение мирная сцена сменилась немой, но ожесточённой борьбой. Мужчина и зверь, разделенные лишь решёткой, вцепились в шляпу с обоих концов, превратив её в тугой канатный узел. Ткань затрещала под натугой, перья задрожали, а в натянувшихся мускулах руки старпома и в напряжённой лапе примата читалось одно - никто из них не уступит другому. Каждый тянул к себе, упершись в пол и откинувшись всем телом, а бедная шляпа, зажатая в этом противостоянии, жалобно скрипела, грозя вот-вот разорваться на две бесполезные половины.       Нориаки в раздражении закатил глаза. Этот цирк со шляпой затягивался, а кок наверху уже, наверное, метал громы и молнии. Недовольно цыкнув, он всё же решил вмешаться - иначе эти двое могли простоять так до самого заката. Рыжеволосый сбросил охапку моркови с подола рубахи обратно в мешок, но из-за неловкого движения несколько корнеплодов выпорхнули и рассыпались по полу с глухим стуком. Парень едва не наступил на один из них, почувствовав под подошвой сапога твёрдый круглый предмет, и резко отпрянул.       Но время на раздумья кончилось. Ловко обогнув ящики, рыжий стремительно подлетел к Игги. Хитрый примат не успел и глазом моргнуть, как из его цепких лапок было вырвано наполовину обглоданное яблоко. Нориаки даже не взглянул на возмущённо заворчавшего капуцина. Всё его внимание было сконцентрировано на цели.       - Эй ты, - крикнул парень, обращаясь к обезьяне. - Лови!       Мгновенно оценив расстояние и траекторию, он сделал короткий, резкий замах и метко швырнул фрукт. Яблоко, сверкнув мокрой кожурой в свете фонаря, просвистело, направляясь прямо в лапы орангутана. Отвлёкшись на съестную добычу, громадный зверь разжал пальцы, готовясь ловить. Джозеф от неожиданности отпустил шляпу, но вовремя спохватился, поймав её в полёте.       Увидев внезапно возникшее яблоко, в Игги взыграла не просто жадность - проснулся свирепый инстинкт собственника. Он ощетинился, превратившись в колючий шарик, и с пронзительным, раздирающим уши визгом подскочил с ящика. Используя всю силу своих цепких лап, примат не просто столкнулся с мордой орангутанга - он врезался в неё, как живое пушечное ядро, отчего тот невольно откинул голову. В тот же миг Игги, оттолкнувшись от массивной челюсти, совершил в воздухе головокружительный кульбит и, пролетев над полом дугой, впился пальцами в сочный плод.       С гордым, победным кличем он приземлился на плечо Нориаки, заставив того вздрогнуть. Взъерошенный, с яблоком, зажатым в обеих лапках, Игги выпрямился во весь свой невысокий рост и, строя самую отвратительную рожу, демонстративно показал язык ошеломлённому гиганту. А потом, как ни в чём не бывало, спрыгнул на своё предыдущее место.       Поделиться? Да он скорее умрёт! В душе у этого примата всегда была недрогнувшая истина: лучше отобрать у другого, чем позволить отобрать у себя даже крошку.       В ответ из клетки вырвался не просто рык - это был оглушительный, полный гордой ярости рёв, от которого задрожали старые балки и зазвенели бутылки. Орангутанг был не просто не согласен - он был оскорблён до глубины своей мохнатой души. Он в бешенстве принялся носиться по своей тесной темнице, превратившись в ураган из бьющей по прутьям шерсти и мышц. Его здоровенные, словно кузнечные молоты, лапищи обрушивались на железные прутья с такой силой, что те глухо гудели, а массивный висячий замок подпрыгивал и звенел, словно готовый в любую секунду лопнуть от напряжения. Казалось, ещё одно такое сотрясение - и вся клетка развалится под натиском этого мехового монстра.       - А ну, тишина в трюме! - рявкнул бородач, стукнув крюком по железному пруту, так, что звон прокатился по всему пространству. - Ещё один вопль - и останешься без ужина! Хоть траву под собой жуй!       Громадный зверь замер, его маленькие умные глазки сузились. Он скорчил такую недовольную, почти трагическую гримасу, что, казалось, вот-вот расплачется от несправедливости. Глухо пробурчав что-то невнятное, орангутан поволок свои могучие лапы в дальний угол клетки и уселся там, демонстративно отвернувшись к стенке, всем видом изображая смертельную обиду.       - Вот так-то лучше, - удовлетворённо хмыкнул пират и грузно бухнулся на ящик с видом победителя, поправляя на шляпе перья, растрёпанные в недавней схватке.       Нориаки же, бросив взгляд на пол, чуть не взвыл в отчаяннее, как орангутанг секундами ранее. Разбросанная повсюду морковь, ускользнувшая из мешка, лежала в живописном, но абсолютно удручающем беспорядке: одна укатилась под клетку, другая застряла в щели между досками, третья покоилась в лужице застоявшейся воды.       Собирать её заново - чистейшая трата драгоценных минут, за каждую из которых кок наверху будет начислять ему мысленную порцию ударов черпаком. Но оставить в таком виде - верная смерть. Представив ярость повара, обнаружившего овощной хаос в своём хранилище… Нориаки содрогнулся.       Собрав в кулак всё своё терпение и подавив стон, он присел на корточки. Его движения были резкими, дёргаными. Парень хватал овощи, отряхивал их о колено и швырял в подол рубахи, будто каждую морковку лично ненавидел. Мысли метались быстрее пальцев: «Кок… Цезарь… этот чёртов ящик… опоздание… опять будет орать…». В ушах ещё стоял оглушительный рёв судового повара, смешиваясь с назойливым гулом котлов этажами выше. Этот корабль, с его величием и тайнами, в бытовом измерении оказался просто местом нескончаемых мелких катастроф.       - Джотаро изложил тебе положение дел? - неожиданно оборвав недобрые мысли юноши, задал вопрос старпом. Голос его был хриплым, будто пройдёт мгновение, и он сорвётся на рыдания.       Пока Нориаки выловил последнюю морковку из лужицы и, с отвращением отряхнув её, швырнул в уже полный подол, Джостар поднял бутылку с ромом, а затем большими непрерывными глотками проглотил жгучую жидкость, полностью опустошив ёмкость. Покончив с ромом, он расстроенно шмыгнул носом и уткнулся лицом в руку, пытаясь скрыть от юноши свою минутную слабость.       - Положение дел? - не заметив изменений в голосе мужчины, переспросил рыжий. - Капитан… в общих чертах ознакомил меня с обязанностями. Мытьё палуб, помощь в камбузе…       Выпрямившись, с трудом удерживая перегруженный подол и стараясь не рассыпать морковь, парень обернулся, встретив взглядом согнувшегося на ящике старого вояку. Нориаки мгновенно запнулся, видя, как плечи Джозефа ходят ходуном от частых всхлипов.       Рыжеволосый ещё никогда не видел старпома в таком состоянии. По крайней мере, когда юноша с ним пересекался на палубе, этот человек всегда был бодрым, ироничным и даже слегка безумным. Теперь же он казался совершенно сломленным. Даже Игги, доедавший своё яблоко на соседнем ящике, притих и перестал чавкать, заметив эти изменения.       - О мой бог... Малышка Холли, за что тебе всё это… Лучше бы твой глупый папа заболел, а не ты, - дрожащим голосом забормотал старый пират, заглушая словами собственные всхлипы. - Ты ведь мой ангелочек. Самое светлое, что осталось от меня.       Юноша застыл на месте и чуть не выронил по новой морковь. Возможно, всё дело в эмоциональной отдаче, но смотреть на так отчаянно горюющего о своей дочери отца было даже страшнее, чем наблюдать те же переживания от капитана в комнате таверны.       Нориаки мог лишь неловко переминался с ноги на ногу, сжимая в руках переполненный подол. Он не знал, что сказать, как утешить этого внезапно расплакавшегося грозного пирата. Да и что юноша мог знать о горе отца, который может вот-вот потерять своего ребёнка? Только то, что его собственные родители сейчас испытывали ровно то же самое. Но Нориаки был жив и здоров, а синьора Холли больна неизвестной смертельной болезнью.       Однако оставаться безучастным зрителем, как и в случае с капитаном, было невозможно. Рыжеволосый осторожно опустил свой драгоценный груз обратно в мешок и, сделав пару неуверенных шагов, присел рядом со старпомом. Молчание повисло густое и неловкое, прерываемое лишь сдавленными рыданиями Джозефа да далёким гулом корабля.       Пират очнулся от прикосновения легкой неуверенной руки к своему плечу. Он отнял ладонь от лица, и Нориаки увидел не слезы, а лишь болезненную сухость в глазах, покрасневших от напряжения и выпитого рома. Горе здесь выгорело дотла, не оставляя даже влаги для плача.       - Капитан рассказал мне… - тихо начал юноша, стараясь подобрать нужные слова. - Синьора Холли… Я очень сожалею. Она, должно быть, замечательная женщина.       - Лучшая на свете, - мгновенно отозвался Джозеф, и на его губах дрогнула слабая, горькая улыбка. - Упрямая, как все мы, Джостары. Добрая… слишком добрая для этого дерьмового мира. Знаешь, что она мне сказала, когда мы отплывали?       Рыжеволосый постарался улыбнуться и покачал головой.       - Папа, не делай глупостей. И присматривай за Джотаро, - старый пират фыркнул, и в этом звуке была и нежность, и боль. - Вечно она обо всех беспокоится. Даже сейчас... когда сама...       Голос его снова дрогнул, и он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Тишина в трюме снова стала гнетущей, наполненной лишь скрипом корпуса и тяжелым дыханием орангутанга в углу клетки.       - Я думаю, она верит в вас, - кивнул Нориаки, нарушая молчание. - Знает, что вы не сдадитесь. И вы не должны опускать руки.       Паернь умолк, не зная, стоит ли продолжать. Его собственные слова казались ему жалкими и пустыми перед лицом такого горя. Но он искренне верил в то, что сказал.       Джозеф повернул к нему голову. В его глазах, налитых усталой тоской, мелькнула искра слабой надежды.       - Слушай, лисёнок, - голос старпома прорезал тяжёлый воздух, став чуть твёрже. - Ты прав. Руки опускать - это не по нашей части. Я старого ворчуна из себя не строю, как Цезарь, но сдаваться не собираюсь. Никогда. Просто иногда… - он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. - Иногда это всё накатывает. Особенно в таких дырах, как эта. Тут темно, пахнет тленом, и кажется, что надежды нет. Но она есть. Пока этот корабль на плаву, пока мой внук у штурвала, а я могу дышать - она есть.       Он замолчал, переводя взгляд на клетку. Орангутанг, успокоившись, снова сидел, прислонившись к прутьям, и смотрел на них теперь не с яростью, а с каким-то странным, почти сочувствующим вниманием.       - Вот видишь, даже этот мохнатый урод всё понимает, - хмыкнул бородатый, и в его голосе снова появились нотки привычной иронии и смеха. - Да и нас теперь на одного сообразительного юношу больше, - широко улыбаясь, он потрепал парня по плечу. - Мы просто обязаны справиться! Так ведь, лисёнок?       - Да, синьор Джостар, - полным решимости голосом ответил конопатый, а затем немного глуповато, но искренне посмеялся.       Просидев ещё минуту в комфортном молчании, Нориаки всё же решил вернуться к своим делам, оставляя задумчивого старпома на его импровизированном сидении. Он поднялся на ноги, но в этот раз для начала отправился на поиски ящика Цезаря. Рыжеволосый заглянул за груду старых, пропахших смолой парусов, сваленных в самом дальнем углу. Под грубым холстом, присыпанным древесной стружкой, действительно лежал небольшой, но крепко сколоченный ящик. Он оказался на удивление тяжелым для своих размеров. Парень с трудом вытащил его на свет.       - «Что же там такое?» - мелькнула мысль, но рыжий отогнал любопытство. Цезарю наверняка не понравится, что кто-то залез в его инструменты без спроса.       Захватив ящик под подмышку и приметив валявшийся пустой холщовый мешок - идеальный для моркови - Нориаки вновь отправился к старому занятию. Лениво сгребая корнеплоды, он уже никуда не торопился. Всё равно нагоняя от кока не избежать - так хоть насладится тишиной и покоем, оттягивая неизбежное.       Когда последний овощ, наконец, оказался в мешочке, юноша так обрадовался, что не удержался и похлопал сам себя по плечу.       После сидения на корточках ноги слегка онемели и затекли. Поэтому, поднявшись во весь рост, конопатый размял затекшие мышцы, по которым тут же пробежало слабое покалывание. Затем он помассировал онемевшие бёдра и голени, надеясь, что чувствительность скоро полностью вернётся.       Пока рыжий был занят собой, пират сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Брови его то сдвигались к переносице, то расходились; он надувал губы, задумчиво почесывал бороду. Взгляд его скользнул по спине Нориаки, зацепился за маленькую, еле заметную дырочку на штанине - и, в конце концов, Джостар кое-что решил для себя.       - Триста акул мне в глотку! - вдруг выпалил Джозеф, ударяя рукой по ящику, на котором сидел. Этим он напугал собирающегося уходить юношу и Игги, который от неожиданности подскочил и с визгом выронил яблоко. Орангутанг в клетке лишь слегка встрепенулся и издал недовольный гортанный звук. - Если мы найдём этого солнечного ублюдка, и я узнаю, что это он сотворил такое с моей крошкой Холли, то собственными руками порву его задницу на щупальца осьминога!       - На щупальца? - неловко посмеялся рыжий. - Это как?       - Хм-м, дай подумать, - задумчиво почесал бороду пират. - О! Точно! Вот так!       Старик принялся жестикулировать, пытаясь объяснить, как он будет это осуществлять, но его пантомима была настолько неуклюжей и абсурдной, что Нориаки просто не выдержал. Сдавленный смех перешел в неуемный хохот. Мешочек с морковью упал на пол, ящик скатился следом, рыжий, пошатываясь, ударился плечом о балку и осел на землю, беззвучно трясясь и давясь собственной истерикой.       Джозеф, наблюдавший за этим, ахнул и, потеряв равновесие, едва удержался на своем сиденье. А затем и его накрыло: он закатился громким смехом, вцепившись руками в бок, будто спасаясь от судорог.       Даже орангутанг в клетке, казалось, проникся абсурдностью момента. Он негромко фыркнул, покачав мохнатой головой, словно наблюдая за двумя сумасшедшими. Игги же, оправившись от испуга, подобрал своё яблоко и, презрительно фыркнув, устроился на ящике, продолжая трапезу с видом истинного аристократа, возвышающегося над мирской глупостью.       Смех начал стихать, переходя в редкие всхлипывания и вздохи. Нориаки вытер слезинки с ресниц и снова почувствовал жгучую неловкость. Сидеть на полу трюма, развалившись как пьяный матрос, и хохотать до колик в животе, в то время как кок, вероятно, уже готовит ему особую казнь… Это было верхом легкомыслия.       - Знаешь, а ведь одному я как-то раз нехило резанул по заднице, - поделился старпом. - Всё ещё помню этот пронзительный девчачий визг, который издал взрослый басистый мужик.       С этими словами Джозеф снова захихикал, но теперь уже с оттенком ностальгического злорадства.       - За что Вы так с ним? - полюбопытствовал рыжий, еле поднимаясь на ноги после такого бурного веселья.       - До меня этот корабль принадлежал одной мадам. В ту пору она была грозой морей, самой разыскиваемой пираткой своего времени. Ты бы видел, какую награду за её голову сулили! Таких денег, я думаю, простой смертный и в глаза-то не видывал, - с гордостью произнёс Джостар. - И красива она была необычайно. Смоляные волосы, глаза цвета штормового моря, черты лица... А уж фигура - загляденье. Но знаешь, красота была её последним достоинством. Главное то, что вот тут, - мужчина постучал пальцем по виску. - Она была на голову выше любого адмирала и любого пиратского капитана. Ум её был остёр как лезвие.       Нориаки, весь превратившись в слух, устроился поближе, усевшись прямо на мешок с картофелем. О всех своих обязанностях он тут же позабыл. Сейчас парня больше волновала история капитана «Платиновой звезды» - да ещё и… женщины? Женщины-пиратки, как ему казалось, и так были диковинкой, а уж капитанами кораблей - и вовсе неслыханным делом. Это разрушало все его представления.       Джозеф, видя интерес в глазах юноши, смело продолжил рассказ.       - Элизабет Джостар - моя мать, - гордо произнёс пират, и в его глазах вспыхнули огоньки давнего восхищения. - Да-да, «Платиновая Звезда» - её наследие. А тот малый, что получил по заднице - капитан одного из напавших на нас кораблей, - старпом фыркнул. Крюк вместо руки угрожающе сверкнул в тусклом свете. - Напали они как-то на нас и это дурень осмелился на борту её собственного корабля заявить, что женщине не место у штурвала, и лучше бы ей идти в гарем какого-нибудь султана, чтобы радовать глаз. Ну я и вспылил, да махнул шпагой. Правда, метился в спину, а попал по его мясистому заду.       Джозеф опять засмеялся, глухо ударяя по своей ноге рукой, но потом притих.       - Взгляни... - голос бородатого стал тише, почти шёпотом. Он не указал, а скорее обозначил движение глаз в сторону подвески, где пульсировал, словно живое сердце, тёмно-алый кристалл. - Вот из-за этой штуки весь сыр-бор и начался. Камень, за который душили, резали и топили. Он свел с ума столько умов, породил столько предательств... И всё потому, что его цена - целое состояние. Коллекционеры, пираты, алхимики - все жаждали его как одержимые. Но Лиза Лиза, только завладев им, узнала о нём страшную тайну. Поэтому сокрыла на острове, которого нет на картах. Это было ещё до моей первой бороды, задолго до того, как я сам встал на палубу.       Он заправил подвеску под рубаху, и камень словно погас, оставив на коже лишь теплое пятно. И в этот же самый момент его рассказ был прерван собственным инстинктом. Голова пирата резко запрокинулась, глаза выслеживали невидимую угрозу в потолочных балках. Слух его не обманул - на верхней палубе явственно раздавались шаги.       Нориаки, удивлённый внезапным молчанием, последовал его примеру. В трюме воцарилась гнетущая тишина, которую теперь нарушали только чьи-то размеренные шаги. Затем скрипнула дверь, ведущая вниз. Кто-то начал медленный спуск. Лёгкое постукивание каблуков по ступеням отдавалось в деревянных стенах, становясь с каждым мгновением всё громче.       - Задуваем фонари и прячемся! - шёпотом приказал бывший капитан. - Быстро!       Рыжеволосый, не раздумывая, подчинился. Парень задул фонари, погрузив трюм в полную темноту. Старпом тут же схватил его за рубашку и утащил в угол, образовавшийся из-за нагромождения ящиков. Испуганный из-за темноты Игги взвизгнул и прыгнул за ними. Он залез на плечо юноши и крепко вцепился в его рубаху.       От резких изменений зашевелился и орангутанг, которой до этого благополучно заснул в клетке. Поднявшись на ноги, он оглянулся, а затем, не заметив никого рядом, начал дёргать клетку. Видимо, именно из-за этого рядом с ним сидел старпом. Чтобы успокоить орангутанга, Джозеф кинул за решётку первое, что попалось ему под руку. Быстро смекнув, зверь сгрёб предмет с пола и вновь залез в угол, разглядывая новенькую блестящую штучку.       - Зачем мы прячемся? - еле слышно произнёс Нориаки.       - Тсс, тише, - громче, чем юноша, прошипел мужчина.       Шаги приближались - тяжёлые, уверенные. Неспешные. По тому, как они гулко отдавались в дереве, можно было понять, что их владелец привык к командованию и не терпел суеты. Это были не шаги повара, который спускался бы с грохотом и бранью. Это был кто-то другой.       - Да Вы ещё громче меня говорите! И почему мы шепчемся, как воры? - осуждающе проворчал рыжий.       - Не шуми ты так! Вдруг это Цезарь, - снова шикнул бородатый, случайно наступив на ногу Нориаки.       - Ай! - вскрикнул парень.       - О, нет… Зачем же так громко… - взревел Джозеф.       Под подошвами гостя захрустела земля, отлетевшая от моркови. Звук шагов стал таким отчетливым, что Джостар мысленно уже видел сапог Цезаря, появляющийся из-за поворота... Но вместо этого - резкое затишье. Лишь лёгкий шорох ткани и едва уловимый скрип дерева выдал манёвр - незваный гость юркнул в узкий проход между ящиками.       Инстинктивно Джостар рванулся вперёд и замер у самого края, лишь на сантиметр выдвинув голову из тени. Взгляд вцепился в полосу света между грудами ящиков. Но при этом не было ни души. Словно призрак испарился, оставив после себя лишь звенящую тишину.       Джозеф затаил дыхание. В его морщинистых, привыкших высматриваться в горизонт глазах мелькнуло недоверие, затем - острая догадка. Он знал трюм «Платиновой звезды» как свои пять пальцев. Значит, и незваный гость знал его не хуже, чтобы так бесследно раствориться. Мысль о тайных лазах и укромных уголках, о которых мужчина даже не подозревал, заставила его кожу покрыться мурашками.       Атмосфера накалялась, дыхание скрывшихся за углом стало неровным, прерывистым. И тут… на них резко выпрыгнула маленькая тень с фонариком.       - Ну и зачем вы спрятались? - послышался хитрый детский голосок.       Прошла секунда, и всё пространство взорвалось душераздирающим воплем старпома. Джозеф, вскинув руки, совершил пируэт и рухнул бы плашмя, не подставь Нориаки своё плечо. Не теряя ни секунды, мужчина вскочил к ему на спину, ухватившись за шею и издавая звуки, похожие на работу сломанной кузнечной мехи.       Игги, посчитав такое поведение верхом бесцеремонности, наказал нарушителя спокойствия лёгким укусом в запястье. После же, воспользовавшись суматохой, он совершил победоносный прыжок на самую высокую точку в помещении - шляпу визжащего пирата.       На оружейной палубе Абдул, уже успевший отобедать и погружённый в пересчёт пушечных ядер, лишь вздрогнул от внезапного визга. Но даже не обернулся, прекрасно зная повадки Джозефа. Бывший капитан мог подпрыгнуть до потолка от внезапно упавшей тряпки, но перед реальной угрозой не издал бы и звука. Раз кричит - значит, всё в порядке. Да и к тому же, в трюм только что спустилась Энн в поисках потерявшегося новичка. Небось эта маленькая шутница его и напугала.       - Значит, инцидент исчерпан, даже не начавшись, - выдохнул Мухаммед себе под нос. Пожав плечами, он снова погрузился в расчёты, отбрасывая крики на фоне, как привычный рабочий шум.       А в трюме юноша глубоко вздохнул, с трудом удерживая под тяжестью Джозефа равновесие, и посмотрел на девочку, которая, казалось, была очень довольна произведённым эффектом. В отличие от старого пирата, он даже не шелохнулся, когда внезапно из-за угла показалась тень. Хоть и не сразу, но по звукам шагов он узнал свою маленькую подругу, которая частенько посещала его скромную каюту.       - Энн, - строго произнёс Нориаки. - нельзя так пугать людей. У синьора Джостара может сердце не выдержать.       Девочка лишь рассмеялась, забавно склонив голову набок. В свете её маленького фонарика чёрные волосы отливали медью, а в веснушчатом личике светилась непоседливая озорная радость.       - А он сам первый начал! - парировала она, указывая пальчиком на старпома, который всё никак не хотел сползать со спины хрупкого юноши. - Прятался тут в темноте, как настоящий пират-невидимка. Ну, я и решила - надо проверить, кто это такой страшный.       Нориаки только вздохнул.       - Синьор Джостар, - позвал он мужчину. - Это всего лишь Энн. Не могли бы Вы слезть с меня… Мне что-то тяжеловато…       - Ох, прости, лисёнок, - пробормотал Джозеф, наконец сползая на пол. Он отряхнулся, поправил шляпу, с которой Игги уже спрыгнул, и покосился на девочку. - Ты, маленькая бестия, когда-нибудь доиграешься. У старика сердце - не каменный балласт, понимаешь ли.       Энн лишь скривила носик, но в её глазах светилось неподдельное любопытство. Она уже заметила мешок с морковью, тяжелый ящик и клетку. Последняя была здесь всегда, но замка на двери девочка не помнила.       Пока Нориаки с Джозефом отвлеклись на Игги, который уволок мешок с морковью на вершину ящика и с видом полководца методично выкидывал оттуда корнеплоды, ведомая детской любознательностью маленькая пиратка осторожно подошла ближе к клетке. Стараясь разглядеть, что там внутри, и при этом не потревожить обитателя, она немного осветила пространство прикрытым рукой фонарём.       - Что это? - шепотом спросила девочка, завороженно глядя на огромную волосатую фигуру в углу.       Орангутан, услышав её голос, замер, а затем медленно повернул свою массивную голову. В его могучей, покрытой рыжей шерстью лапе поблёскивала брошенная Джозефом безделушка - жалкий символ свободы за пределами его клетки.       Взгляды встретились. Карие, почти человеческие глаза обезьяны с глубокими морщинами вокруг устремились на маленькую фигурку в полумраке. Зрачки - чёрные бездонные колодцы - расширились, вобрав в себя отблеск фонаря и сам её хрупкий образ. Он не рычал. Но эта тишина была страшнее любого рёва.       Вдруг, с неожиданной для его грузного тела стремительностью, орангутан рванулся вперёд и грохнулся о преграду, от которой задрожала вся клетка. Ржавые прутья завизжали под его весом. Испугавшись, Энн вскрикнула и отпрянула назад. Фонарь с сухим лязгом вывалился у неё из пальцев, свет забился по стенам в безумном танце теней.       Джозеф резко обернулся на её крик. Сердце гулко ударило где-то в горле. Он увидел лишь мелькающую в темноте белую блузку девочки и огромную чёрную тень, бьющуюся о прутья. Инстинкт сработал раньше мысли. Мужчина рванулся вперёд и чуть не упал, на полпути наступив на чёртову морковь, но удержал равновесие.       В три прыжка он оказался рядом, встал между Энн и клеткой, широко раскинув руки, как щит. За спиной старпом чувствовал, как дрожит маленькое плечико, прижавшееся к его ноге.       - Назад! - голос Джозефа прозвучал твёрдо и громко, заглушая скрежет металла.       Орангутан остановился, его тяжёлое дыхание гремело в тишине. Глаза, полные немого вопроса и ярости, уставились уже на него. Казалось, ещё мгновение - и эта гора мышц и меха снесёт дверь с петель. Но он не двинулся. Только низкое предупреждающее урчание вырвалось из его груди.       Мужчина медленно, не отводя взгляда от пленника, присел на корточки, не выпуская Энн из-за спины. Одной рукой он обнял девочку, прижимая её к себе, другой жестом велел Нориаки оставаться на месте. Рыжеволосый кивнул, готовый в любую секунду броситься на помощь. В стороне не остался даже Игги. Он оставил в покое бедный мешок с морковью и встал на дыбы, готовый надрать зад этому громиле.       - Тихо, тихо, малышка. Не бойся, - прошептал старый пират. - Он Тебе ничего не сделал?       - Нет, всё в порядке. Я… просто испугалась… - ответила она дрожащим голосом и уткнулась лицом в пропахшую ромом рубаху старпома. Её собственный фонарь лежал в стороне, стекло треснуло, но свет ещё теплился, выхватывая из мрака морщинистую морду примата.       - Вот и хорошо, - выдохнул Джозеф, по-доброму похлопав по спине девочку.       - Говорят, орангутаны в пять раз сильнее человека, - произнёс Нориаки, подойдя ближе. Его голос дрогнул - он волновался за Энн. - Запросто может кость переломить. Так что держись подальше от решётки.       - Откуда он вообще здесь взялся? - спросила конопушка, не скрывая дрожи в голосе.       - Груз, - коротко бросил мужчина, поднимаясь на ноги. - На следующей остановке сбудем. За его перевозку мешок монет отсыпали.       Орангутан не отрывал от Энн своего пристального тяжёлого взгляда. И девочка невольно посмотрела на него. Тогда примат, тихо промычав, медленно протянул палец сквозь прутья и ткнул в висячий замок на дверце.       - Ты что… хочешь, чтобы я открыла? - Энн нахмурилась, скрестив руки на груди. - Нет уж. Во-первых, ключа у меня нет. А во-вторых, ты большой и страшный. Даже не надейся!       Но орангутан не сдавался. Он отошёл вглубь клетки, нашёл на полу примятое яблоко (должно быть, укатилось от Игги) и, придерживая плод одной лапой, аккуратно разломил его пополам. Затем примат снова подошёл к решётке, протянул руку и замер, держа одну половину фрукта на раскрытой ладони. Ждал.       Энн удивлённо посмотрела на сочный плод, а потом на умное, выжидающее лицо обезьяны.       - Угощаешь? - недоверчиво прошептала она. - Но… зачем?       - Энн, давай отойдём от него подальше, - с предупреждением покосился на орангутана Джозеф.       Девочка колебалась лишь мгновение. Любопытство и жалость перевесили осторожность. Она робко шагнула вперёд, выскользнув из-за спины старпома, и взяла яблочную дольку из волосатой ладони. Кожа на её пальцах коснулась грубой тёплой шерсти.       - Спасибо, - тихо сказала она и быстро отскочила.       Орангутан издал короткий одобрительный звук, похожий на кряхтение, и принялся за свою половину яблока, методично и с достоинством разжевывая мякоть. Его взгляд уже не казался таким угрожающим. В нём читалось странное сосредоточенное ожидание. Он снова ткнул пальцем в замок, а потом показал на Энн, на свой рот и на яблоко.       - Он… он предлагает сделку? - удивлённо прошептала девочка, наблюдая за этой немой пантомимой.       - Похоже на то, - хмыкнул Джозеф, скрестив руки на груди. - Где-то слышал, что эти твари умны не по-звериному. Видимо, не врут. А теперь всё же отойдём подальше.       Всей компанией перебравшись ближе к выходу, старшие товарищи на всякий случай ещё раз оглядели Энн. Орангутан всё-таки не задел её, но, отскакивая назад, девочка ударилась обо что-то и заработала синяк на левой руке. Но это ерунда по сравнению с тем, что могло случиться.       - Так зачем ты пришла? Ты обычно так далеко в трюм на забираешься, - ещё раз осматривая веснушку, спросил пират. - Ты смотри-ка, даже обувь надела.       - Я всегда её ношу, слепой ты дед, - показала ему язык Энн. – Ну, почти всегда… Но не в этом дело! Нориаки, тебя там кок повсюду ищет. Все углы уже облазил, ругая тебя даже теми словами, которые я ни разу не слышала. И Цезарь спрашивал про какой-то ящик. Говорит, Польнарефф перепоручил это дело тебе.       Нориаки почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он мысленно представил, как багровый от ярости кок, сотрясая черпаком, обыскивает палубы, а его собственное имя превращается в ругательство, подхваченное эхом и разносящееся по всему кораблю. А ящик Цезаря… Он бросил взгляд на тот самый тяжёлый предмет, валявшийся под слабым светом фонаря, который совершенно вылетел из головы после всех перипетий.       - Чёрт, - наверное, впервые за всю свою жизнь ругнулся рыжий. Он схватил ящик, на ходу подбирая с пола разбросанную Игги морковь и сметая её обратно в мешок. - Мне нужно бежать. Сию секунду.       - Беги, лисёнок, - усмехнулся Джозеф, похлопывая его по спине так, что тот едва не выронил свой груз.       Не теряя ни секунды, рыжеволосый рванул к лестнице, сердце бешено колотилось в груди, сливаясь в единый гулкий ритм с его шагами. Каждый скрип половицы под ногами казался ему предательским громом, привлекающим внимание разъярённого повара. Очутившись на оружейной палубе, он едва не врезался в Абдула, спокойно сверяющего записи в судовом журнале.       - Осторожнее, - невозмутимо произнёс тот, даже не поднимая глаз. - Бежишь, как будто за тобой гонятся призраки прошлого.       - Хуже! - выдохнул Нориаки, проскальзывая мимо. - За мной гоняются настоящие в лице кока!       Девчушка только глазами хлопала, наблюдая, как рыжий обращается в бегство. С чего такая паника? Кок, прося её найти Нориаки, вроде бы и не гневался. Скорее уж, его брань смахивала на одобрение - каждый выпад звучал почти что похвалой.       - Не с той ноги, что ли, встал? - заключила она.       Попрощавшись с Джозефом, Энн поплелась за рыжеволосым, но того уже было не догнать. Он скрылся за дверью камбуза быстрее, чем девочка успела подняться на палубу.       И в этот же момент из мрака клетки сверкнули огромные склизкие глаза орангутанга. Примат недовольно шмыгнул носом, поскрёб могучими пальцами подбородок и, тяжело вздохнув, грузно рухнул на бок.              

***

             Нориаки влетел в камбуз, отчаянно пытаясь удержать одновременно мешок с морковью, ящик Цезаря и остатки собственного достоинства. Горячий, насыщенный запахами пищи воздух обжёг лёгкие после прохлады трюма. И тут же на него обрушился голос, подобный раскату грома.       - Так-так! Наконец-то наш скиталец явился! - загремел кок, перекрывая грохот котлов. Его лицо, и без того напоминавшее перезрелый помидор, стало почти багровым. - Я уж думал, ты на необитаемый остров сбежал с моей морковью! Или, может, решил вырастить из неё новый сорт, такой же тонкий и прозрачный, как твои мозги?!       Он яростно помешал суп в огромной кастрюле, брызги жира шипели на раскалённой плите. Его помощники в страхе приклеились к своим рабочим местам, избегая встречаться с главным поваром взглядом.       - Я… прошу прощения… - начал было Нориаки, пытаясь отдышаться.       - Молчать! - рявкнул кок, поворачиваясь к нему во всей своей грозной красе. Его крохотные глазки сузились до щелочек. - Сначала ты кромсаешь мою морковь на паутинку, а потом пропадаешь на целую вечность! Где тебя носило, зелень ты подкильная?! - он ткнул черпаком в ящик под подмышкой у парня. - Устроил себе экскурсию по кораблю с сувенирами?       - Это ящик для синьора Цезаря… - пробормотал Нориаки, чувствуя, как под взглядом повара его решимость тает, как масло на сковороде.       Пират даже не дослушал. Парень собирался объяснить про ящик, но голос кока, резкий и пронзительный, снова прорезал гул кухни:       - Ах, для Цезаря! Ну, конечно, у всех свои важные дела! Только у меня тут обед на сотню ртов сварится сам!       Размахивая половником в руках, старик начал на протяжении нескольких долгих минут ругать всеми возможными и невозможными словами опустившего голову вниз Нориаки. К удивлению, он всего пару раз назвал юношу чем-то похожим на действительно неприятные обзывательства. Остальные же звучали так, будто кок его… хвалил? Нет, такого быть просто не может. Зачем этому мужчине хвалить Нориаки, который отсутствовал около часа, хотя должен был быстро принести морковь?       Но вдруг поток слов иссяк. Кок, тяжело дыша, опустил половник. Его багровое лицо начало постепенно приобретать более привычный оттенок спелого томата. Он смерил рыжего долгим испытующим взглядом, от которого у Нориаки похолодело внутри.       - Ладно, - неожиданно буркнул повар, и его голос потерял громовую силу, став просто хриплым и усталым. - Прощаю тебя на этот раз. И только потому, что твоя морковь-паутинка понравилась команде! Ты только представь! Оказывается, большая часть этих бездарных сосунков выбрасывала её за борт. Вот же трусливые щенки!       Словно ветер переменился, душа кока смягчилась, освободив Нориаки от урагана. Но шторм в камбузе не утихал - бурлили котлы, метались помощники, а запах пищи стал ещё гуще. Рыжеволосый, застряв с тяжелым ящиком и полным мешком, не мог сдвинуться с места. Кок, заметив его неловкость, лишь фыркнул.       - В общем, прости меня за то, что отругал тогда, - протараторил пират. - Но за свои гулянки будешь отрабатывать! На тебе вся посуда!       - Слушаюсь, синьор, - ответил рыжий, встав по стойке смирно.       - Приступай прямо сейчас, - приказал кок. И перед тем, как взять со стола две тарелки ароматно пахнущего супа, вытащил из кармана листок и кинул его парню. - А затем сходи в трюм и принеси всё по этому списку. Только не потеряйся опять!       - Будет сделано! - вновь откликнулся Нориаки.       Как только пират поникнул помещение, юноша недовольно покосился на гору посуды. Отмывать её юноше совсем не хотелось, тем более в таком количестве. Но раз кок приказал, то придётся выполнять. Недовольно цыкнув, он оставил морковь и ящик у входа, закатал рукава и приступил к мойке.       Эту кучу немытого хлама - кастрюли, миски, ложки - Нориаки возненавидел почти сразу, а ближе к середине он уже мечтал сгрести всё это добро за борт. Но хуже самой посуды была вода. Солёная, мыльная, она щипал содранные мозоли и затянувшуюся рану на руке, как раскалённые иголки, а кожа из-за неё покрывалась противными морщинами, сохла и трескалась.       Однако горы грязной посуды в один момент отступили. Нориаки вытер мокрые, сморщенные от воды руки о кюлоты и с облегчением вздохнул. Воздух в камбузе стал чуть менее густым, а грохот котлов - привычным фоном. Он подобрал список из кармана, пробежался глазами по пунктам и взглянул на ящик Цезаря, прислонённый к косяку. Сначала к плотнику, потом в трюм. Иначе кок снова устроит сцену.       Выбравшись на палубу, Нориаки зажмурился от яркого солнца. Он глубоко вдохнул, наслаждаясь солёной прохладой, и направился к корме, туда, где обычно копошился Цезарь.       Но плотника на его обычном месте не оказалось. Вместо него Нориаки застал неожиданную картину: Джотаро стоял у самого борта, опершись на резные перила, и смотрел вдаль, на чёткую грань между морем и небом. Он казался погруженным в свои мысли, и Нориаки не хотел его тревожить. Однако тяжелый ящик неудобно давил на плечо, и парень невольно кашлянул, сдвигая груз.       Джотаро обернулся. Его взгляд, обычно такой тяжелый и оценивающий, на секунду смягчился, заметив и юношу, и знакомый ящик с клеймом мастера с Майорки.       - Ищешь Цезаря? - спросил капитан, не дожидаясь вопроса. Голос его звучал спокойно, почти устало.       - Да, капитан. Польнарефф передал, что это срочно.       Мужчина кивнул в сторону носовой части корабля.       - Он возится с фок-мачтой, - подсказал он. - Что-то с такелажем.       Нориаки кивнул в знак благодарности и уже собирался было двинуться в указанном направлении, но на секунду застыл, смотря на капитана. Тот, казалось, вновь задумался, его взгляд снова ускользнул к горизонту. Ветер трепал пряди тёмных волос, выбившиеся из-под треуголки. В этой молчаливой, сосредоточенной фигуре было что-то от самой «Платиновой звезды» - кажущаяся неподвижность, под которой скрывалась напряжённая мощь и невидимая постороннему глазу работа.       - Спасибо, капитан, - тихо сказал Нориаки, но Джотаро, похоже, уже ушёл в свои мысли. Словно прислушивался не к ветру, а к чему-то внутри корабля, к его стареющему, но всё ещё крепкому сердцу.       Парень поспешил к фок-мачте, стараясь не ронять ящик на неровных досках палубы. Там, в тени огромного полотнища парусов, действительно копошился Цезарь. Старый плотник стоял на стремянке, одной рукой придерживаясь за снасть, а другой что-то подправляя в узле такелажа. Его движения были точными, без единого лишнего жеста.       - Синьор Цезарь, - осторожно окликнул его Нориаки.       Плотник медленно, скрипя древесиной и плотно натянутыми канатами, спустился вниз. Его глаза цвета ясного дневного неба уставились сначала на ящик, потом на юношу. Ни удивления, ни нетерпения в них не было - только привычная глубокая внимательность.       - А, - только и произнёс он. - Принёс. Давай сюда.       Нориаки протянул ящик. Цезарь взял его одной рукой, будто это была не тяжёлая поклажа, а перо, и бегло осмотрел клеймо. Уголок его рта дрогнул - это, наверное, и была улыбка.       - От мастера с Майорки. Хорошо. Ждал.       Он поставил ящик на бочку, не открывая, и снова посмотрел на Нориаки. Взгляд его стал оценивающим, как будто пират разглядывал не человека, а кусок древесины на предмет скрытых сучков.       - Ты, говорят, с коком не поладил.       Нориаки смущённо опустил глаза.       - Не вышло, синьор.       - У него с сотней «помощников» не вышло. Не ты первый и не ты последний. - Цезарь хрипло кашлянул.       Нориаки хотел что-то сказать, извиниться или оправдаться, но Цезарь уже махнул рукой, оборвав любые слова. Он снова взобрался на стремянку, но не к такелажу, а к закрепленному на мачте сундучку с инструментами. Открыл его, порылся внутри и вытащил оттуда небольшой, тщательно завёрнутый в промасленную кожу свёрток.       Нориаки наблюдал за ним как заворожённый. То, как работал Цезарь, было полной противоположностью хаотичной суете камбуза. Каждое движение было осмысленным, плавным, будто плотник танцевал медленный танец с деревом и железом. Он не спеша открыл сундучок, достал оттуда небольшой, отполированный до блеска рубанок, провёл большим пальцем по лезвию и снова спрятал его. Затем он вытащил связку странных ключей разной формы, выбрал один - длинный, с изогнутым кончиком, похожим на коготь хищной птицы - и спустился вниз.       Нориаки замер, ожидая дальнейших указаний. Но Цезарь лишь сунул ключ в карман своих штанов и, взяв ящик, направился к люку, ведущему вглубь корабля. Сделав пару шагов, он обернулся, словно вспомнив о чём-то.       - Стоишь как столб. Иди работай, - усмехнулся мужчина. - А то кок к вечеру злее становится.       - Д-да, синьор Цезарь! - встрепенулся рыжий и моментально понёсся обратно в камбуз.       Нориаки влетел в помещение, едва не поскользнувшись на медной обшивке пола и тут же наткнулся на суровый взгляд кока, который, скрестив руки на груди, поджидал его у двери.       - «Список», - напомнил себе парень, судорожно хватаясь за бумажку в кармане. - «Сначала список».       Он быстро прошелся глазами по пунктам, выведенным угловатым, неаккуратным почерком:              Морковь - 1 мешок (уже есть, слава богу)       Картофель - 2 мешка       Солонина - 1 бочонок (малый)       Сухари - 3 мешка       Лук репчатый - 1 сетка       Чеснок - 1 коса       Яблоки сушеные - 1 ящик              Список был не таким уж и большим, но объёмы пугали. Особенно эти два мешка картофеля. Нориаки мысленно прикинул, сколько раз ему придётся сходить в трюм, и его настроение, и без того невысокое, окончательно упало.       Он бросил мешок с морковью в угол, предназначенный для овощей, и, получив от кока кивок, более похожий на отмашку, снова вынырнул на палубу. Теперь путь лежал обратно вниз, в тот самый полумрак, где его уже поджидали призраки собственного воображения, плачущий старпом и странный орангутанг. Последний спокойно спал в клетке, а вот Джозефа уже не было - видимо, ушёл размять кости, пока животинка не начала буянить.       Нориаки принялся за дело с удвоенной энергией, подгоняемый желанием побыстрее покончить с поручением. Сначала он нашел картофель - два внушительных пыльных мешка, стоявших рядом с бочками пресной воды. Перетащив их один за другим к лестнице, он уже чувствовал тяжесть в мышцах. Потом была сетка лука, висевшая на крюке, и увесистая коса чеснока с терпким острым запахом. Сушёные яблоки в деревянном ящике оказались легче, чем он думал, но занимали много места. Самой сложной добычей стала небольшая, но невероятно тяжёлая бочка с солониной. Её пришлось не нести, а с трудом катить по неровному полу, прислушиваясь к зловещему бульканью рассола внутри.       Последними в списке стояли три мешка сухарей. Они ждали его в самом дальнем углу, куда свет почти не проникал. Нориаки уже собрал два, взвалив их на плечи, и потянулся за третьим, когда его взгляд упал на пол рядом с клеткой.       За ржавыми железными прутьями чуть в глубине лежал небольшой предмет. Он почти сливался с тенью, но блеснул тусклым металлическим отблеском, когда Нориаки направил в ту сторону свой фонарь. Юноша прищурился, пытаясь разглядеть предмет, но тут его отвлёк голос кока.       - Долго ты там ещё возиться будешь?! - крикнул старый пират.       Парень вздрогнул, чуть не выронив мешки с сухарями. Мысль о том, что кок сам спустился в трюм, была настолько пугающей, что на мгновение парализовала его. Затем он опомнился - голос прозвучал отдаленно, будто с верхней палубы через открытый люк. Скорее всего, это было брошено кому-то другому. Но предупреждение ясно: время кончается.       С первой добычей наперевес Нориаки сразу понёсся наверх. Пробежав так добрых семь раз, он, наконец, справился с заданием кока. Вот только теперь не чувствовал ни ног, ни спины, ни рук. Подытожив весь добытый провиант в углу, рыжий с облегчением вытер пот со лба. Он смотрел на аккуратную, хоть и небольшую, гору припасов с чувством выполненного долга.       Внезапно за его спиной раздался одобрительный «хмык». Нориаки обернулся и увидел кока, который стоял, скрестив руки на груди, и оценивающе разглядывал результаты труда.       - Неплохо, - буркнул старик, подходя ближе и пнув ногой бочонок с солониной. - Теперь по местам расставляй. Морковь и картошку - в тот угол, к остальным овощам. Солонину - в погребок, там прохладнее. Сухари и сушёные яблоки - на полки, подальше от сырости. Лук с чесноком развесь на крюки у входа.       Нориаки кивнул и снова принялся за работу, теперь уже вдумчивую и организованную. С каждым перенесённым мешком, с каждой аккуратно поставленной на место бочкой он чувствовал, как сходит на нет раздражение кока. Старик больше не бушевал, лишь изредка бросал короткие замечания:       - Не туда! Лук на солнце не клади, сгниёт.       - Бочку не катай! Подними - пол протрёшь.       - Вот так. Молодец.       Последние слова прозвучали так тихо, что Нориаки даже не был уверен, расслышал ли он их правильно. Рыжий приостановился, взглянув на повара. Тот стоял, уткнувшись в огромный котёл, и что-то энергично помешивал, но в уголках его глаз, казалось, притаилась крохотная одобрительная искорка.       Когда последний мешок занял своё место, кок отправил юношу нарезать морковь, конечно же, в той самой невероятной технике, а после он помогал ему с готовкой и даже однажды помешивал тот самый огромный чан с супом.       Занимаясь всеми этими кухонными делами, Нориаки даже не заметил наступления ужина. Само приготовление еды оказалось изматывающим. Юноша не понимал, как люди в камбузе постоянно выдерживают такой бешеный ритм. Нужно было и мыть, и резать, и варить, а это отнимало уйму времени, да ещё и печи жарили, будто в аду. Но он был приятно удивлён, обнаружив, что кулинария - целое искусство, ничуть не легче работы его отца. Чуть пересолил, добавил лишнего - и блюдо безнадёжно испорчено.       Зайдя в кают-компанию, конопатый встретился с десятками голодных взглядов пиратов, терпеливо ждавших, когда кок наложит им в миски густое ароматное жаркое. Нориаки и сам изголодался, ведь обед он благополучно прогулял, но приходилось ждать. Сначала должна поесть вся команда, и лишь потом - судовой повар с помощниками. Таковы были правила, и рыжий не посмел бы их нарушить.       К тому же острота голода притупилась: кок то и дело давал ему попробовать то кусок мяса, то картофель. Старый пират, видимо, решил, что аристократическое происхождение автоматически наделяет юношу тонким вкусом. И хоть Нориаки и вправду был аристократом, он не мог понять, зачем настолько умудрённому опытом повару нужно мнение всего лишь обычного неопытного мальчишки.       - Нориаки! - подозвал его довольный кок. - Ты хорошо сегодня поработал и можешь быть свободен. Но у меня для тебя последнее задание.       - Слушаю, синьор, - кивнул подуставший юноша.       - Отнеси капитану его порцию, а то у нас ещё полно дел. Теперь то ты понимаешь, как сложно прокормить всю команду, а потом ещё и убрать за ними.       - Слушаюсь, синьор.       - И самое главное! Не забудь потом зайти за своей тарелкой, - впервые за весь день улыбнулся пират. - Я оставлю её на столе.       - Конечно, не забуду.       Нориаки уместил на поднос тарелку с ужином, ложку и хлебную булку, после чего отправился в кабинет капитана. Постучавшись в дверь, он не получил ответа, что показалось ему странным. Обычно в это время Джотаро не покидал рабочую комнату и уж тем более не ложился спать.       К счастью, дверь оказалась незапертой. Парень аккуратно отодвинул одну из створок и просунул в щель свою рыжую голову. Аметистовый взгляд скользнул по богатому убранству помещения и зацепился за фигуру, согнувшуюся за столом. Нориаки постучал ещё раз уже по открытой двери, но капитан даже не дрогнул.       Решив не дожидаться ответа, рыжеволосый пожал плечами и бесшумно вошел внутрь. Мягко прикрыв дверь, он легким шагом направился к мужчине, который продолжал посапывать, уткнувшись лицом в разворот книги. В комнате, к удивлению, почти не пахло табаком, лишь едва уловимый горьковатый шлейф висел в воздухе. По полу были разбросаны карты и скомканные в шарики страницы, вырванные из книг. Нориаки бережно собрал разбросанные по столу листы в стопку и поставил на их место поднос, тяжелый из-за полной тарелки.       Джотаро сидел, уткнувшись носом в скрещенные на книге руки, страницы которой были испещрены письменами на незнакомом Нориаки языке. Без вечно суетящейся вокруг команды капитан казался совсем одиноким среди хаоса, который сам же и создал. За окнами колыхалось спокойное, густое от зноя море, похожее на бульон в тарелке. Треуголка, обычно будто сросшаяся с его головой, валялась под столом. На спинке стула висел тяжелый кафтан, готовый в любой момент соскользнуть и громко звякнуть цепью о деревянный пол. Все эти разрозненные, но неотъемлемые детали придавали фигуре моряка неожиданную уютную безмятежность.       Конопатый и не заметил, как залюбовался. Крохотные лучики закатного солнца, пробиваясь сквозь окна, поймали в свои сети смоляные волосы спящего. Они искрились и переливались, словно живые золотые букашки, запутавшиеся в чёрной шелковой паутине. Растрёпанные пряди - словно невидимый ветер или чьи-то нежные пальцы только что теребили их - в беспорядке рассыпались по страницам раскрытой книги, почти сливаясь с буквами.       Мужчина дышал медленно и глубоко, грудная клетка плавно поднималась и опускалась в ритме, навевающем полное спокойствие. Каждый выдох был тихим, почти неслышным шелестом - верный признак безмятежного глубокого сна. Эта картина была настолько умиротворённой, что Нориаки почувствовал, как в его душе тает какая-то невидимая натянутость. Уголки его губ сами собой потянулись вверх в мягкой, непроизвольной улыбке.       Будить его не хотелось категорически. Хотелось замереть, выключить мир и сохранить этот миг в хрупком стекле тишины. Но реальность, увы, была прозаичнее: ужин, остывающий на подносе. Мысль о том, что сочное мясо покроется белым сальным налётом, а подливка загустеет холодной плёнкой, заставила его внутренне содрогнуться. Нет, капитан заслуживал лучшего. Есть холодное мясо - преступление против кока и против вкуса.       С легким, почти виноватым вздохом Нориаки сделал шаг вперёд. Тень его руки мягко легла на страницу книги, погасив солнечных букашек.       - Капитан, - произнес он тихим голосом, в котором боролись нежелание с долгом. - Прошу прощения, но пора просыпаться. Иначе Ваш ужин совершит недопустимое преступление - станет безвкусным.       Пират на это никак не отреагировал.       - Капитан, - чуть громче позвал его юноша.       Довольно причмокнув во сне, мужчина слегка поёрзал на стуле. Так и не проснувшись по-настоящему, а лишь сменив положение, он протяжно выдохнул и устроился поудобнее, упав щекой в скрещенные на столе руки.       Теперь его лицо было как на ладони. Нориаки мог разглядеть каждую деталь: помятость от неудобной позы, глубокие синеватые тени под глазами - безмолвные свидетели усталости и многих бессонных ночей. Но сквозь эту печать измождения проступало нечто неожиданное - черты, от которых было сложно отвести взгляд. Длинные густые ресницы, отбрасывавшие тень на скулы. Тёмные, чётко очерченные брови, которые даже во сне сохраняли некое подобие суровости. Прямой, сильный нос - не громоздкий, а удивительно соразмерный. Резкая, волевая линия челюсти и крошечный, едва заметный шрамик у уголка пухлых губ. Всё это, помноженное на мощь широких плеч и крупного мужественного телосложения, делало Джотаро чуть ли не идеалом для любой светской дамы.       - «Будь он не пиратом», - подумал Нориаки с лёгкой иронией. - «А каким-нибудь герцогом или прославленным капитаном королевского флота от него был бы без ума весь высший свет. Хотя, кто знает - быть может, даже с этим опасным ремеслом и скверным характером у капитана нет отбоя от поклонниц. Эта профессия ведь тоже окутана романтическим флёром для особенно горячих женских голов.»       Не в силах сдержать лёгкую усмешку над потоком собственных мыслей, Нориаки осторожно, почти невесомо ткнул пальцем в его щёку. Кожа была тёплой и упругой. Капитан сердито сморщил нос, недовольно пробормотал что-то невнятное и отмахнулся рукой, будто от назойливой мухи. Затем его черты вновь растаяли в полном спокойствии, дыхание выровнялось, и он погрузился в сон ещё глубже, словно решительно отказавшись от любого вторжения из мира бодрствования.       - Синьор Куджо, - по-доброму улыбнулся парень, снова тыкнув пирата в щёку. - Синьор Куджо, Ваша еда остынет.       Конопатый, забавляясь, повторил свой нехитрый приём ещё пару раз - лёгкое, настойчивое тыканье в ту же самую щёку, которая уже казалась такой знакомой. Сперва Джотаро лишь глубже прятал лицо в сгибе локтя, отгораживаясь от мира. Затем последовало ещё одно сердитое вздрагивание и попытка отмахнуться, на сей раз более размашистая. И наконец, после очередного точечного прикосновения терпение пирата лопнуло.       Он не открыл глаза сразу. Сначала веки лишь дрогнули, искажая темные тени ресниц. Затем медленно, с величайшей неохотой, будто свинцовые, они приподнялись, открыв взгляд, застланный пеленой глубокого сна. В нём не было осознанности - только смутное раздражение       И тогда, по давней укоренившейся привычке, брови Джотаро поползли навстречу друг другу. Они сдвинулись к переносице, образуя две грозные, резкие складки. Это было первое сознательное движение его лица после пробуждения - мгновенный щит, за которым он прятал уязвимость. Взгляд, ещё мутный, начал медленно фокусироваться, пытаясь выловить из размытого мира источник досадного беспокойства.       - Я же просил не называть меня так, - проворчал капитан. Голос мужчины был хриплым и слегка надломленным из-за сна.       Широко, беззвучно зевнув так, что напряглась мощная линия его челюсти, Джотаро медленно, с хрустом в суставах, потянулся. Мышцы спины и плеч вздулись под тонкой тканью рубашки, на мгновение обозначив всю сокрушительную силу его сложения. Это было движение большого, ленивого хищника, вышедшего из дремоты.       Опустив руки, он провёл ладонью по лицу, словно стирая с него остатки сна, и его взгляд, наконец, упал на стол, а если точнее, то на аккуратно поставленный поднос с едой. Брови, только что начавшие расправляться, вновь дрогнули. Одна из них - правая - выразительно поползла вверх, замеряя степень его удивления. Он перевёл этот вопросительный взгляд с подноса на Нориаки, и в его тёмных глазах промелькнула целая гамма недоумения.       - Сколько я спал? - вдруг спросил пират.       - Без понятия, капитан. Я сам только что пришёл, - недоумевая над его удивлением, хлопнул глазами рыжий.       Капитан в первые мгновения после пробуждения напоминал медведя, внезапно вырванного из спячки - сильного, но совершенно дезориентированного. Его движения были резкими, лишёнными привычной уверенной силы. Он беспорядочно рыскал взглядом по столу, заваленному бумагами и книгами, а его крупные руки неловко шарили по поверхности, сметая на пол листы и чуть не опрокидывая чернильницу. Казалось, мужчина искал что-то конкретное, но сонный ум отказывался подсказать, что именно.       Если бы не Нориаки, который с укором покачал головой и заметил под грудой фолиантов тусклый блеск серебряной цепочки, пират так и продолжал бы свой разрушительный поиск. Мужчина уже тянулся к стопке книг, явно намереваясь смахнуть её на пол в надежде найти пропажу под ней.       - Капитан, не нужно устраивать шторм в собственной каюте, - спокойно произнёс рыжий. - Вы ищите часы, если я не ошибаюсь?       Ловким движением юноша вытянул из-под бумаг изящный хронометр на той самой цепочке. Джотаро замер, глядя то на часы в руке Нориаки, то на бардак, который сам же и устроил, и его помятое лицо исказила гримаса глупого, почти детского недоумения. А затем он неловко кашлянул, возвращая себе привычную серьёзность, слишком быстро выхватил предмет из рук усмехающегося юноши, дёргано открыл крышку и уставился на циферблат.       - Проклятье… - еле слышно прошептал мужчина. - Не помню, чтобы я хоть когда-то так долго спал…       Он задумчиво потер пальцем надбровную дугу, медленно выгоняя остатки тяжёлого, липкого сна. Сознание возвращалось к нему обрывками, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Рыжий же стоял рядом, скрестив руки на груди, и в мыслях посмеивался над этим зрелищем.       - «Ну прям как медведь с похмелья», - думалось Нориаки. - «Тот самый, что одним ударом лапы может сломать дуб, но сначала десять минут будет мотать головой и недоумённо хрюкать».       Вспомнилась их ночёвка в таверне. Тогда юноше не довелось застать эту забавную неловкость - капитан проснулся на рассвете и уже поджидал его, степенно покуривая у запотевшего окна полностью собранный и недоступный. Нориаки, открывшему зенки от мерзкого, едкого запаха, было вообще не до разглядывания фигуры мужчины. Единственным желанием рыжего было яростно швырнуть эту вонючую штуковину в его руках прямиком в выгребную яму. Но Джотаро был бодр, безмятежен и абсолютно доволен своей «ароматной» привычкой, которой, к слову, успел пропитать всё вокруг - включая самого Нориаки с головы до пят. И даже сейчас, если принюхаться, то юноша мог почувствовать лёгкий флёр табака на своей рубахе.       Тем временем Джотаро медленно возвращался в своё естественное, немного угрюмое состояние. Но вместо того, чтобы потянуться к подносу с едой, он порылся в кармане сброшенного на спинку стула кафтана и извлёк оттуда злосчастную, почерневшую от времени трубку.       Нориаки внутренне сжался, готовясь к знакомой волне тошнотворного смрада, которая вот-вот заполонит каюту. Он даже рефлекторно сжал ноздри, делая мелкий экономный вдох. Но произошло нечто немыслимое.       Капитан чиркнул огнивом, сделал первую протяжную затяжку, и в воздух поплыл дым - но не тот едкий, режущий глаза и горло, а густой, с примесью чего-то древесного, почти сладковатого. Нориаки неуверенно вдохнул полной грудью, ожидая спазма, но его не последовало. То ли капитан сменил табак на что-то более утончённое, то ли сам юноша, незаметно для себя перестал быть врагом этой чужой привычки. Мало того - этот новый или преображённый в его восприятии запах казался теперь… уютным. Он пахнет теплом, покоем. И от этого открытия на душе у юноши стало как-то странно и смущённо.       - Я знаю, о чём ты думаешь, - мгновенно ответил на мысли рыжеволосого Джотаро. - Да, я поменял сорт табака.       Конопатый лишь слегка приподнял бровь, но промолчал. Пусть упивается своей прозорливостью, если умеет читать по лицу. Пусть думает, что он всё знает.       Но тут взгляд Джотаро зацепился за аккуратно сложенную стопку бумаг на краю стола - островок порядка в море привычного хаоса. Он медленно перевёл глаза на юношу, который вместо того, чтобы уйти, всё ещё стоял тут, наблюдая за ним с невозмутимым видом.       - Это ты убрал? - голос капитана прозвучал низко и укоризненно, а взгляд впился прямо в глаза Нориаки, требуя ответа. - Запомни раз и навсегда: не трогай ничего в моей каюте без спроса.       Нориаки лишь удивлённо моргнул. В чём, собственно, проблема? Он не сжёг и не отправил их за борт, а просто аккуратно сдвинул, чтобы освободить место для ужина. Именно из-за такой вот беспричинной высокомерной строгости пират временами выводил его из себя. И сейчас, не колеблясь ни секунды, Нориаки решил проучить этого зарвавшегося мужлана и сбить с него спесь.       - Прошу глубочайшего прощения, - ответил он с ледяной, подчёркнутой почтительностью, в которой звенела насмешка.       Затем юноша горделиво выпрямился во весь свой не такой уж и малый рост, поднял подбородок и устремил на капитана взгляд, полный холодного презрения - буквально смотря на него сверху вниз. Хотя Джотаро, восседавший в кресле с видом короля на троне, всё равно оставался физически выше.       - Если моё рвение к порядку Вас так смущает, - продолжил Нориаки, и на его губах расцвела ядовито-сладкая улыбка. - то в следующий раз я поставлю поднос прямо на пол. Или, быть может, вам угодно, чтобы жаркое пропитало жиром ваши драгоценные бумаги? Для полноты атмосферы.       - Ну и ну, - лишь фыркнул Джотаро, его бирюзовые глаза сузились. - Всё ещё корчишь из себя вишнёвую принцессу, не имея здесь ни капли власти.       У Нориаки неожиданно зачесались кулаки. Идеальным ответом казалось запустить в эту самодовольную голову чем-нибудь увесистым. Его взгляд метнулся по каюте в поисках подходящего снаряда и наткнулся на тот самый ларец, найденный в подполе «Лавки чудес братьев Д’Арби». Недолго думая, он схватил его и сделал резкий замах.       Но удар не состоялся. От резкого движения крышка отскочила, и изнутри выпал, плавно кувыркаясь в воздухе, вдвое сложенный пожелтевший листок.       Всё замерло. Гнев, готовый выплеснуться в драку, мгновенно сменился настороженным любопытством. Оба несостоявшихся дуэлянта, забыв про перепалку, синхронно проследили за падением записки. Джотаро, опередив рыжего, ловко подхватил её на лету. Нориаки медленно, уже без прежнего гнева, опустил шкатулку на стол, не сводя глаз с капитана, который развернул хрустящую бумагу и начал вчитываться в аккуратные бисерные строчки. Выражение его лица начало медленно меняться, вытесняя насмешку и раздражение чем-то иным - сосредоточенным и непроницаемым.             

Дорогой мой друг, у меня есть информация по поводу того человека, которого ты так настойчиво ищешь. Надеюсь, ты не заставишь себя долго ждать - знаешь, я ведь по своей девичьей памяти могу обо всём позабыть.

      P.S. Уверена, ты узнал меня по почерку. Не правда ли, Джостар?             

Королевство Испания, город Валенсия, Публичный дом №86

             Мужчина злобно сжал в кулаке листок, медленно, с неприкрытой яростью сминая его в тугой, бесформенный комок. Бумага хрустнула с протестующим шелестом, но не смогла противостоять его силе.       - Это кто-то из ваших… знакомых? - осторожно поинтересовался рыжий, наблюдая, как напряглась линия челюсти капитана.       - Да, - сипло выдохнул Джотаро, не выпуская трубки из зубов. Дым струйкой вырвался в сторону. - Одна шумная женщина, - он произнёс это с такой ледяной неприязнью, будто слова обжигали ему язык. - Придётся ложиться на другой галс. Разворачивать корабль.       Судя по выражению его лица - сведённым бровям, жёсткому, неподвижному взгляду - капитан был не просто не рад. Он был в бешенстве, сдержанном и оттого ещё более опасном. И это письмо казалось ему личным оскорблением.       Нориаки, наблюдая за ним, лихорадочно складывал в уме обрывки фактов. Записка выпала из моментально наглухо закрывшейся шкатулки - юноша даже подёргал крышку, но та вновь не поддавалась. И эта записка… Если она принадлежала знакомой капитана, то и ларец, стало быть, тоже её. Неужели эта… женщина отправила её на Майорку, словно бутылку с посланием, с расчётом, что именно «Платиновая звезда» её найдёт? Это было слишком удобно. Слишком странно и невозможно.       Непонятная ситуация обретала в его голове чёткие, пугающие очертания. Паутина странностей натягивалась всё туже. И чем дольше он смотрел на смятый в руке капитана комок бумаги, тем больше это походило не на весточку, а на приманку. Отчётливый холодный привкус ловушки застрял у него в горле.       - Вы уверены в своём решении? - решился на предостережение Нориаки, голос его звучал ровно, но в глазах читалась открытая настороженность. - Мне это… не нравится.       - Ты думаешь, это похоже на западню? - Джотаро вынул трубку изо рта, и его губы на мгновение исказила короткая невесёлая усмешка. Он вновь прочитал мысли по лицу Нориаки, будто тот был для него открытой книгой. - Согласен с тобой. Я не настолько глуп, чтобы идти на эту удочку. И тем более - на переговоры с этой женщиной.       Он бросил смятый комок бумаги на стол, как будто это была отравленная приманка.       - Там написана фамилия деда. Вот пусть он и идёт разбираться со своим старым… знакомством. Отправлю с ним Абдула. Пока они вместе, за них можно не беспокоиться. Что бы там ни ждало, они справятся. Даже с самым страшным.       - Ну, если вы так считаете… - пожал плечами Нориаки, но лёгкая тень недоверия не сошла с его лица. - Делайте, как пожелаете. Я смотрю, эта синьора вызывает у вас… особые чувства.       Капитан лишь резко цокнул языком, явно раздражённый, и отвернулся к окну, всем видом показывая, что разговор окончен. Он не удостоил взглядом Нориаки, который, как назойливая муха, вечно норовил сунуть нос в чужие и без того запутанные дела.       В наступившей тягостной тишине юноша кашлянул в кулак.       - И кстати… - начал он, возвращая разговор к чему-то осязаемому и простому. - Не могли бы Вы побыстрее разобраться со своим ужином? А то мне ещё потом отмывать тарелку от этого холодного жира, и удовольствия в этом - ни капли.       Его тон был абсолютно серьёзен, будто вопрос с грязной посудой в этот момент волновал его куда больше, чем таинственные письма и зловещие планы.       Джотаро бросил на конопатого короткий тяжёлый взгляд из-под тёмных ресниц - взгляд, полный немого вопроса: «Ты всё ещё здесь?». Затем, сделав последнюю глубокую затяжку, он стряхнул пепел с трубки в стеклянную ёмкость и положил её на край стола. Только после этого ритуала руки мужчины, наконец, потянулись к подносу с едой.       Ужин, к его видимому удивлению, ещё не успел остыть. Мясо сохранило остатки тепла и сочности, а соус не загустел. Это было сносно. Даже почти приемлемо. И хотя на лице капитана не отразилось ни малейшего удовольствия, он ел молча и методично, не оставляя на тарелке ни крошки.       Нориаки, словно тень, всё ещё стоял рядом, не решаясь уйти и в то же время не смея прервать молчание. Чтобы занять себя, его взгляд скользнул по разбросанным по столу книгам. Одна из них в потёртом кожаном переплёте лежала раскрытой. Сначала он читал по диагонали украдкой, будто делал что-то запретное. Но затем знакомые, но странно соседствующие слова зацепили его внимание.              «Кракен…» «Женщина с рыбьим хвостом…» «Король морей и его подводный дворец…»              Строгие убористые строки, напоминающие научный трактат, рассказывали об откровенно сказочных вещах. Нориаки нахмурился, прочитав ещё несколько абзацев. Это была не просто фантазия. Текст был построен как исследование - с отсылками к «свидетельствам моряков», «свиткам старых лоций» и «записям в судовых журналах» - но его суть была вымыслом, облачённым в одежды факта.       Парень украдкой взглянул на капитана, поглощённого едой. И окончательно утвердился в своей догадке. Это было художественное произведение. Или, что более вероятно, умышленная мистификация. Но зачем такому прагматичному человеку, как Джотаро, читать о морских чудесах и подводных королях?       - Эм, капитан... - Нориаки колебался, но любопытство пересилило. Он кивнул на потрёпанный том. - Вы, это... читаете сказки?       - Что? - Джотаро оторвался от тарелки, на мгновение сбитый с толку. Его взгляд скользнул к книге, и понимание мелькнуло в глазах. - А… Ты об этом. Почему бы и нет? Хочется быть готовым, если снова напоремся на какую-нибудь нечисть. Вроде той синей твари, о которой ты так красочно распинался. - В его голосе зазвучала ленивая насмешка. - Жабры, чешуя... и тот самый «чарующий» голос, что чуть не оставил нас гнить на дне.       - Сирена, - поправил Нориаки, раздражённо закатив глаза. - Мысль, в принципе, здравая. Но если вам вдруг захочется узнать чуть больше, чем написано в этой... сомнительной книжке, то я к вашим услугам.       - Прямо так много знаешь? - капитан откинулся на спинку стула, отодвинув чистую тарелку. Неприкосновенной осталась лишь поджаристая булка. Мужчина уставился на Нориаки оценивающим, чуть суженным взглядом.       - Моя мама увлекалась подобными историями. Вернее, она просто знала все сказки на свете. Я с детства их заучил, - Нориаки осторожно потянулся за подносом, стараясь сохранить дистанцию и не задеть капитана плечом. В его голосе прозвучала ностальгия, тут же приглушённая скепсисом. - Хотя лично я сомневаюсь, что эти существа реальны. Если бы они были, люди бы давно на них наткнулись. Или они на людей. Не так ли?       - Логично, - пробурчал Джотаро. Он взял булку, начал медленно разламывать её пальцами, не съедая. - Но та синяя бестия, что вскружила голову половине экипажа, всё-таки не даёт покоя. Было ли это колдовством, дурманящим газом или ещё какой дрянью... И этот пацан, - он хмуро смолк на секунду. - который прознал про мою мать. Всё это не сходится в простую картинку.       - Давайте... поговорим об этом в другой раз, - Нориаки быстро подхватил поднос, чувствуя, как разговор уходит в слишком долгие рассуждения. - Мне завтра рано вставать, а дел ещё много.       - Как скажешь, - Джотаро издал утомлённый, шипящий вздох и съехал пониже на стуле, вытянув длинные ноги так, что они теперь торчали с противоположной стороны стола. - Кстати, о делах. Я поговорил с Цезарем. Он согласился взять тебя в подмастерья.       Нориаки замер в дверном проёме, повернув голову.       - Поковыряешься с ним в механизмах, - продолжил капитан, и в его тоне появились ноты безразличной, но твёрдой повелительности. - Осмотришь судно изнутри. Думаю, тебе это даже понравится. Хотя, если быть честным, выбора у тебя всё равно нет.       Слово «подмастерья» ударило Нориаки с такой силой, что он едва не выронил поднос. Парень ощутил, как пальцы внезапно ослабли, а тарелки звякнули о металл, прежде чем он судорожно перехватил его.       С тех самых пор, как он увидел синьора Цезаря за работой - этого гениального, вечно измазанным в масле мастера на все руки - рыжий мог только мечтать о таком подарке судьбы. Получить доступ в самое сердце деревянного гиганта, к его хитросплетению балок, такелажа и скрытых механизмов? Для него, с детства бредившего кораблями, это было равносильно разрешению трогать золото из сокровищницы самого Короля.       Он сжал края подноса так, что пальцы побелели, сдерживая готовый вырваться наружу радостный визг. Внутри всё ликовало, но на лице юноша пытался сохранить каменную маску равнодушия, однако уголки губ предательски дёргались.       Именно в этот момент поднос качнулся. Металлическая ложка, подскакивая, звякнула о край тарелки, а затем со звонким чистым звуком упала на деревянный пол, покатившись под стол.       Этот бытовой провал стал для Нориаки долгожданной отдушиной. Наклонившись, чтобы поднять ложку, он оказался скрыт от прямого взгляда капитана. И тут уже не было нужды сдерживаться. Его лицо, наконец, расплылось в самой широкой, беззастенчиво-дурацкой, до ушей, улыбке. Он ловил ложку трясущимися от волнения пальцами, а в голове уже рисовал картины: запах смолы и старого дерева, скрип балок, сложный механизм рулевого управления, с которым его будет знакомить сам Цезарь, и многое другое, о чём Нориаки мог только читать.       Взяв ложку, юноша сделал глубокий успокаивающий вдох, поднялся и водрузил её на поднос рядом с тарелкой. Когда он встретился взглядом с капитаном, на его лице вновь царило почтительное, слегка отстранённое спокойствие. Лишь слабый блеск в глазах выдавал истинные чувства.       - Благодарю Вас, капитан, - юноша совершил неглубокий, но отчётливый поклон, полный неподдельной глубокой признательности. - Это большая честь. А теперь, прошу прощения, я должен вас покинуть. Доброй вам ночи.       Капитан лишь коротко кивнул, уже погружаясь обратно в странные, но затягивающие сказки о морских чудесах. Его внимание утонуло в строках, и он не заметил, как уголки губ Нориаки всё ещё подрагивали от сдерживаемого ликования.       Рыжий буквально выпорхнул из кабинета, неся поднос перед собой, как трофей. Улыбка, наконец, вырвалась на свободу, озаряя его лицо безудержной радостью. Он вихрем влетел на камбуз, проглотил свой остывший ужин, даже не различив вкуса - картошка казалась ему амброзией, а мясо - пиром богов. Посуду он отмыл с нехарактерной тщательностью и чуть ли не напевая, а затем почти вприпрыжку побежал в свою каюту.       Внутри у него всё пело и ликовало. Мысли скакали как дельфины перед форштевнем: вот он уже рядом с Цезарем, вот его руки касаются полированного штурвала, вот он изучает сложную сеть блоков и талей, слушая захватывающие истории о починке мачт в шторм. Парень радовался не только работе, но и возможности быть рядом с человеком, чья мудрость о кораблях, казалось, была вплетена в саму структуру древесины «Платиновой звезды».       С этой мыслью Нориаки плюхнулся на свой лежак, твёрдо решив заснуть мгновенно. Чем скорее сон, тем скорее утро - и грандиозный день. Но тот, как назло, оказался капризным торговцем и отказался приходить. Нориаки метался: сначала на правом боку, потом на левом, затем на спине, уставившись в темноту. Раздражение нарастало как прилив. Он встал, прошёлся по каюте, мысленно перемножил все числа, какие смог вспомнить, сделал два десятка приседаний до жжения в бёдрах, попытался вчитаться в книгу, одолженную у Абдула, но буквы плясали перед глазами. Парень даже пробежал несколько кругов по тесному пространству - всё тщетно.       Не зная, куда девать бурлящую энергию, рыжий просто сел на край койки и уставился в потолок, пытаясь по едва уловимому скрипу корпуса и гулу волн угадать время. Судя по полной гнетущей тишине за бортом и густоте темноты в иллюминаторе, до рассвета было ещё ой как далеко. Полночь, возможно, даже не наступила.       - Ужасно, - простонал он, бухаясь в подушку, потом схватил её и прижал к лицу, чтобы не закричать от нетерпения. - Ну, скорее же, утро!       Парень пролежал так, прислушиваясь к стуку собственного сердца и скрипам старого галеона, пока его мысли не начали, наконец, расплываться. Его сознание уплыло в сладкие грёзы, где Какёин Нориаки уже держал в руках инструменты, а вокруг пахло смолой, деревом и мечтой.              

***

             День окончательно сдал позиции, уступив место бархатистой звёздной ночи. Энн, как самый ответственный член команды, добровольно осталась на ночную вахту, чтобы помогать дозорным.       Никто никогда не принуждал её к обязанностям, и потому она всегда действовала по собственной воле. В отличие от взрослых мужчин, чьи дни были расписаны судовым уставом и приказами, девочка обладала редкой свободой: сегодня она могла до рассвета вглядываться в тёмные воды, а завтра - с чистой совестью валяться на лежаке, глядя в потолок.       Лишь изредка пираты давали ей поручения, с которыми она могла бы справиться без риска. Обычно это были простые, почти рутинные задачи: передать сообщение от капитана и других членов команды; донести до камбуза лёгкий тюк с провизией; принести кому-нибудь кружку воды. Но даже эти незначительные дела Энн выполняла с сосредоточенной, торжественной серьёзностью, как будто от них зависела судьба всего судна.       Для неё все пираты «Платиновой звезды» были большой, шумной, иногда грубоватой, но бесконечно надёжной семьёй. Своего рода толпой любящих, слегка неумелых отцов. Она могла без страха дергать за усы Джозефа, подшучивать над глупым Польнареффом, кататься на спине серьёзного Абдула или гонять по палубе Игги, пока тот не начинал гоготать от восторга. Ей было дозволено всё - даже прийти глубокой ночью в каюту к капитану и, всхлипывая, пожаловаться на страшный сон. Джотаро, конечно, вряд ли стал бы вникать в детские кошмары, но он бы выслушал, бросил пару раз свой тяжёлый сонный кивок и, возможно, даже пробормотал что-то вроде: «Всё нормально. Спи». И для Энн этого было достаточно - просто знать, что он притворился, будто понимает. Этого хватало, чтобы мир снова казался безопасным.       Можно было сказать, что в условиях сурового пиратского быта конопушка жила почти что королевской жизнью. Не хватало лишь короны, мантии и трона - но зато была безоговорочная преданность целой команды «придворных», готовых исполнить почти любую её прихоть. И всё же, несмотря на эту негласную роскошь, девочка каждый день искала, чем бы помочь. Она боялась одной-единственной вещи - стать обузой. Мысль о том, что её терпят лишь из снисхождения, была для неё страшнее любой бури.       Перед тем, как заступить на ночную вахту, девочка осознала, насколько пропотела за день. Жара, смешанная с солёными брызгами, сделала её рубашку влажной и липкой. В отличие от мужчин на корабле, для которых стойкий аромат пота, табака и моря был чем-то вроде второй кожи, Энн болезненно относилась к любым посторонним запахам, особенно исходившим от неё самой. Мысль о том, что от её тела может пахнуть «как от всех», вызывала у девочки тихую панику.       К счастью, у конопатой было несколько аккуратно сложенных комплектов простой, но прочной одежды - штанов и рубашек, пошитых из тех же материалов, что и у остальной команды, но, может быть, чуть более бережно сшитых. Стирала она их сама, в старом ведре с забортной водой, усердно натирая ткань о специальные ребристые доски. Однако иногда, когда пятна от смолы, жира или неизвестно чего оказывались особенно въедчивыми, кто-нибудь из моряков забирал вещи «на волшебную очистку». Чаще всего это делал Польнарефф со своим неизменным: «Да ладно, малышка, дай сюда, у этих драных пятен со мной разговор короткий!». Энн не протестовала - что ж, если кто-то хочет покорячиться над солёной водой вместо неё, она не станет отказываться.       И хотя пираты были её семьёй, а многие из них видели девочку ещё совсем крошкой, Энн - как единственная женщина на борту - старалась сохранять некоторые границы. Переодевалась она только в уединённых, малолюдных местах. Собственной каюты у неё не было, а значит, выбор был невелик. Оставалось лишь одно по-настоящему безлюдное в ночные часы место - трюм.       Захватив свёрток с чистой, пахнущей солнцем и ветром одеждой, она бесшумно прокралась по палубе и, оглядевшись, начала осторожно спускаться в тёмную утробу корабля.       Когда Энн растворилась в темноте, верхняя палуба уже погрузилась в сонную вахту. Наверху, если не считать призраков лунного света, оставались лишь Польнарефф и Игги - и те, судя по мирному посапыванию, доносившемуся из вороньего гнезда, уже давно капитулировали перед Морфеем. Абдул с Цезарем, закончив свой неспешный разговор у грот-мачты, направились в каюты. Джозеф, потягиваясь и приглушённо зевая, последовал за ними.       Не спал только капитан. Дневной сон оставил после себя странную тягучую ясность, и мысль о койке казалась сейчас пресной и неинтересной. Книга со сказками о морских чудищах, прочитанная до середины, наскучила - она оказалась собранием красивых выдумок, бессильных перед реальными загадками, которые он повидал.       Делать было нечего, кроме как планировать.       Решение развернуть корабль он отложил до утра. Ночь - не время для сложных манёвров, когда половина команды спит, а видимость ограничена. Зато можно было всё рассчитать. Раскинув на столе карту, он углём набросал жирную уверенную дугу. Логичнее всего было обогнуть Майорку с севера, затем проскользнуть узким проливом между ней и Меноркой и уже оттуда взять курс на восточное побережье Испании. К их удаче, они и так шли в сторону Египта - а значит, за ночь «Платиновая звезда» спокойно отойдёт на нужное расстояние. К рассвету они будут в идеальной точке для поворота, а через пару-тройку дней, если ветер не подведёт, смогут бросить якорь у причала Валенсии.       Сделав последнюю пометку на полях карты, Джотаро почувствовал, как тишина каюты стала давить. Мысли о странной записке, о назойливой «шумной женщине» и о грузе, который его старик притащил без спроса, витали в воздухе, не давая покоя. Он потушил свечу, встал и вышел в кают-компанию. Прогулка по спящему галеону казалась лучшим способом проветрить голову. Да и проверить тот самый груз, засунутый в трюм под благовидным предлогом «это стоит денег», тоже не помешало.       Как давно он не оставался наедине с морем, вот так, в полной тишине, нарушаемой лишь его собственными шагами и вечным шёпотом волн о борт. Такое случалось, пожалуй, лишь в юности, когда он был не капитаном, а просто ДжоДжо - угловатым, вечно бузящим парнем, который всему и вся перечил, только чтобы отстоять своё право на слово. Тогда путешествие по морям было чистым приключением: без забот, без груза ответственности, с одной лишь головокружительной свободой от всех правил на свете.       Сейчас всё иначе. На его плечи легла тяжёлая мантия командования, которая глушила былую лёгкость. Даже редкие просветы свободного времени не приносили радости. Свобода казалась ему теперь чем-то чужеродным, навязчивым, словно не вовремя заигравшая музыка. Счастье больше не распрямляло плечи, а лишь тяготило, как неподъёмный сундук с призраками прошлого.       Погружённый в эти невесёлые думы, прохаживающийся по палубе капитан даже не заметил, как мимо него, словно бабочка, проскользнула тень Энн. Девчушка юрко спустилась по трапу вниз и бросила свёрток с чистой одеждой на крышку ближайшей бочки.       Трюм встретил её гробовой пыльной тишиной. Единственным источником света была узкая полоса, пробивавшаяся сквозь приоткрытую дверь наверху - она дрожала на полу, не в силах разогнать густую темноту в углах. Но Энн уже давно привыкла к этому сырому прохладному миру. Крыс здесь вывели месяца два назад, а на всяких жучков она даже не обращала внимания - они казались ей безобидными, почти что милыми соседями. Чего тут, в сущности, было бояться? Овощи, мешки с крупой, бочки с водой да ромом. Никто и ничто не помешает ей быстро переодеться и вернуться к своим важным пиратским обязанностям.       Напевая под нос незамысловатую песенку, Энн скинула грязные штаны и швырнула их в сторону - всё равно стирать. С рубашкой решила не церемониться: расстёгивать все эти пуговицы было лень. Лучше просто стянуть через голову. Она подняла руки, ухватилась за ткань и потянула вверх.       Но не всё пошло по плану. Чёрные непослушные волосы, будто живые, мгновенно спутались вокруг одной из деревянных пуговиц. Энн дернула сильнее, надеясь вырвать прядь, но только затянула узел туже. Рубашка, застрявшая на полпути, натянулась, словно удавка. Она оказалась в ловушке - наполовину в грязной одежде, наполовину уже в прохладном воздухе трюма, с головой запертой в плену из ткани и собственных волос.       Неожиданно прямо за её спиной раздался скрип. Он был не просто неприятным - он был чужим, металлическим и леденящим, будто кто-то с невероятной силой провернул ключ в замке, проржавевшем насквозь за десятилетия.       Девочка замерла, затаив дыхание. Её мозг лихорадочно соображал: кто мог в такую глухую пору что-то открывать в трюме? Замков тут почти не было. Кроме одного - тяжёлого висячего на железном коробе с порохом.       Конопатая попыталась посмотреть в сторону звука, но взгляд упёрся в ткань рубахи. Ни проблеска света, ни движущейся тени - лишь непроглядная чернота. Но скрип прозвучал не сверху, не с палубы. Он раздался здесь, в трюме, так близко, что, казалось, скрипело что-то у неё прямо за ухом. Энн, с натянутыми нервами, вгляделась в мрак. Ничего. Тишина, густая и полная, снова поглотила пространство.       - «Показалось», - с выдохом подумала она. - «Или наверху...»       Внезапно где-то в двух шагах от неё с оглушительным звенящим лязгом на деревянный пол рухнуло что-то массивное. Звук был таким весомым и реальным, что сомнения испарились. Девочка внутренне сжалась. Кто-то или что-то было здесь, в темноте, совсем рядом.       Охваченная слепым животным страхом, она рванула рубаху вниз с такой силой, что пуговица с треском оторвалась, вырвав с корнем прядь волос. Острая боль пронзила кожу головы, но ужас был сильнее. Маленькая деревянная кругляшка, подпрыгивая с глухим стуком, покатилась по половицам, сделала несколько жутковатых замедленных оборотов и замерла.       И тут, в том самом месте, куда она укатилась, из темноты медленно выплыла рука. Не просто большая, а чудовищно огромная, покрытая жёсткой щетиной и какими-то тёмными пятнами. Пальцы, толстые и цепкие, нависли над пуговицей, а затем небрежно подняли её. Энн услышала тяжёлое влажное сопение - существо в темноте обнюхивало находку. Через секунду пуговица с лёгким щелчком отлетела в сторону и затерялась в темноте.       Девочка попятилась, прижимая рубашку к груди, как щит. Паника сжала горло. И вдруг, как удар молнии, в её памяти всплыл образ: послеобеденный визит в трюм по поручению кока, клетка в дальнем углу, и в ней - огромный сгорбленный зверь с горящими в полумраке глазами. Он смотрел на неё тогда слишком увлечённо, жутко.       Из чёрной глубины трюма вспыхнули два сияющих пятна. Тёмная массивная тень отделилась от общего мрака и поплыла вперёд. С каждым её бесшумным, плавным шагом силуэт становился чётче, и ужасающая правда пронзила сознание Энн ледяной иглой. Это действительно был он. Тот самый орангутанг. Как он мог выбраться, у неё не было ни малейшего понятия. Но теперь девочка знала одно - она не одна в этой темноте. И у этого соседа были очень… очень! большие и сильные лапы.       Осознание принесло не облегчение, а новый виток страха. Теперь Энн знала, с чем столкнулась, и это знание было в тысячу раз страшнее любой неопределённости. Девочку охватил первобытный ужас, от которого всё естество взвыло в немой панике. Это не клетка, не прочная решётка между ними. Здесь, в сырой темноте трюма, её маленькое хрупкое тело отделяло от силы, способной переломать кости, как хворост, лишь несколько шагов пустого пространства.       Инстинкт кричал одно: «БЕГИ!»       Но её ноги были предателями. Они будто вросли в смолистые доски пола, стали свинцовыми столбами, неспособными сдвинуться с места. Она мысленно истерично била по ним приказами, но ноги лишь глубже увязали в оцепенении, прирастая к дереву леденящим ужасом.       Примат же, казалось, наслаждался моментом. Он приближался неспешно, почти лениво, с тихим посапыванием. В его движении читалась ужасающая уверенность хищника, знающего, что добыча не уйдёт. В конце концов, орангутанг подобрался так близко, что Энн почувствовала тяжёлый звериный запах - смесь мокрой шерсти, затхлости и чего-то дикого. Её начало бить мелкой, неконтролируемой дрожью.       Собрав в кулак последние крохи мужества, девочка вцепилась в порванную рубаху. Когда орангутанг замер всего в паре своих мощных прыжков от неё, она совершила невероятное - оторвала пятку от пола и сделала крошечный, крадущийся шаг назад к спасительной лестнице. Потом другой. Её босая стопа тихо ступила на нижнюю ступеньку.       Чудовищная голова примата лишь слегка склонилась набок, но он не двинулся с места. Сердце Энн колотилось так, что, казалось, его стук слышен в самой дальней каюте. Продолжая смотреть в эти тёмные глаза, она боком, как краб, стала подниматься по трапу. Каждая ступенька давалась с невероятным усилием воли. Её движения были призрачно тихими, тело напряжённым до боли. Медленно, но верно, она преодолела уже половину пути. Вверху виднелась узкая полоса света - символ спасения, воздуха, людей. В груди зародилась лихорадочная, почти истеричная надежда: «Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Я выберусь!»       Зверь лишь на миг задержал на ней свой тяжёлый взгляд, прежде чем его примитивный, но острый инстинкт уловил намерение: добыча ускользает. Глухое рокочущее рычание разорвало тишину трюма, и чёрная туша ринулась вперёд с пугающей для своих размеров скоростью. Мохнатая лапа с длинными цепкими пальцами метнулась, чтобы сгрести девочку с лестницы.       Энн взвизгнула и отпрыгнула вверх, едва сохранив равновесие. Спасли её лишь рефлексы, отточенные в бесконечных играх и тренировках на ловкость с Жан-Пьером. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги уже работали сами, унося её вверх по казавшейся теперь бесконечной лестнице, ведущей в оружейный склад. Каждая ступенька была шагом к спасению.       Запыхавшаяся, она влетела в маленькое помещение и с размаху захлопнула за собой тяжёлую, но ненадёжную деревянную дверцу. Сердцем она понимала - эта хлипкая защёлка не сдержит того, кто без труда может выломал дверь металлической клетки. Поэтому глаза её метались по полумраку, выискивая хоть что-то, что угодно, способное стать преградой или оружием. Но всё вокруг было создано для ладоней взрослых мужчин: огромные алебарды, тяжёлые мушкеты, ядра - всё было неподъёмно, громоздко или непонятно в использовании.       Тогда её пальцы нащупали на полке знакомую рукоять - короткий отточенный кинжал, подаренный Абдулом «на всякий случай». Он идеально лёг в её ладонь, его вес был привычным и обнадёживающим. Но как этой крошечной тыколкой остановить разъярённого гиганта? Плана не было, но с холодной сталью в руке стало чуть менее страшно.       Сжимая рукоять до хруста в костяшках, Энн рванулась к узкой вертикальной лестнице в дальнем углу, ведущей прямиком на жилую палубу. В тот же миг снаружи раздался оглушительный удар. Дверца, не выдержав чудовищной силы, с треском вылетела из петель и рухнула внутрь, осыпая пол щепками. Энн обернулась на звук - и тут же горько пожалела об этом. Отпрыгивая назад, она не заметила на полу старую брошенную шпагу. Острое лезвие впилось ей в пятку босой ноги.       Острая, жгучая боль пронзила всё тело. Тёплая кровь хлынула на деревянный пол, растекаясь тёмным скользким пятном. Нога подкосилась. Энн пошатнулась, попыталась удержаться, но скользнула по собственной крови и с глухим стуком грохнулась лицом вниз. Кинжал, выбитый из ослабевшей руки, со звоном отскочил и закатился под груду оружия в углу.       Истекая кровью и захлёбываясь паникой, она попыталась нащупать его рукой, но лезвия были переплетены в неподъёмную колючую массу. Времени не было. За её спиной вновь раздалось тяжёлое влажное сопение - зверь уже переступил через порог. Его дыхание чувствовалось кожей спины.       Отказавшись от оружия, Энн резко откатилась на спине, как раненый зверёк, и, не вставая, поползла к спасительной лестнице, оставляя на полу кровавый след. Вертикальные перекладины были теперь её единственным путём наверх.       Кричать она боялась. Вдруг звук спровоцирует зверя на мгновенную яростную атаку. Она стиснула зубы, заглушая вопль, который рвался наружу, и полезла вверх. Каждое движение отзывалось в раненой ноге жгучей, рвущей болью, будто ступени были усеяны битым стеклом. Нога, скользкая от крови, раз за разом соскальзывала, и Энн едва удерживалась, впиваясь пальцами в деревянные перекладины.       Добравшись до вершины, девочка изо всех сил толкнула люк в потолке. Не поддался. Ещё раз, но уже плечом. Дерево лишь глухо ахнуло, но не шелохнулось. Закрыто. Конечно же, закрыто! Кто станет оставлять на ночь открытым проход в оружейный склад? Логичное, разумное решение, которое сейчас, в эту секунду, было смертным приговором.       Паника переросла в леденящий ужас. Все пути отрезаны: снизу - зверь, сверху - непреодолимая преграда. Обливаясь холодным потом, она спустилась обратно навстречу своей судьбе.       Орангутанг уже не рычал. Он стоял в нескольких шагах, массивный и спокойный. Его маленькие, глубоко посаженные глаза наблюдали за ней без злобы, но и без доброты - с каким-то непостижимым любопытством. Потом он что-то негромко промычал, протянул свою огромную волосатую ладонь и раскрыл её. На потемневшей от грязи коже лежало сморщенное, побуревшее яблоко.       Ум Энн отказывался понимать. Вся эта погоня, рёв, выломанная дверь… ради этого? Она бы никогда не поверила.       Зверь, видя её нерешительность, разжал пальцы. Фрукт упал на пол с тихим, жалким шлепком и рассыпался на несколько гнилых кусков. Именно в этот миг что-то щёлкнуло в его сознании. Он резко шагнул вперёд, навис над ней, и его туша заслонила тусклый свет. Энн вжалась в стену. Он начал обнюхивать её - громко, шумно, влажно, его дыхание, пахнущее гнилью и зверем, обдавало её лицо.       По её щекам против воли побежали горячие, солёные слёзы. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и беззвучно, отчаянно молилась, взывая в пустоту, ко всем богам и ко всем пиратам разом.       Примат, кажется, удовлетворился осмотром. Он отодвинулся на полшага. Взгляд мелких глаз неспеша прополз по девочке с головы до босых, окровавленных ног. В груди Энн вспыхнула слабая, безумная надежда: «Отстал? Уйдёт?»       И тогда без всякого предупреждения его рука молнией взметнулась и вцепилась ей в волосы. Боль была ослепительной и неожиданной. В этот миг вся надежда испарилась, растворилась в чистом отчаянии. Сдерживать больше было нечего. Из её горла вырвался долгий, пронзительный, полный абсолютного ужаса крик, и маленькое тело забилось в железной хватке чудища, пытаясь вырваться из капкана.       Внезапно из темноты за спиной орангутанга что-то тяжёлое и стремительное, с воющим свистом пронеслось в воздухе. Оно прилетело прямиком в звериную морду с таким глухим костяным стуком, будто ударили по барабану из сырой кожи.       Животное ахнуло, захлебнувшись рыком, и отпустило Энн. Его массивное тело, как пушечное ядро, пролетело через всё помещение, снося на своём пути стойки со шпагами и алебардами. Звон падающего металла слился в оглушительную какофонию.       Энн, едва удержавшись на ногах, с затуманенным от боли и страха взглядом уставилась на предмет, упавший рядом с оглушённым зверем. Это был он - массивный висячий замок, тяжёлый, с толстой дужкой. Тот самый, что ещё недавно висел на дверце клетки.       Сердце её ёкнуло. Широко раскрыв глаза, она медленно, словно боясь спугнуть чудо, обернулась туда, откуда прилетел снаряд. В деревянной стене складского помещения зияла свежая грубая дыра, точно повторяющая форму вырванного с корнем замка. Края её были изломаны вовнутрь, будто стену пробил таран.       И тут раздался новый звук - низкий, угрожающий треск. Он шёл от стены вокруг пробоины. Дерево застонало, потом с грохотом разлетелось, и в образовавшийся проём ворвался поток более свежего воздуха и тусклого света.       На фоне этого просвета в облаке древесной пыли и щепок чётко вырисовывалась мощная мужская фигура. Он не стал протискиваться - его большие, сильные руки вцепились в края пробоины и с нечеловеческой силой раздвинули их, отрывая и отшвыривая мешавшие доски, словно они были сделаны из мягкого материала. Спокойно, не торопясь, человек переступил через образовавшийся порог. Каблуки тяжёлых сапог гулко, мерно застучали по деревянному полу.       Мужчина буднично отряхнул пыль с рукавов своего камзола, и этот простой бытовой жест в такой момент казался невероятно уверенным и грозным. Затем он сделал шаг вперёд и встал между девочкой и зверем, заслонив её собой.       Энн замерла, её изумлённый взгляд утонул в знакомых очертаниях. Рот непроизвольно приоткрылся. Поток слёз, ещё секунду назад вызванный ужасом, внезапно сменил свой характер - они потекли ещё обильнее, но теперь это были слёзы невыразимого облегчения и безумной радости. Даже сквозь пелену в глазах она узнала эту невероятно широкую спину, ставшую живым щитом между ней и чудовищем, и ту самую дурацкую, потрёпанную треуголку с порванными полями, которая, вопреки всем законам мироздания и приличия, всё ещё держалась на его голове, будто приросла.       - Ну и ну, - раздался низкий, спокойный голос, в котором, однако, прозвучала стальная нотка. Он не обернулся, но взгляд, скользнув по полу, задержался на тёмном скользком пятне и кровавых отпечатках маленькой босой ноги.       Ещё спускаясь в трюм, Джотаро почувствовал странный густой запах. Не просто звериный - он был едким, резким, пахнущим адреналином, страхом и дикой яростью, как от загнанного в угол хищника. Подойдя к пустой клетке, мужчина не удивился. Всё говорило само за себя: решётчатая дверь, вырванная с корнем, валялась в стороне, её металл был изогнут с немыслимой силой. Тяжёлый висячий замок, сорванный, лежал в нескольких шагах. Даже в кромешной тьме было ясно - клетка пуста.       Он на мгновение застыл, оценивая ситуацию. На верней палубе всё было спокойно. Значит, зверь выбрал другой путь. Либо орангутанг где-то здесь, в лабиринте трюма. Мысль о том, что в темноте бродит нечто такое, заставила капитан действовать.       Не тратя время на раздумья, пират наклонился, поднял холодный увесистый замок - идеальный импровизированный снаряд - и рванул с места. Его цель была не поиск, а перехват. Нужно было взобраться, поднять на ноги команду и начать методичный, быстрый поиск.       Широкими, но бесшумными шагами капитан преодолел расстояние до кают. Его взгляд, выхватывающий детали в полумраке, не обнаружил ничего необычного - лишь привычный ночной покой, нарушаемый скрипом корпуса.       Энн чертовски повезло. Её пронзительный визг прозвучал в тот самый миг, когда Джотаро уже поднимался по трапу. Будь этот крик на секунду позже, его бы заглушил гул шагов и собственные мысли. Тогда мужчина прошёл бы мимо, даже не замедлившись.       Медлить было нельзя ни секунды. Мысли о последствиях - о пробоине в перегородке, о возможном рикошете - даже не возникли. Сознание сузилось до одной задачи: остановить угрозу сейчас. Его рука, уже сжимавшая холодный металл замка, качнулась, и тяжёлый предмет, описав короткую стремительную дугу, прошил воздух, чтобы обрушиться всей массой на звериную морду.       Орангутанг, оглушённый, отлетел, но теперь, поднявшись, вёл себя иначе. Он сидел на полу, потирая лапой ушибленную морду, и издавал тихое, обиженное поскуливание. Удар, должно быть, здорово встряхнул его сознание. В маленьких глазах плавала тупая животная несообразительность. Примат медленно потряс головой, словно пытаясь прогнать звон в ушах, глупо хлопнул веками и уставился на капитана, будто видя его впервые.       Затем, спустя несколько долгих секунд, в его взгляде что-то прояснилось. Зрачки сузились, сфокусировались. Он узнал. Не просто человека - того, кто загнал его в клетку, того, чей запах означал несвободу. В позе орангутанга, ещё секунду назад растерянной, появилась напряжённая собранность, а в глубине глаз вспыхнула злоба.       Капитан, не сводя с него взгляда, сделал один плавный, контролируемый шаг назад, увеличивая дистанцию. Он не испугался - он оценивал. Энн, поняв его манёвр без слов, тут же, крадучись, подвинулась ближе к зияющей дыре в стене - их единственному очевидному выходу.       Тихое поскуливание зверя сменилось низким, рокочущим ворчанием. Внезапно он оскалился, обнажив жёлтые крепкие клыки. Низкое рычание вырвалось из его груди, и прежде чем кто-либо успел моргнуть, примат совершил мощный, сокрушительный скачок. Огромная волосатая лапа впилась в камзол Джотаро у самого горла, с силой дёрнув того на себя. Примат стоял теперь вплотную. Массивная грудь зверя тяжело вздымалась, ноздри раздувались, выпуская клубы пара в прохладный воздух. Дыхание было прерывистым, хриплым, пропитанным яростью. Скрипя зубами, он выдохнул прямо в лицо капитану зловонное облако - смесь гнили, звериного пота и чистой, необузданной ненависти.       Джотаро не дрогнул. Он даже не отшатнулся. Его тело, казалось, впитало этот удар и это оскорбление. Под злобными зенками примата глаза капитана лишь чуть-чуть сузились. Мужчина сохранял ледяное, почти презрительное спокойствие, а затем холодный взгляд голубых глаз медленно поднялся, чтобы встретиться с горящими звериными зрачками.       - Ну и ну, - тихо произнёс он, и в углу его рта дрогнула не улыбка, а тень чего-то безжалостного и узнающего. - Ты не простая животинка, да?       И в тот же миг, будто по невидимому сигналу, свободная рука мужчины сжалась в кулак и ринулась вперёд. Удар был не просто быстрым - он был воплощением сконцентрированной точной мощи, выстрелом, а не взмахом. Косточки пальцев с глухим влажным звуком встретились с нижней челюстью орангутанга.       Что-то хрустнуло - не громко, но отчётливо. Зверь скульнул, хватка ослабла, и вся его огромная туша, потеряв равновесие, рухнула на бок, оглушая помещение тяжёлым стуком.       Энн, вцепившаяся в подол кафтана капитана, вздрогнула, когда увидела руку мужчина. Кожа на сжатых костяшках была содрана до мяса, и по ней уже сочились тёмные капли крови. Страх, тихий и холодный, снова сжал её сердце, но на сей раз его источником была не собственная беспомощность, а эта молчаливая, страшная цена, которую её спаситель только что заплатил. Она боялась за него - за эту непоколебимую скалу, на которой вдруг проступила трещина в виде крови.       Орангутанг откатился и закряхтел, с трудом усаживаясь на пол. Энн с ужасом заметила, что из его плеча и бока торчат две шпаги, вонзившиеся при падении. Но её надежда на серьёзную рану угасла мгновенно: лезвия вошли всего на пару сантиметров, лишь оцарапав толстую шкуру. С глуповатым ворчанием зверь выдернул их одну за другой, словно неудобные занозы, и швырнул прочь. Казалось, он даже не почувствовал боли. На морде алели красные пятна, но при ближайшем рассмотрении стало ясно - это была не кровь, а что-то липкое и тёмное, возможно, следы старого джема или рома. Орангутанг оказался не просто крепким - он был живым бастионом из мышц и упрямства.       Посидев секунду, примат почесал задумчиво свою косматую бороду, а затем, к всеобщему изумлению, вытащил из-под себя ни что иное, как курительную трубку капитана. Она была цела, лишь слегка присыпана пылью.       Джотаро, сохраняя маску невозмутимости, машинально провёл рукой по внутреннему карману кафтана. Пусто. Значит, не показалось. Его взгляд, холодный и оценивающий, вернулся к зверю. Как? В момент удара и до него трубка была надежно спрятана. Логика отказывалась работать.       А орангутан, казалось, нашёл новое развлечение. С невозмутимым, почти философским выражением на морде, он то засовывал незажжённую трубку в уголок рта, то вытаскивал, подражая затяжке, и выпускал в воздух воображаемые кольца дыма. Это зрелище было настолько абсурдным, что повисла гнетущая тишина.       Затем его маленькие хитрые глаза медленно переползли на Энн. Он глухо промычал в её сторону - звук был не угрожающим, а скорее… требовательно-насмешливым. Девочка невольно вжалась в кафтан капитана, сжимая ткань в побелевших пальцах.       Джотаро же не сводил взгляда с примата. Его мозг лихорадочно анализировал: скорость, ловкость, сила, чтобы вырвать дверь клетки… и теперь эта почти человеческая издевательская выходка с трубкой. Всё складывалось в тревожную, не укладывающуюся в рамки картину. Этот орангутанг был не просто диким зверем. В его действиях сквозила какая-то зловещая, необъяснимая сообразительность.       Внезапно воздух в оружейном складе загудел. Не снаружи, а внутри, как будто сама комната вздохнула. И всё вокруг пришло в движение. Сабли в стойках зазвенели, будто кто-то проводил по ним пальцем. Ружья в стеллажах задребезжали, лязгая прикладами о дерево. Даже тяжёлые чугунные ядра на своих полках закачались, производя низкий, зловещий грохот.       Мир мгновенно лишился всякой логики. Джотаро, чей разум требовал рационального объяснения, её не нашёл. Инстинкт самосохранения сработал раньше мысли. Он резко оттолкнул Энн назад за порог пробоины, подальше от этого бурлящего металлом и угрозой эпицентра. Девчушка, шатаясь, отступила в проход. Её глаза были полны ужаса перед непостижимым.       Орангутанг, бросив свою пародию на курение, поднял голову. Его взгляд, полный уже не животной злобы, а чего-то более глубокого и осознанного, упёрся в капитана.       Прошла секунда. Не было ни рычания, ни прыжка. Просто резкая, жгучая боль, рассекающая плоть у самого основания шеи. Джотаро ахнул, и его рука рефлекторно потянулась к плечу. Под пальцами он ощутил тепло и влагу - горячая тёмно-бордовая жидкость уже пропитывала ткань рубахи и кафтана. Примат, видимо, целился в сонную артерию, но промахнулся на сантиметр.       - Джотаро... - голосок девочки прозвучал тонко и прерывисто. Энн прижала ладошку ко рту, чтобы не закричать.       - Энн, уходи! - его команда прозвучала не как просьба, а как стальной приказ. - Уходи отсюда! Я сам разберусь!       - Но ты же ранен…       - УБЕГАЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! СЕЙЧАС ЖЕ!       Его рёв, полный ярости и боли, сотряс стены. Он встал во весь рост, сжимая раненую руку в кулак, готовясь принять бой, которого не понимал.       Новые слёзы хлынули из глаз пиратки, смешиваясь с грязью и кровью на её лице. Она торопливо, почти слепо натянула на себя окровавленную, порванную рубаху и, не оглядываясь, рванула по лестнице наверх. Адреналин, горький и спасительный, накрыл её с головой, на время заглушив боль в ноге. На трясущихся, подкашивающихся ногах, цепляясь за перила, девочка неслась по тёмным коридорам к первой палубе - к единственному месту, откуда могла прийти помощь. В её ушах всё ещё стоял гул от движущегося оружия и оглушительный приказ капитана.       Джотаро немедля ни секунды рванулся с места. Боль в плече горела белым огнём, но природа, а затем и суровая жизнь наградили его телосложением и выносливостью, граничащими с нечеловеческими. Боль не парализовала, а лишь заострила чувства. Его натренированное годами тело двигалось с инстинктивной ловкостью. Он не просто бежал - он нырял под свистящие в воздухе клинки, отскакивал в сторону от тяжёлых мушкетов, летящих как дубины, и пригибался, когда над головой со стоном проносилось древко алебарды. Парочка шпаг всё же нашла свою цель, оставив на его руках и боку длинные неглубокие порезы, которые мгновенно окрасились алым. Но это были царапины - досадные, жгучие, но не смертельные. Главное было не дать ни одному предмету попасть в голову или грудь с смертельной силой.       И в этой бешеной пляске смерти капитан заметил нечто. Орангутанг совершил роковую, непростительную ошибку. Увидев первую кровь на одежде противника, он внутренне расслабился. В его глазах, которые ещё минуту назад сверлили Джотаро осознанной ненавистью, вспыхнуло презрительное высокомерие. Он почувствовал превосходство. Зачем рисковать, подходя ближе к этому сильному, но, как ему казалось, уже обречённому человеку, если можно просто стереть его с лица земли издалека?       Зверь перестал видеть в нём соперника. Он видел лишь мишень, досадное препятствие на пути к убежавшей, пахнущей страхом добыче. Зазнавшись до предела, орангутанг даже перестал смотреть в сторону Джотаро. Примат просто сидел, как волосатый идол посреди летающего металла, и его лапа с небрежной, почти ленивой жестокостью указывала то на одну стойку, то на другую. Шпаги, стрелы, кинжалы, ружья - весь смертоносный арсенал склада поднимался в воздух и пулей летел в приближающуюся цель. Это была не атака, а демонстрация силы, унизительная и надменная казнь на расстоянии. И в этой демонстрации была его гибель.       Расслабившийся зверь опешил, когда из хаоса летящего металла, будто призрак, вынырнула человеческая фигура, и железная хватка обвила его толстую шею. Пальцы впились в жёсткую шерсть и плоть с такой сокрушительной силой, что у примата мгновенно перехватило дух. Всё его высокомерие, вся иллюзия власти испарились в одно мгновение. Эта хватка напомнила ему на языке боли и удушья, кто здесь, в конечном счёте, альфа. Способность управлять предметами была бессильна против этой грубой физической силы.       Загнанный в угол примат затрепыхался в приступе панической ярости. Он дёргался, пытаясь вырваться, бил своими мощными ногами, царапал когтями руку и лицо Джотаро, оставляя глубокие кровавые борозды. Но хватка лишь сжималась сильнее, превращаясь в смертельные тиски.       Капитан не оставался пассивным. Его свободная рука, сжатая в окровавленный кулак, работала как молот. Раз, другой, третий - короткие, жёсткие удары обрушивались на морщинистую, теперь уже искажённую страхом морду зверя. Хрящ носа хрустнул, губа разлетелась. Ещё немного, ещё пара ударов или секунд давления на шею - и хребет сломается с сухим щелчком.       И в тот самый момент, когда сознание орангутанга начало уплывать в чёрную муть, все предметы, кружившиеся в воздухе, разом и с грохотом рухнули на пол, как марионетки с обрезанными нитями.       Наконец, тело в руках капитана обмякло. Джотаро, тяжело дыша, чувствуя, как кровь сочится по лицу и капает с подбородка, разжал пальцы. Он не хотел убийства. Пираты были обязаны передать зверя живьём тому странному циркачу, который его им и подбросил. Тот обещал за живого и невредимого орангутанга двойную сумму - а в звонкой монете «Платиновая звезда» сейчас нуждалась отчаянно. Убийство было не просто жестокостью, а глупой расточительностью.       Капитан стоял над поверженным врагом, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел, как еле дышащий избитый зверь, хрипя и поскуливая, лежал на полу, инстинктивно хватаясь лапами за горло и за свою ускользающую жизнь.       Где-то с протяжным скрипом приоткрылась дверь. Из своей каюты высунулась растрёпанная голова сонного Джозефа. Его разбудил странный грохот - не обычный скрип корабля, а что-то тяжёлое и разрушительное. Инстинкт старого вояки, даже сквозь дремоту и опьянение, заставил его проверить обстановку.       Протирая заспанные глаза, он сначала не поверил. В стене, ведущей в оружейный склад, зияла дыра, будто в неё врезалось огромное пушечное ядро. А за ней, в облаке древесной пыли, стоял Джотаро, утиравший тыльной стороной ладони струйку крови, сочившуюся из носа.       - Ох! - вырвалось у Джозефа, и сон как рукой сняло. Он переступил через порог, усыпанный щепками и обломками, и быстрым шагом подошёл к внуку, озирая царивший вокруг хаос: сломанные стойки, разбросанное оружие, лужи крови. - Джотаро! Что тут, чёрт возьми, случилось? На нас напали?       - А ты как думаешь? - хрипло бросил капитан, не оборачиваясь. Он весь был сосредоточен на дыхании, пытаясь унять дрожь в руках после адреналина.       - О, господи, да ты весь в крови! - Джостар, забыв про хаос, с истинно дедовской паникой потянулся к нему, чтобы ощупать, проверить, залатать. Его руки метались, пытаясь оценить масштаб повреждений.       Джотаро резким, но немного усталым жестом остановил его, дав понять, что сейчас не время для суеты. Затем он наклонился и поднял с пола свою трубку. Она была липкой, покрытой слоем звериной слюны и ещё чего-то тёмного, и неприятного.       - Ну и ну, - Джотаро поморщился, поднося её к лицу и тут же отстраняясь. - Ну всё, этой красотке конец. Теперь только на выброс.       С этими словами пират тяжело опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Усталость, отложенная боем, накрывала его волной.       Но Джозеф не унимался. Он отступил на шаг и пристально, с беспокойством оглядел внука. Да, он не сомневался в его силе. Но нынешний вид Джотаро резанул старпома по сердцу. Тот выглядел ужасно: изодранная в клочья одежда, лицо в грязи и крови, глубокие царапины на руках и щеке, из которых ещё сочилась сукровица. Весь он был будто вывалян в пыли и бордовой краске, а в глазах стояла пустая усталость. И всё это из-за этого… этого гадкого примата, который сейчас сладко посапывал в углу, свернувшись клубком.       Брови Джозефа грозно сошлись у переносицы. Он сделал шаг к спящему зверю и, без особой силы, но с огромным чувством пнул его ботинком в бок.       - Вот так тебе, мохнатая тупая тварь, - проворчал старый пират себе под нос, выпуская толику праведного гнева за своего избитого «мальчика», а затем вновь вернулся к Джотаро. - Сходи к Польнареффу, - скомандовал старпом. В его голосе не было места для возражений. - Сейчас же! Разбуди, даже если он в спячке медведя!       - Всё в порядке, - проворчал внук, не открывая глаз. Он сидел, запрокинув голову к стене, и его дыхание постепенно выравнивалось. - Обойдусь. Не в первый раз.       - СИЮ ЖЕ МИНУТУ! - рёв Джозефа прокатился по разгромленному складу, заставив дребезжать металл шпаг. Это был не приказ капитана, а вопль деда, в котором звучал страх, заглушённый годами, но всё ещё живой.       - Ладно, ладно, дед, - Джотаро демонстративно прикрыл уши ладонями и отвернулся, но в его усталой гримасе мелькнуло что-то похожее на понимание. - Только не ори. Дай пять минут… просто отдышаться.       Джозеф сердито выдохнул, раздув щёки, но слова застряли у него в горле. Давить бесполезно, упрямство внука было крепче дубовой балки. Если бы перед ним был не этот хладнокровный, закалённый в боях пират, а тот самый мальчишка, каким Джотаро был лет тринадцать назад - милый, с открытым, доверчивым взглядом - дед уже нёс бы его на руках, не слушая никаких отмазок.       Джозеф уже тысячу раз пожалел о том дне, когда впервые посадил юного внука на палубу своего судна. В памяти всегда всплывало воспоминание: он, стоящий на пороге дома дочери, а навстречу - вихрь из восторга и нескладных слов. Мальчонка, весь сияя, тараторил что-то невероятное про акул или звёзды, а потом, выдохшись, засыпал у него на плече. Всегда такой маленький, хрупкий и безмятежный. Джозеф относил малыша в кровать, целовал в макушку, и сердце его наполнялось тихим, совершенным покоем.       Он баловал Джотаро безмерно. Игрушки, сладости, самые невероятные истории - мир вращался вокруг этого маленького человека. А когда приходило время отплытия, начиналась настоящая драма: рыдания, цепкие ручонки, впивающиеся в одежду, мольбы остаться.       Хорошие были времена… Тёплые…       Жаль, что тот счастливый ребёнок бесследно исчез, поглощённый безжалостной хваткой жизни. Нет, его внук не превратился в чудовище. Где-то в глубине этой суровой оболочки всё ещё билось справедливое, по-своему заботливое сердце. Но иногда, в тишине, Джозефу до боли не хватало того маленького мальчика, для которого жестокость и кровь были всего лишь страшными картинками в книге со сказками.       Ещё один вздох, на этот раз не сердитый, а тоскливый и протяжный. Старпом наклонился, с ловкостью, неожиданной для его возраста, взвалил бесчувственную тушу орангутанга на плечо, бросил последний проверяющий взгляд на Джотаро (дышит, шевелится - жив), и заковылял прочь, волоча зверя обратно в его временную тюрьму, пока тот не пришёл в себя и не устроил новый переполох.       Капитан всё так же сидел, прислонившись к стене, и механически, почти бездумно, вытирал трубку о край своего порванного камзола, пытаясь стереть липкий слой звериной слюны. Но его мысли были далеко. Боль в плече уже притупилась, сменившись назойливой горячей пульсацией, будто под кожей бился отдельный воспалённый пульс. Это было терпимо. Хуже было другое - по телу начинала растекаться странная тягучая слабость, словно кто-то вытягивал из костей всё напряжение и силу, оставшиеся после боя.       Он попытался откинуться назад, чтобы перевести дух, но движение вышло неконтролируемым, почти обморочным. Взгляд упал на рану. Кровь сочилась ровной, упрямой струйкой, пропитывая ткань темнеющим пятном. Это было странно. Такие царапины обычно затягивались на его коже за считанные минуты, кровь сворачивалась почти мгновенно. Здесь же она текла, будто не встречая преград. Тревога, холодная и острая, кольнула мужчину в грудь, пробиваясь сквозь адреналиновую апатию.       - «Со мной что-то не так», - мысль пронеслась ясно и трезво. - «Нужно встать. Сейчас же. Дойти до своей каюты, перевязаться, пока не стало хуже.»       Он скомандовал мышцам напрячься, оттолкнуться от пола - но тело не слушалось. Оно лежало неподвижной глыбой, будто его приковали к доскам пола невидимыми, но невероятно прочными цепями. Паника, чуждая и дикая, впервые за долгие годы шевельнулась где-то на дне сознания. Бесстрашному пирату стало не по себе не от боли, а от этой предательской беспомощности собственной плоти.       И тогда начался озноб. Сначала лёгкая дрожь в пальцах, затем судорога, пробежавшая по спине. Его начало бить так, будто он лежал не в прохладном трюме, а в ледяной воде. Звуки вокруг стали приглушёнными, словно доносящимися из-под толщи воды.       Последним, что проползло сквозь нарастающий гул в ушах и помутнение зрения, были голоса. Высокий, сдавленный плач Энн, в котором звенел чистый, недетский ужас: «Джотаро! Проснись!» И поверх него - жёсткий собранный баритон Польнареффа, уже взявший ситуацию в свои руки: «Энн, отойди. Дай ему воздух.»       Затем звуки слились в один нарастающий шум, свет из дыры в стене расплылся и погас, и сознание Джотаро, как обрезанный якорный канат, ушло в чёрную, бездонную глубину. В этот самый момент в головые промелькнула лишь одна тихая печальная мысль:       - «Прости мама… Я так и не смог тебя спасти…»              

***

             Сон был бездонным, как сама ночь, и вязким, как морская тина. Но что-то грубо, настойчиво вцепилось в сознание Нориаки и потащило к поверхности. Не крик, не стук - именно шум. Гулкий, разноголосый, тревожный. Он вползал в каюту сквозь толщу дерева: приглушённая беготня, обрывки взволнованных голосов, тяжёлые, торопливые шаги по палубе прямо над головой.       Нориаки застонал, пытаясь ухватиться за остатки сна, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Парень повернулся на бок, прижав ухо к жесткой подушке, надеясь, что это просто кошмар или игра воображения, уставшего за день. Но нет. Шум не стихал. Он нарастал, обрастая новыми деталями: теперь слышался скрип блоков, сдавленная ругань и отрывистые чёткие команды, в которых сквозило напряжение.       Сердце Нориаки, ещё секунду назад лениво перекачивавшее кровь во сне, резко участило ритм. Что-то случилось. На корабле, где ночная вахта обычно проходила в почти монастырской тишине, такой переполох мог означать только одно - беду.       Он мгновенно сел на койке, протёр глаза кулаками. Темнота в каюте была абсолютной, лишь слабая дрожащая полоска лунного света пробивалась сквозь иллюминатор, выхватывая из мрака блеск медных заклёпок на стене. Не тратя время на обувь в одной лишь рубашке и кюлотах, Нориаки рванул к двери.       Рыжеволосый выскочил из каюты прямо в суету. Коридор был залит неровным светом качающихся фонарей. По нему уже сновали пираты - сонные, встревоженные, на ходу натягивая детали одежды. Воздух был густым от запаха смолы, соли и чего-то нового, острого - запаха тревоги.       Лёд пробежал по спине Нориаки. Он бросился вперёд, к самому эпицентру суеты. Его босые ступни шлёпали по прохладным доскам. Сердце колотилось, перекрывая дыхание.       Расталкивая пиратов, парень протиснулся в самый центр скопившейся толпы, которая замерла в немом ужасе перед зияющей пробоиной в стене оружейного склада. Но только оказавшись там, Нориаки застыл на пороге. Его взгляд скользнул по сломанным стойкам, разбросанному в хаосе оружию и лужам крови, густым и тёмным в колеблющемся свете ламп. Всё это говорило об одном - здесь только что закончилась яростная схватка.       И в центре этого хаоса, прислонившись к стене, сидел Джотаро. Мир Нориаки на мгновение потерял звук и цвет. Юноша видел только это: могучее тело капитана, всегда казавшееся незыблемым, теперь было безвольной куклой. Лицо - бледное, под ссадинами и запёкшейся кровью. Грудь едва вздымалась. Вся его одежда была изорвана в клочья и пропитана тёмным алым цветом, который в свете фонарей казался почти чёрным. Особенно ужасно выглядело левое плечо - там ткань была разорвана, и сквозь рваную рану сочилась ровная, неумолимая струйка крови.       Энн, вся в слезах и дрожа, как осиновый лист, прижималась к его ноге, маленькая ладонь бессильно сжимала окровавленный подол кафтана. Польнарефф, стоя на коленях рядом, с нехарактерной для него сосредоточенностью накладывал на плечо капитана грубую временную повязку прямо поверх одежды, только чтобы остановить кровь.       Немедля ни секунды Нориаки выскочил вперёд. Времени на панику и выяснение обстоятельств не было. Он присел рядом с Джотаро, взгляд его бегло оценивал повреждения: рана на плече была глубокой и рваной, но не проникающей - к счастью, кость, кажется, не задета. Однако кровотечение не останавливалось, а на лице мужчины проступала странная сероватая бледность. И самое тревожное - его дыхание. Оно было не просто тяжёлым, а прерывистым и поверхностным, будто грудь сдавили тисками.       - Его дыхание… Оно неправильное, - Нориаки перевёл испуганный взгляд на Польнареффа, туже затягивающего узел. - Это не просто от потери крови. С ним что-то не так.       Внутри у парня всё перевернулось и заледенело. Вид крови - ничего нового, он недавно наблюдал собственную окровавленную руку. Но эта кровь, эта слабость, разлитая в воздухе вокруг неподвижного тела Джотаро, была иной. Она пахла не просто железом и болью, а зловещей, неминуемой угрозой.       Мысли метались, пытаясь зацепиться за хоть какое-то знание. Удушье. Сдавленная грудь. Бледность. Воспоминания обрушились на него с неожиданной стороны - не из книг, не из рассказов матери о морских чудесах, а из обычных дней в собственном доме.       Нориаки, ещё ребёнком, видел это однажды в конюшне их поместья. Любимый конь отца, огромный вороной жеребец, после укуса какой-то летучей твари начал хрипеть, слабеть на глазах. Конюхи тогда говорили что-то о «ядовитой ране» и «духоте в крови». Вспомнился и случай с одним из садовников, который по неосторожности поранил руку ржавой оградой и через пару дней лежал в горячке с трясущимися руками и мутным взглядом.       - Отравление, - вырвалось у него шёпотом, полным леденящего ужаса. Его глаза расширились. - Яд. Или зараза. Польнарефф, мы должны…       Он не успел договорить. Громкий, яростный крик прорезал воздух у него за спиной, заставив вздрогнуть.       - НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО!       Это был голос Джозефа Джостара, но его невозможно было узнать. В нём не осталось ни следа обычного балагурства или чудаковатой иронии. Это был низкий, хриплый, раздирающий глотку рёв загнанного зверя. Старый пират, вернувшись после того, как запер орангутана в трюме под усиленной охраной, влетел в помещение, отталкивая всех на своём пути. Его лицо, обычно оживлённое и выразительное, было искажено гримасой такой первобытной ярости и страха, что даже бывалые моряки невольно отшатнулись.       Он не бежал, а нёсся, сметая всё, словно живой таран. Запах рома, витавший вокруг него, не мог заглушить запах безумия и отчаяния, который мужчина источал сейчас. Его глаза, налитые кровью, были прикованы к неподвижной фигуре внука. В них горел огонь, готовый испепелить весь мир.       - ВСЕ, ОТОЙДИТЕ! - Джозеф встал над Джотаро, широко расставив ноги, его крюк вместо руки сверкнул в полумраке угрожающим жестом. Он смотрел на Польнареффа, на Нориаки, на всех собравшихся не как на соратников, а как на потенциальную угрозу. - Не смейте прикасаться! Вы не знаете, что это! Вы убьёте его!       Нориаки, всё ещё сидя на корточках, поднял на него взгляд. Внутри парня бушевала буря: страх за капитана, холодный расчёт, пытающийся найти решение, и теперь - эта новая неожиданная преграда в виде обезумевшего деда. Но в голосе Джозефа рыжий услышал не просто истерику. Он услышал знание. Горе, вывернутое наизнанку, и ужасающую уверенность в том, что любое неверное движение станет последним.       - Синьор Джостар, - голос Нориаки прозвучал тихо, но с неожиданной для него самого твёрдостью. Он медленно поднялся, не отводя взгляда от старого пирата. - Он истекает кровью. И он не дышит как надо. Если мы ничего не сделаем… - парень сделал паузу, глотая ком в горле. - Если мы ничего не сделаем, он умрёт прямо здесь. Вы это понимаете?       - Ты ничего не понимаешь, щенок! - прошипел Джозеф, но в его рёве появилась трещина. Взгляд старика метнулся к бледному лицу Джотаро, к той самой неестественной серости кожи, и что-то в глазах дрогнуло. Страх не ушёл, но к нему прибавилось мучительное осознание правоты слов этого рыжеволосого юноши. - Это не простая рана… - он замолчал, сжав кулак так, что костяшки побелели.       - Тогда что это? - настойчиво, но без вызова спросил Нориаки. Он поднялся и сделал шаг вперёд, осторожно, как к раненому тигру. - Вы что-то знаете. Скажите. Каждая секунда на счету.       Джозеф закрыл глаза. Казалось, все годы, все морщины на его лице сгустились в одну гримасу боли. Когда он заговорил снова, голос пирата был тихим, надтреснутым, словно изношенный снаряд.       - На Майорке… тот циркач, что отдал нам зверя… Он предупреждал. Говорил, что тот «не совсем обычный». Что у него… в слюне… что-то вроде морской гнили, только в тысячи раз хуже. Яд, который не убивает сразу. Он… он выедает силу, душит изнутри, - старпом открыл глаза, и в них стояли слёзы ярости и беспомощности. - Я думал, это бредни! Я не поверил! Я…       - Значит, нужен антидот, - резко оборвал его Польнарефф. Француз уже закончил с повязкой, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. - У этого шута горохового он должен быть. Где он? На Майорке?       Джозеф мрачно кивнул.       - Да. Остался там. Но мы уже отплыли на сутки! И даже если развернуться сейчас… Ветер не тот. Мы не успеем.       Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее любого крика. Она повисла в воздухе, совершенно безнадёжная. Даже Энн перестала всхлипывать, уставившись на деда широкими, полными ужаса глазами.       Именно в этот миг Нориаки отчётливо понял, что чувствовал Джотаро в таверне, когда говорил о матери. Это ощущение - когда земля уходит из-под ног, когда будущее, ещё секунду назад такое ясное, падает в чёрную бездну, а в груди остаётся только ледяная сковывающая пустота. Но сейчас, в отличие от той ночи, пустота была не его. Она принадлежала всем, кто стоял здесь, в этом разгромленном помещении, глядя на своего умирающего капитана.       Потом взгляд рыжеволосого упал на трубку. Ту самую, выпавшую из рук Джотаро, валявшуюся в луже крови и пыли. И в его сознании, словно две волны в шторм, столкнулись два воспоминания. Первое - в капитанской каюте: новый, почти сладковатый запах дыма, который больше не вызывал тошноты. И второе - снова из детства. Матушка, склонившаяся над древним фолиантом с травяными рецептами, её тихий голос, напевающий что-то на непонятном языке. И среди множества растений одно запомнилось особенно - не из-за красоты, а из-за истории.       - Голубая Бульмилла, - говорила она своим тёплым материнским тоном. - Горькая, как несчастье, и живучая, как сама беда. Часто прорастает на деревьях, омытых кровью. Говорят, моряки верили, что она нейтрализует яд, когда попадает в тело. Но использовать её нужно с умом, angioletta. Одно неверное движение - и она сама станет ядом.       Сердце Нориаки ёкнуло. Его глаза метнулись к ране на плече Джотаро, к этой неровной, воспалённой, рваной ткани.       - «Вытягивает яд…» - мысль была безумной. Отчаянной. Но другой не было.       Рыжеволосый поднял взгляд, встречая полные отчаяния глаза Джозефа.       - Есть способ, - выдохнул он, и его собственный голос показался ему чужим, слишком спокойным для хаоса, бушевавшего вокруг. - Я не знаю наверняка. Но я помню одну историю. И у нас нет времени ждать чуда с Майорки, - парень посмотрел на бледное, безжизненное лицо Джотаро. Дыхание капитана стало ещё тише, почти неуловимым. - Или мы попробуем сейчас, или мы его похороним в море на рассвете.       - Что за способ, парень? - Польнарефф встал, его взгляд, обычно легкомысленный, был острым и сосредоточенным. - Говори быстрее.       - Нужно растение, - уже не так уверенно ответил парень. - Голубая Бульмилла. Оно... оно вытягивает заразу. Её нужно смешать со спиртом и дать выпить больному.       Нориаки замолчал, глотая комок в горле. Он не сказал второй части материнской легенды: «...и если яд сильнее растения или если сердце слабо, то оно убьёт быстрее любой отравы».       - Голубая Бульмилла? - переспросил Джозеф, и в его глазах мелькнула искра чего-то похожего на воспоминание. - Старая байка... Её на старом дереве ищут, а ещё говорят, она кровь питается. Поэтому редкая до жути... И мы в открытом море! Где её тут взять?       Как будто в ответ на отчаянный вопрос старпома, тихий, но отчетливый скрежет раздался у ног Нориаки. Все взгляды устремились вниз. Между разбросанными клинками и щепками прямо из щели в полу пробивался тонкий, упрямый росток. Нежный, призрачно-голубой, с мелкими листьями, похожими на морские звёзды. Он будто тянулся к луже крови Джотаро.       Игги, притихший до этого момента на плече у кого-то из пиратов, вдруг слетел вниз. Он подбежал к ростку, осторожно обнюхал его и издал короткий, одобрительный щебет, ткнув в него пальцем.       - «Ну и ну...», - пронеслось в голове у Нориаки голосом капитана. От неожиданной галлюцинации он даже посмотрел на мужчину, но тот был всё таким же бледным и молчаливым.       Однако это крохотное растение, показавшееся через щель, казалось настоящим чудом. Необъяснимым, невозможным. Но в нём была единственная надежда.       - Цезарь! - голос юноши прорезал тяжёлую тишину, заставив плотника, стоявшего в стороне с каменным лицом, встрепенуться. Нориаки больше не соблюдал выдрессированное родителями приличие, на это не было времени. - Нужен самый крепкий спирт. Для чистки инструментов. И быстро!       Старый мастер, не задавая вопросов, кивнул и, развернувшись, понёсся к выходу. Его спина, обычно прямая, сейчас казалась сгорбленной под невидимым грузом.       - Абдул, - Нориаки перевёл взгляд на темнокожего пирата, молча наблюдающего за происходящим. - Кинжал. Чистый. Острый. Как бритва.       Мужчина снял с пояса короткий клинок в простых, но добротных ножнах и протянул его рукоятью вперёд. Его взгляд, полный немого вопроса и поддержки, встретился с аметистовым.       Джозеф Джостар не спускал глаз с проросшей травинки. Его могучая трясущаяся рука потянулась к ней, но в последний момент замерла, словно боясь сглазить хрупкое чудо.       - Это… это она? - прошептал он, и в голосе его была не только надежда, но и страх ошибиться.       - Не знаю, - честно ответил Нориаки, осторожно, чтобы не повредить хрупкий стебель, начав подкапывать вокруг него обломки дерева. - Но выбора у нас нет.       Польнарефф тем временем опустился на колени с другой стороны от капитана и аккуратно приподнял его голову, стараясь не потревожить раненое плечо. Дыхание Джотаро было едва слышным прерывистым свистом.       - Живее там! - крикнул Жан-Пьер в сторону двери, хотя знал, что Цезарь не медлит.       Возвращение плотника было стремительным. В его руке была не фляга, а небольшой глиняный кувшин без каких-либо украшений. Он молча протянул его Нориаки.       - Это не ром, - хрипло пояснил Цезарь, заметив вопрос в глазах юноши. - Самогон. Девяносто градусов, не меньше. Режет грязь и ржавчину. Прошьёт что угодно.       Нориаки кивнул. Это было даже лучше. Он взял кувшин и поставил рядом. В руках уже был голубоватый росток с комочком старого дерева и пыли на корнях. Он выглядел жалко и ненадёжно.       Дрожащими пальцами, стараясь не думать о том, что от его действий сейчас зависит жизнь человека, рыжий отщипнул несколько верхних листочков и мелко их порубил лезвием кинжала Абдула прямо на ладони. Получилась липкая, пахнущая морем и металлом кашица. Он ссыпал её в крышку от кувшина, которую подставил Цезарь, и залил небольшим количеством прозрачной, обжигающе пахнущей жидкости.       - Помогает, только если яд ещё в крови, а не въелся в органы, - пробормотал он больше себе, чем окружающим, перемешивая лезвием мутноватую смесь. - Если уже поздно… эта штука добьёт его быстрее яда.       - Делай, что должен, - сквозь зубы проговорил Джозеф. Он сжал плечо внука, как будто мог передать ему свою волю к жизни. - Делай, лисёнок.       Нориаки глубоко вдохнул. Запах спирта и горького растения ударил в голову. Парень наклонился к Джотаро.       - Капитан, - тихо позвал он, не надеясь на ответ. - Вам нужно выпить. Это… неприятно. Но необходимо.       Ответом был лишь слабый, хриплый выдох. Джотаро был без сознания.       Тишина в разгромленном оружейном складе стала звенящей. Все замерли, наблюдая, как Нориаки, сжимая в руках крышку с мутной смесью, смотрит на бледное, безответное лицо капитана.       - «Без сознания. Нужно вливать насильно», - холодная мысль пронеслась в голове рыжего. Он сглотнул комок в горле и кивнул Польнареффу. Тот понял без слов. Осторожно, но твёрдо он зажал челюсти Джотаро, заставив их разомкнуться.       Рыжей дрожащей рукой поднёс крышку к губам капитана. Жидкость была мутной, с плавающими мелкими частицами растения, и пахла отвратительно - резким спиртом с горьким морским послевкусием. Он наклонил крышку. Первые капли пролились мимо, скатившись по побелевшей коже. Вторая попытка оказалась точнее - густая влага затекла в приоткрытый рот.       Джотаро не отреагировал. Его горло не сработало, и смесь начала вытекать обратно, окрашивая угол рта в синевато-зелёный оттенок. В груди Нориаки что-то ёкнуло, холодный ужас сковал движения.       - Он не глотает, - голос Абдула прозвучал тихо, но весомо, как удар гонга.       - Надо поднять его выше, - резко сказал Польнарефф, уже перемещаясь, чтобы приподнять торс капитана. - И помассировать глотку. Иначе захлебнётся.       Руки Нориаки дрожали ещё сильнее.       - «Уже поздно», - прошептал внутри ледяной голос. Но он отшвырнул эту мыслю прочь. Нет. Не сейчас. Не после всего.       Цезарь, наблюдавший молча, вдруг шагнул вперёд. Его мозолистые пальцы ловко подхватили голову капитана, придерживая её в удобном положении.       - Лей, - коротко бросил он Нориаки. - Я направлю.       Доверившись инстинкту старого мастера, юноша снова поднёс крышку. На этот раз он действовал решительнее, вливая небольшую порцию прямо на корень языка. Цезарь слегка наклонил голову Джотаро, и его пальцы совершили лёгкое, точное движение вдоль горла.       Раздался тихий хриплый звук - сдавленное глотание. Смесь ушла внутрь. Затем второе глоток, уже чуть легче.       - Работает, - выдохнул Польнарефф.       Они влили таким образом почти всю порцию. Остаток, густой осадок, Нориаки по совету Джозефа, который вдруг оживился, вспомнив старый обычай, аккуратно нанёс на края рваной раны на плече.       - Пусть тянет и снаружи, - пробормотал старый пират, не сводя глаз с внука.       Теперь оставалось только ждать.       Минута растянулась в вечность. Нориаки не отполз ни на шаг и, словно врач, ожидавший пробуждения пациента, смотрел на капитана. Ничего не менялось. Тот же мертвенный оттенок кожи, то же едва уловимое хриплое дыхание.       Джозеф опустился рядом на корточки, его могучая спина сгорбилась. Он взял в свою руку ладонь внука - большую, сильную, которая сейчас казалась такой безжизненной и холодной.       - Ну же, парень, - прошептал старпом, сорвавшись на надтреснутый шёпот. - Не сдавайся. Ты же Джостар. Мы не сдаёмся.       Энн, притихшая в углу под присмотром одного из матросов, снова начала всхлипывать, но теперь уже тихо, подавленно. Польнарефф придвинулся ближе к ней и обнял её за плечи, прижимая к себе.       - Тс-с, малышка. Всё будет хорошо. Он крепкий, как дуб. Не сомневайся, - прошептал ей он.       Цезарь стоял в стороне, скрестив руки. Лицо плотника, обычно такое невозмутимое, было напряжённым. Абдул молчал, но его тёмные глаза изучали капитана, будто пытаясь прочесть в малейшем движении мускула ответ.       Нориаки закрыл глаза. В ушах стоял шум - смесь собственного бешеного сердцебиения, приглушённых звуков корабля и этого ужасного хриплого дыхания. Он мысленно повторял слова матери как молитву: «…вытягивает яд, когда попадает в тело… вытягивает яд… Господи, пусть сработает…».       Вдруг дыхание Джотаро изменилось. Хриплый свист оборвался на полуслове. Наступила секунда полной леденящей тишины. Даже вечно поскрипывающий корпус «Платиновой звезды» будто замер. И тут капитан вздрогнул всем телом - не просто судорогой, а спазматическим толчком. Из горла мужчины вырвался звук, не похожий ни на что человеческое - нечто среднее между захлебом, стоном и скрежетом.       - Отойдите! - рявкнул Польнарефф, резко оттаскивая Нориаки за рукав. - Прочь!       Но было уже поздно. Тело Джотаро выгнулось дугой, мышцы на шее и руках налились, напрягшись до предела. Из его рта хлынула пенистая зеленовато-черная жидкость. Она не просто текла - она будто извергалась под давлением с мерзким булькающим звуком. Запах ударил в нос - смрад гнили, затхлой морской воды и чего-то химически едкого, отчего слезились глаза и сводило челюсти.       - Это яд! - закричал кто-то из пиратов, отскакивая. - Он выходит!       Джозеф, не раздумывая, прижал к себе внука, перекатывая того на бок, чтобы его бьющееся в конвульсиях тело не навредило себе ещё больше. Ему было плевать на отвратительную жидкость, заливавшую одежду, главное, чтобы с Джотаро всё было хорошо.       - Держись, мальчик! Держись! Выплевывай всю эту дрянь!       Приступ длился не больше минуты, но показался вечностью. Когда судороги, наконец, стихли, капитан обмяк, безжизненно повиснув на руках деда. Но теперь его дыхание изменилось. Оно все ещё было хриплым и тяжелым, но уже не тем прерывистым свистом, а более глубоким, грудным. Цвет лица, хоть и оставался смертельно бледным, утратил тот жуткий землисто-серый оттенок. Капельки пота выступили на лбу, смешиваясь с грязью и кровью.       Нориаки, вытирая с лица брызги отвратительной пены, почувствовал, как в его груди, сжатой ледяным тисками, что-то дрогнуло. Не надежда - ещё нет. Слишком рано. Но первый, самый страшный шаг, казалось, был сделан. Яд вышел. Организм отчаянно боролся.       - Надо его в каюту, - сказал Абдул. Его низкий голос прозвучал властно и успокаивающе в наступившей тишине. - Здесь сыро и холодно.       - Верно, - кивнул Польнарефф, уже приходя в себя. Он бросил взгляд на залитый нечистотами пол, а затем на столпившихся пиратов, выхватывая взглядом самых крупных. - Эй, вы двое! Быстро принесите носилки! И пусть в каюте приготовят чистую воду и ткань!       Мужчины бросились выполнять приказы. Внезапно обретенная ясность и цельность действий вернулись к команде, отогнав паралич ужаса. Джозеф, не выпуская руки внука, поднял на Нориаки заплаканные, но уже не безумные глаза.       - Лисёнок… - голос его сорвался. - Спасибо. Я… я не знаю, что бы…       - Он ещё не в безопасности, - мягко, но твердо перебил старпома Нориаки. Внутри всё еще тряслось, но разум уже работал, анализируя. - Яд повредил его тело. Нужно следить за температурой, за сердцем. И эта рана… - он кивнул на плечо. - Её нужно промыть и зашить, иначе будет хуже. Кто на корабле самый опытный в этом деле?       Все взгляды невольно перешли на Цезаря. Старый плотник молча покачал головой.       - Я кости вправлял и занозы вырезал. Не более. Зашить аккуратно, чтобы не искривилось и не гноилось… - он пожал плечами. - У меня руки для дерева, не для плоти.       - Тогда придется мне, - вздохнул Польнарефф, неохотно глядя на свои длинные гибкие пальцы. - Вот надо же было заразе доктору издохнуть недавно. Как бы он сейчас пригодился…       Носилки принесли быстро - два длинных весла, переплетенных парусиной. Осторожно, стараясь не потревожить рану, Джотаро переложили на них. После этого процессия двинулась по коридорам «Платиновой звезды». Впереди шли пираты с носилками, их лица были сосредоточенны и суровы. За ними - Джозеф, не отрывавший взгляда от внука, Абдул, фигура которого казалась ещё массивнее в тесном пространстве, Польнарефф, пытающийся оттереть кровь от своих ладоней, прямо об рубашку, и Цезарь, сжимавший в руке свой глиняный кувшин, будто это была священная реликвия.       Нориаки шёл чуть позади, держа за руку Энн. Девчушка уже не плакала, но её пальцы были ледяными и цепкими, как клешни краба. Она шагала, немного прихрамывая. Рана на стопе благо быстро затянулась, но болела.       В капитанской каюте уже горели лампы, на столе стоял деревянный таз с чистой водой, а рядом свёртки с бинтами, игла и крепкая нить. Воздух тут тоже пах табаком, но сейчас это было совсем не важно.       Капитана переложили на койку. При большем освящении его состояние выглядело одновременно и лучше, и хуже. Лихорадочный румянец выступил на щеках, дыхание стало шумным, но ровным. Однако рана на плече, теперь очищенная от запёкшейся крови, зияла неровным воспалённым краем.       - Температура поднимается, - констатировал Абдул, приложив ладонь ко лбу Джотаро. - Организм борется с остатками заразы и с самой раной. Надо шить.       Польнарефф, закатав рукава с видом человека, идущего на эшафот, помыл руки, полил их самогоном из кувшина Цезаря, а после подошёл к столу с инструментами. Он взял иглу, долго и придирчиво разглядывал её остриё.       - Я, конечно, не доктор, - пробормотал беловолосый пират. - Но драпировки на костюмах зашивать умел. Правда, это было очень давно.       - Шей, - коротко бросил Джозеф. Он сидел на табурете у изголовья, не выпуская руки Джотаро. Его собственное лицо было серым от усталости. - Лучше кривой шов, чем гнилая плоть.       Жан-Пьер кивнул, окунул иглу в тот же самогон, а затем после секундного колебания, приступил к работе. Его движения были не такими ловкими, как со шпагой, но удивительно точными и аккуратными. Игла входила в кожу, нить натягивалась, стягивая края раны. Джотаро даже в беспамятстве глухо стонал, при каждом проколе его тело вздрагивало.       Нориаки, стоя в стороне, наблюдал за этим. Его собственная недавняя рана на руке пульсировала в такт ударам сердца, будто сочувствуя мужчине. Он ощущал странную опустошённость - адреналин спал, оставив после себя только холодную, трезвую усталость и смутное чувство вины. А если бы растение не сработало? А если бы он ошибся? Вопросы висели в воздухе, не требуя ответа.       Энн тихо подошла к нему и прижалась боком. Она уже не смотрела на процедуру, уткнувшись лицом в его рукав.       - Он выживет? - шёпотом спросила она.       - Не знаю, - так же тихо ответил Нориаки. Он не стал лгать. - Но он борется. Джостары не сдаются, помнишь?       Девочка кивнула и чуть расслабилась.       Прошло ещё полчаса, прежде чем Польнарефф, вытирая пот со лба, завязал последний узел. Шов получился неровным, грубоватым, но рана была надёжно стянута. Абдул промыл её свежей порцией сильно пахнущей жидкости, от которого Джотаро резко дёрнулся, и на мгновение приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим, полным боли и непонимания. Он скользнул по лицам, собравшимся вокруг, и снова закрылся.       - Теперь нужно сбить жар и ждать, - сказал Цезарь, впервые нарушив молчание. - Кто будет дежурить?       - Я! - немедленно отозвались Джозеф и Нориаки одновременно.       Они переглянулись. В глазах старого пирата не было прежнего безумства, только глубокая, вымотанная решимость.       - Ну нет, старик, - усмехнулся Польнарефф. - Ты нам нужен в качестве капитана.       Взгляд Джозефа, мутный от усталости и пережитого ужаса, остановился на конопатом. Старпом медленно, с трудом поднялся с табурета, и его большая трясущаяся ладонь легла на плечо рыжеволосого юноши. Прикосновение было тяжёлым, но в нём не было ни угрозы, ни запрета - только безмерная, бессильная благодарность и передача груза, который сам он, к сожалению, не мог нести.       - Хорошо, - прохрипел старый пират. - Сиди с ним, лисёнок. А я… я пойду на палубу. Кораблю нужен капитан.       Он ещё раз с какой-то щемящей нежностью посмотрел на бледное лицо внука, резко вытер тыльной стороной ладони глаза и, не сказав больше ни слова, тяжело заковылял к двери. Его фигура, обычно такая живая и неугомонная, казалась внезапно ссохшейся и старческой.       Цезарь кивнул Нориаки, молча указав на таз с водой и груду чистых тряпок у койки, и вышел следом. Абдул, убедившись, что капитан дышит ровнее, с лёгким поклоном в сторону юноши повёл за собой Энн. Девочка упиралась, оборачиваясь, но пират мягко, но неумолимо направлял её к выходу. В дверях конопушка вырвалась и, подбежав к Нориаки, с силой обняла его.       - Спасибо, - выдохнула она, и это было единственное слово, способное вырваться из её пересохшего горла. Потом девочка отпустила юношу и, хромая, скрылась за спиной Абдула.       Польнарефф закончил убирать окровавленные бинты и инструменты. Он подошёл к койке, поправил подушку под головой Джотаро и на секунду задержал взгляд на неровном шве на плече.       - Господи, какой кошмарный стежок, - с горечью пробормотал француз. - Прости, дружище. Надеюсь, ты не будешь слишком сильно меня ненавидеть, когда очнёшься.       Затем пират обернулся к Нориаки. В его обычно насмешливых глазах была непривычная серьёзность и уважение. Юноша кивнул в ответ на невысказанную благодарность, и мужчина, ухмыльнувшись уголком рта, вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина, густая и тяжёлая, как наковальня, разлилась по каюте. Её нарушал только тяжёлый хриплый звук дыхания Джотаро и тихое потрескивание пламени в масляной лампе.       Рыжеволосый пододвинул табурет к изголовью койки и сел. Он взглянул на капитана - на бледное осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на лоб, покрытый испариной. Рана, зашитая грубыми неровными стежками, казалась инородным чудовищным элементом на его мощном теле. Нориаки смочил тряпку в прохладной воде, осторожно отжал её и приложил ко лбу мужчины. Джотаро невольно вздрогнул, губы его шевельнулись, но глаза не открылись. Затем он обтёр его тело другой тряпкой. Стараясь не сильно надавливать, но попытался смыть хоть часть запёкшейся на коже крови и прилипшей грязи.       Его движения были медленными, почти ритуальными. Каждый вздох капитана, каждый стон отзывались в его собственной груди острым эхом. Он смотрел на мощные руки, обычно сжимавшие штурвал или клинок с невероятной силой, теперь беспомощно лежащие на одеяле. Смотрел на знакомые черты лица, искажённые болью и лихорадкой, и чувствовал, как что-то в нём самом, какая-то недавняя уверенность, растаяла, оставив лишь дрожащую тревогу.       Время потеряло смысл. Оно текло вместе с каплями воды, которые он выжимал в таз, вместе с неровной тенью от лампы. Иногда ему казалось, что дыхание Джотаро выравнивается, становится глубже, и ледяной комок в его горле немного таял. А порой капитан снова начинал метаться в бреду, бормоча что-то невнятное. И тогда Нориаки сжимал его руку, повторяя шёпотом:       - Всё в порядке. Вы здесь. Вы в безопасности.       Он не молился. Он просто сидел и наблюдал, борясь с тяжестью век. Запахи боли и моря смешались в каюте в один густой удушливый кокон. Где-то за стеной жил корабль: слышались шаги, приглушённые голоса, привычный скрип такелажа. Мир за пределами этой комнаты продолжал существовать, но для Нориаки он сузился до пространства между койкой и тазом с водой.              

***

             Когда сознание вернулось к Джотаро, первым, что он ощутил, была разлитая по мышцам глухая ломота. Он поежился, стараясь устроиться поудобнее на просторной кровати. Глаза открывать не хотелось категорически - под чистым пропахшим солнцем и морем одеялом было так тепло и безопасно, что тело вновь наливалось свинцовой тяжестью сна. Но где-то на краю сознания, словно назойливый комар, жужжал долг - корабль, экипаж. Неохотно, с внутренним стоном пират начал выкарабкиваться из объятий дремоты.       Он покрутил головой, вдавливаясь в прохладную льняную наволочку, и уже собрался с силами, чтобы подняться, как вдруг осознал странное онемение в правой руке. Она была придавлена чем-то тёплым и неподвижным - гораздо теплее одеяла. Мысли прочистились мгновенно, по телу пробежала настороженная волна адреналина.       Без предупреждения, одним резким движением он рванул руку на себя и вскинулся на локоть. Голубые глаза распахнулись, готовые встретить угрозу. Всё существо напряглось для удара.       Но вместо кинжала или враждебной усмешки он увидел мирно спящего рыжеволосого юношу. Парень сидел на табурете, прислонившись боком к кровати, а его голова, уткнувшись в собственные сложенные руки, покоилась на краю матраса, как раз там, где только что была ладонь капитана. Он посапывал ровно и беззаботно, а в слабом свете, пробивавшемся сквозь окна, его веснушки казались рассыпанным по носу золотым песком.       Джотаро застыл, ошеломлённый. Вся боевая готовность разбилась о эту нелепую и тихую картину. Юноша во сне что-то пробормотал, поморщил нос и, будто почувствовав на себе взгляд, отвернулся, уткнувшись лицом в скрещенные руки. На его губах играла сонная довольная улыбка - он явно видел что-то хорошее.       - «Ну и ну… И что… что это вообще значит?» - пронеслось в голове пирата.       Капитан потянулся к спящему, намереваясь осторожно вернуть его из царства снов, но резкое движение обернулось ошибкой. Острая, тянущая боль, будто раскалённый гвоздь вонзился в предплечье, заставила его непроизвольно схватиться за плечо. Стиснув зубы, Джотаро опустил взгляд на плотно перебинтованную руку и грудь - и память нахлынула волной. Трюм, Энн, ночная стычка и орангутанг.       - Сука, - хрипло выдохнул он. Пальцы впиваясь в плечо, будто пытаясь сдержать боль физическим усилием.       Это слово, грубое и резкое, словно щелчок, разбудило Нориаки. Он открыл глаза и на мгновение совершенно потерялся. Мозг отчаянно пытался сориентироваться в чуждой обстановке: не своя каюта, не своя койка. Осознание пришло, как удар, когда его затуманенный взгляд упал на сгибающегося от боли пирата.       Точно! Он здесь. Он дежурит. И капитан, наконец, очнулся.       Нориаки вскочил так резко, что у него закружилась голова. Чёткая инструкция Жан-Пьера прозвучала в памяти чётким приказом: «Если очнётся - за мной. Даже если буду спать. Пни, но приволоки. Понял?»       Понял! Действовать!       Рыжеволосый вздрогнул и, не тратя на раздумья ни секунды, резко поднялся со стула. Единственной мыслью парня было немедленно выполнить приказ. Но едва он сделал первый шаг к двери, как на его запястье сомкнулась тяжёлая, горячая рука.       - Стой, - голос Джотаро, низкий и сдавленный, прозвучал не как просьба, а как приказ, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы.       Он с первого взгляда на растерянное лицо юноши понял, чем сейчас обернётся его пробуждение: за дверью поднимется суматоха, в каюту ворвётся обеспокоенный Жан-Пьер, а за ним и половина команды. Начнётся гомон, советы и эта невыносимая суета, от которой голова начнёт раскалываться сильнее чем от любой раны. А ему сейчас до тошноты нужна была тишина и несколько минут, чтобы взять эту тупую, пульсирующую боль под контроль.       Рыжий замер на месте, будто наткнувшись на невидимую преграду, и медленно присел обратно на табурет, повинуясь не столько словам, сколько выражению лица капитана. Руку свою он не пытался выдернуть. Казалось, он даже не заметил, что Джотаро по-прежнему сжимает его запястье - теперь ещё крепче, в поисках точки опоры в этом приступе боли.       Нориаки молча наблюдал, как мускулы на скулах капитана то и дело напрягаются, как твёрдый подбородок вздрагивает, а губы плотно сжаты в белую линию. Было странно и даже жутковато видеть этого всегда непоколебимого гиганта в такие минуты уязвимости. Разум юноши лихорадочно искал решение. Польнарефф, конечно, знал бы, что делать. А сам Нориаки чувствовал себя совершенно беспомощным. Не решаясь высвободить свою руку - вдруг это единственное, что хоть как-то отвлекает капитана - он осторожно накрыл её сверху своей второй ладонью, легонько поглаживая предплечье Джотаро. Жест был неумелый, робкий, но исходил от искреннего желания помочь хоть чем-то.       - Джотаро… - наконец, нарушил конопатый тишину, отбросив всякие «капитан» и «синьор». Формальности здесь и сейчас казались неуместной глупостью. Его аметистовые глаза, широко распахнутые от беспокойства, ловили взгляд мужчины. - Может, всё-таки позвать Польнареффа? Или… мне что-то сделать? Хоть воды принести?       - Нет, - Джотаро резко выдохнул. В его взгляде была не только боль, но и усталость. Он произнёс следующую фразу медленно, отчётливо: - Ничего не надо. Просто… посиди так. Сейчас пройдёт.       Мужчина снова закрыл глаза, сосредоточившись на дыхании: вдох - выдох, вдох - выдох. А затем на тёплом, живом касании рук юноши и на своём большом плече.       Как и предсказал капитан, боль начала отступать. Не сразу, не мгновенно, а медленно, нехотя, словно отлипая от костей и мышц тягучей горячей смолой. Напряжение в мощном теле пирата пошло на убыль: разжались челюсти, ослабла железная хватка на руке юноши, глубокие морщины на лбу постепенно сгладились.       Джотаро выдохнул долгий, сдавленный стон - не столько от боли, сколько от облегчения - и отпустил кисть Нориаки. Собственная рука мужчины безвольно упала на одеяло, а сам он с глухим стуком затылка о подушку свалился на спину. Здоровой ладонью мужчина провёл по лицу, смахивая липкие капельки пота, оставшиеся на висках и лбу, и взгляд его, наконец, прояснился, хотя в глубине глаз ещё тлела усталость.       Нориаки, почувствовав освобождение, мягко встряхнул занемевшей рукой. Не говоря ни слова, он встал и с сосредоточенной осторожностью, как учил его Жан-Пьер («Голову - поддерживай, не дергай!»), поправил сбившуюся подушку, придав ей нужную высоту и упругость.       И наступила тишина. Та самая, которую так жаждал Джотаро. Но теперь это была не напряжённая, выстраданная тишина боли, а тихая, живая пауза. Её заполнял равномерный шум волн за толстым стеклом окна и отдалённые тоскливые крики чаек, деливших добычу где-то у кормы. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно, медленно полз по полу, касаясь края кровати и освещая крупинки пыли, танцующие в воздухе.       - А у Вас… уютная комната, - нарушил тишину Нориаки. Его слова прозвучали чуть громче, чем нужно, в просторном, почти пустом пространстве.       Джотаро повернул голову на подушке. Взгляд мужчины скользнул по знакомым стенам, будто видя их впервые. На губах дрогнула скупая, усталая усмешка.       - Если хочешь - забирай себе. Я тут всё равно редко появляюсь. Да и ты… - он на мгновение задержал взгляд на рыжем. - особо не помешаешь.       Нориаки непроизвольно приподнял одну бровь, изучая лицо капитана с новым интересом. Больше всего рыжего сейчас волновало не предложение, а состояние того, кто его озвучил.       - Это прозвучало как-то… странно, - осторожно заметил он. - Кажется, Вы не только плечо поранили, но и головой неплохо приложились. Сознание в порядке? Или это новая шутка в духе той… «вишнёвой принцессы»?       В ответ мужчина тихо, но от души рассмеялся. Он не стал ничего объяснять, и после этого короткого смешка тишина в каюте сгустилась вновь, но уже без прежней неловкости. В ней было лёгкое недоумение Нориаки и какая-то отстранённая задумчивость Джотаро.       Слова капитана о том, что он «редко появляется», обретали зримые черты. Каюта была просторной, почти как кабинет этажом ниже, но от этого её пустота ощущалась острее. Под потолком висела медная лампа, а у огромного иллюминатора стояла широкая кровать - казалось, единственный предмет здесь, который действительно использовали. Рядом - тот самый табурет, на котором он сидел, и массивный дубовый шкаф на толстых ножках. Но пол… Пол выдавал прошлое этого помещения. На тёмном, потёртом дубе веером расходились свежие царапины и глубокие, забитые пылью борозды - следы от частых перестановок. На стенах, где теперь лежали лишь тени, явно читались более светлые прямоугольники - призраки некогда висевших здесь картин или карт. Всё нужное, судя по всему, давно и безжалостно перекочевало вниз, оставив после себя лишь эхо былой обжитости и этот странный, почти монашеский аскетизм.       - Нориаки, - разрезал тишину уже капитан. - Что с Энн?       - Она в порядке, - кивнул парень. - Испугалась, ногу поранила, заработала пару синяков, но чувствует себя неплохо.       - Зверь? - не церемонясь со словами, продолжил Джотаро.       - Абдул приготовил ему снотворное. Встаёт, только чтобы поесть и обратно спать.       Мужчина кивнул - похоже, ответы Нориаки его полностью устроили.       - Что произошло после того, как я отключился?       - Ох… - вздохнул рыжий, боясь, что всего этого так просто не объяснить. - Это очень долгая история… Предлагаю оставить её на потом…       - Ну, если ты так говоришь, - согласился пират, но задал последний и, пожалуй, самый главный и волнующий его вопрос: - Куда держит курс корабль?       - Как только шумиха поутихла, я сразу сообщил синьору Джостару о записке. Он отправился в Ваш кабинет и нашёл клочок бумаги, а потом и карту с маршрутом. Так что у Вас нет причин беспокоиться, - гордо хмыкнул рыжеволосый.       Осведомлённость парня выходила далеко за рамки простого наблюдения - казалось, этот юноша держал в голове не только курс, но и все текущие заботы судна, будто это он, а не старик Джозеф, нёс капитанскую вахту в его отсутствие. Взгляд Джотаро скользнул по фигуре юноши, и пират едва сдержал короткий смешок, заметив едва уловимую, но такую узнаваемую позу: спина чуть прямее, подбородок чуть выше. В нём проглядывала та самая горделивая ответственность, с которой неопытный, но рьяный моряк докладывает старшему о проделанной работе.       Чтобы не смутить сообразительного помощника, Джотаро прикрыл рот рукой, притворно откашлявшись в кулак, скрывая неподобающую улыбку. Нельзя было обидеть такое усердие.       - Ладно, ясно с делами, - проговорил он, снова становясь серьёзным. - Тогда скажи, где мы сейчас находимся?       Нориаки обернулся от капитана к окну. За стеклом, разрисованным причудливыми разводами высохшей морской соли, лежало бездонное чистое небо. Рыжий кивнул, как будто подтверждая свои мысли.       - Почти у берегов Испании, - сказал он, и в его голосе послышались ноты уверенности, рождённой не из книг, а из личных наблюдений. - Видите то желтоватое свечение на горизонте? Это не закат. Это отблеск песков и черепичных крыш. Мы на траверзе города Валенсия.       

…To Be Continued