Платиновая звезда

      Ещё в средние века порт Валенсии был важен, но настоящую экономическую мощь и славу он обрёл в XV веке. Именно тогда, по велению короны, управление городом перешло в руки дальновидного вельможи. Валенсия начала стремительно расти, превратившись в магнит для торговцев, мореплавателей и искателей приключений со всего Средиземноморья. Этот поток энергичных, часто безрассудных мужчин создал насущную проблему: как защитить честь и покой «добропорядочных женщин» из местных семей?       Решение было найдено в духе эпохи: вслед за другими процветающими европейскими городами в Валенсии официально легализировали и регламентировали публичные дома. Это служило двум целям: охране чести «благородных» дам и очистке центральных улиц и площадей от блудниц, чья деятельность переносилась в отведённые, менее оживлённые кварталы.       Так у самых стен порта вырос целый специальный квартал. Это было не одно здание, а лабиринт из десятков соединённых домов и постоялых дворов, живший по своим законам. Ежедневно сотни клиентов проходили через ворота, а налоги с его деятельности пополняли городскую казну. Со временем квартал стал не просто пристанью для моряков, а своеобразной печально известной достопримечательностью.       Но даже на этом фоне выделялось одно необычное заведение. В народе его прозвали «Patio floreciente». В отличие от шумных соседей, это был одноэтажный удивительно опрятный дом с ухоженным палисадником, где благоухали жасмин и розы. Он скорее напоминал обитель богатой дамы, чем лупанарий в обычном понимании.       Здесь снимали комнаты не обычные продажные девки, а куртизанки высшего разряда - гетеры, вращавшиеся в светском обществе. Находясь на содержании у знатных вельмож и богатых купцов, они вели жизнь, полную роскоши: щеголяли в платьях из восточного шёлка и фламандского бархата, украшали себя изысканными ювелирными изделиями, подаренными поклонниками, а их столы ломились от заморских деликатесов - сахара, пряностей и редких вин.       Этот салон был местом не только для утех, но и для изысканных бесед, музыки, обмена новостями. Тут под сенью цветущего патио рождались политические интриги и заключались негласные торговые соглашения. Его обитательницы, владевшие искусством обольщения и светской беседы, часто знали секреты, которых не было в королевских донесениях, а их влияние простиралось далеко за пределы цветущего палисадника.       Со временем «Patio floreciente» стал не просто самым роскошным борделем Валенсии - он ненароком превратился в символ её золотого века, где изысканный порок шёл рука об руку с властью и богатством.              

***

             В дверь Публичного дома №86 врезался не стук, а дробный град ударов, от которого задрожали шаткие деревянные створки и зазвенела хрустальная подвеска на трюмо в прихожей.       Владелица заведения оторвалась от счетов, которые подводила при тусклом свете лампы. Её лицо, испещренное паутиной морщин, исказила гримаса раздражения. Было ещё далеко до рассвета, но официальные часы приема гостей закончились. Она с трудом поднялась с просевшего стула, поправила свой застиранный до дыр чепец и, шаркая стоптанными бархатными тапочками, направилась к выходу.       - Кого нелёгкая в такой час принесла? - прошипела она себе под нос не столько недовольно, сколько тревожно. Слишком уж настойчивым был этот стук. Не клиентским.       Пока она ковыляла по скрипящему полу прихожей, удары повторились - не просьба, а требование. Дерево стонало под напором кулака.       - Оглохли, что ли? Или на соседней улице пожар вспыхнул, что нельзя дождаться рассвета? - продолжала ворчать домовладелица, но уже тише, настороженно.       Из-за двери доносились голоса - низкие, взволнованные, перебивающие друг друга. Их было двое. Один, судя по грубому голосу, крупный и нетерпеливый. Другой - тише, но его голос резал воздух отрывистыми, резкими фразами. Половицы под ними скрипели нервно и часто, словно кто-то переминался с ноги на ногу в лихорадочном ожидании.       Рука хозяйки дома, старческая и в синих прожилках, легла на холодную щеколду, но не отодвинула её. Она знала этот район, знала его ночные законы. Так стучат не те, кто ищет утех.       - Если Вы не сам король Испании с полным кошельком, то катитесь ко всем чертям! - гаркнула она в щель между косяком и дверью. - Заведение закрыто!       Недовольный окрик из-за двери повис в утреннем воздухе, оборвав шепот мужчин. Они уже перестали надеяться на ответ, когда петухи только-только прокукарекали второй раз, а тусклое солнце едва выцарапалось из-за крыш.       Перед тем как заговорить, более высокий из мужчин - широкоплечий бородач - нервным движением поправил перчатку на правой руке и натянул поля широкой шляпы ещё ниже. Это была небрежная, но расчетливая попытка скрыть лицо. На пустынной в этот час улице уже зарождалось движение: где-то хлопнула калитка, из-за угла доносился скрип телеги. Любопытные глаза могли появиться в любом мгновение, и эта сцена возле двери не должна была привлекать внимания.       - Прошу прощения за столь ранний визит, - произнес он. Мужчина снял шляпу и слегка поклонился глухой деревянной поверхности, как если бы за ней стояла сама королева. - Мы к мисс Мэрайе. У нас… приглашение.       За дверью воцарилась тишина, такая густая, что можно было услышать, как на улице щебечет ранняя пташка. Старуха засомневалась мгновенно. Мэрайя - её лучшая и самая странная девица - спала до полудня, а клиентов принимала и того позже.       - «Воры», - мелькнула мысль. - «Или того хуже…»       Но, почесав под чепцом седой висок, она вдруг припомнила. Два дня назад Мэрайя с лицом необычайно серьезным брала с неё слово:       - Если явятся двое и назовут мое имя, ты должна их впустить, - проворковала тогда женщина. - День или ночь, не имеет значения. Мне нужно с ними встретиться. От этого зависит моё будущее.       Раздался скрежет железа - отодвигались тяжелые засовы. Затем с душераздирающим визгом давно не смазанные петли позволили двери приоткрыться на пару дюймов. В щели, словно гриб из темницы, резко выдвинулась голова домовладелицы. Морщинистое лицо с острыми глазками мрачно окинуло мужчин с ног до головы.       - Приглашение, - проскрипела она не как просьбу, а как приказ, просунув через щель ладонь с длинными узловатыми пальцами.       Бородач почтительно протянул сложенный вчетверо помятый, но старательно распрямлённый под стопкой книг лист. Старуха выхватила его и, прищурившись, поднесла к узкой полоске утреннего света. Она не просто читала - она изучала. Её взгляд, привыкший к фальшивым улыбкам, скользил по каждому завитку росчерка, каждой тончайшей линии, оставленной остро отточенным пером. Она знала этот почерк - изящный, с легким наклоном вправо и прихотливыми завитками на заглавных буквах. Подлинность подтверждала не только подпись внизу, но и крошечное сердечко, поставленное Мэрайей вместо точки над «i» - секретная метка.       - Смотрю, почерк у неё всё такой же дрянной, - процедила домовладелица, и её пальцы бережно разгладили край листа, прежде чем резко смять его в комок и запихнуть в карман фартука. В голосе женщины звучала странная смесь - презрение, приправленное едва уловимой горечью. - И как такая mujer tonta забралась так высоко? Ну да, личико… ангельское. Вот только за ним ничего нет.       Она нахмурила редкие поседевшие брови, оглядывая гостей уже более внимательным взглядом. За десятилетия этой работы владелица заведения научился оценивать кошелек человека быстрее, чем его характер. Одёжи - добротные, но потертые на сгибах. Сапоги - крепкие, но в пыли и не первой свежести. Ни колец на пальцах, ни дорогих пряжек. Ни тени того изысканного показного шика, которым отличались покровители Мэрайи.       - «Совсем отчаялась походу», - сделала вывод она с чувством раздражения. - «Теперь и жалкий сброд с задворок пускает».       - Так это Вы тот самый «Джостар» из письма? - уже в слух произнесла старуха имя, с преувеличенной медлительностью растягивая гласные, будто пробуя его на вкус и находя этот вкус слишком простым.       Мужчина кивнул, и владелица заведения таки пропустила их за порог. Она сразу же уселась за свой резной потёртый стол, плюхнувшись на тот самый просевший скрипучий стул.       - Я-то думала, там принц заморский какой, а Вы… - её взгляд снова скользнул по их одежде, и она многозначительно фыркнула, скрестив тощие руки на груди. - Ну, знаете ли. Не самый выгодный контингент.       Джозеф почувствовал, как под воротником рубахи нарастает жар. Он откашлялся, стараясь придать голосу больше твердости, чем чувствовал.       - Вынужден вас разочаровать. Цель нашего визита… не совпадает с профилем вашего заведения.       Старуха издала короткий, хриплый звук, больше похожий на лай старой собаки, чем на смех.       - Милочек, - сказала она. - это бордель. Сюда по «важным делам» не ходят. Сюда приходят, когда все «важные дела» уже кончились. Или когда они - сплошная головная боль.       - Понимаю, но мы здесь, как я и говорил, не для этого, - настаивал Джозеф, но в его голосе уже прокрадывалась знакомая Абдулу опасная нота - упрямство, граничащее с безрассудством.       - Да какая разница-то? - старуха выдохнула облачко дешёвого табачного дыма (откуда у неё взялась трубка, никто не заметил) и обвела их взглядом, полным ледяного презрения. - Вам всё равно здешнюю цену не потянуть. У вас, дорогуши, походка не та. У тех, кто по-настоящему платит, кошельки тяжелые, а шаги легкие. А у вас - наоборот.       Эти слова, как раскаленная кочерга, ткнули в самое больное место Джозефа. Его лицо под сединой бороды покраснело.       - Деньги у меня есть! - рявкнул он, и его голос гулко отозвался в низком потолке прихожей. - И не на одну твою… девицу хватит! Хоть на всех!       Он с остервенением принялся шарить в глубоких внутренних карманах своего походного кафтана, выуживая оттуда и швыряя на потёртый столик серебряные монеты и пару золотых. С каждым броском его азарт рос, а глаза горели тем самым мутным огнём, который Абдул видел слишком часто - у карточного стола в портовой таверне, когда ставкой было последнее. Это был не расчет, а демонстрация. Жалкая попытка купить уважение, которого у него отняли.       Темнокожий пират, наблюдавший за этим цирком с каменным лицом, лишь выдохнул. Именно эта черта, это безудержное детское желание доказать что-то, и стоила Джозефу когда-то капитанского мостика «Платиновой звезды». Внук обыграл его не в навигации, а в холодной трезвости ума. И сейчас, под проницательным взглядом этой хищной старухи, он готов был спустить последние гроши из их общего запаса, лишь бы доказать какую-то абсурдную точку.       - Мистер Джостар, - голос квартирмейстера прозвучал негромко, но с такой неоспоримой внутренней силой, что движение Джозефа замерло на полпути к следующему карману. Абдул медленно положил тяжелую, исчерченную шрамами руку ему на плечо. Прикосновение было не дружеским, а сдерживающим. - Полагаю, миссис Джостар будет недовольна. Крайне. Особенно если Вы потратите последние свои сбережения на… это.       Он сделал паузу, позволяя имени жены - тому единственному якорю, что всегда удерживал Джозефа в реальности - сделать свою работу. Эта манипуляция была для старпома надежнее абордажного крюка. Стоило лишь осторожно, но недвусмысленно упомянуть миссис Джостар (не Сьюзи, не его старую подругу, а именно этот полный титул, звучавший как приговор) и весь запал пирата выдыхался, словно парус, внезапно потерявший ветер.       Мужчина обожал свою жену страстной, благодарной любовью человека, который не чаял обрести тихую гавань, а она сама явилась к его избитому жизнью борту. И он, старый пират, берег этот дар, как скупой дракон - последнюю жемчужину. Конечно, Джозеф жил не без греха: были в его биографии страницы, которые лучше было аккуратно вырвать и сжечь, а пепел развеять в открытом море. Что-то осталось в бездонном прошлом, что-то было тщательно захоронено под толстым многослойным саркофагом недомолвок, полуправд и обычных «не припоминаю».       Но сейчас он, поддавшись первобытному порыву доказать что-то этой ядовитой старухе, готов был спустить на ветер деньги. На что? На мимолетные улыбки жриц любви, в которых для него не было ни страсти, ни даже простого утешения - одна лишь горькая пыль былых авантюр.       Джозеф с ужасом представил, как этот эпизод мог бы дойти до ушей его дорогой Сьюзи. Он мысленно увидел не вспышку гнева, а куда более страшное: медленное угасание доверия в её глазах. Тихий вздох, после которого она отвернулась бы к окну. Ту непроницаемую холодную стену вежливого молчания, которую его жена умела возводить лучше любой крепости.       Сьюзи Джостар не была истеричной мегерой. Она была умна, проницательна и обладала терпением преподавателя, обучавшего нерадивого ученика. Его жена никогда не следила за ним в упор - нет. Она просто знала. Знала, каким он был любителем женских юбок. И потому в её спокойной улыбке всегда читался немой вопрос: «Ты все ещё тот? Или уже нет?». И Джозеф из кожи вон лез, чтобы доказать ей - и самому себе - что он «её». Настоящий, исправившийся, домашний.       Рука, сжимавшая в кармане последнюю, самую тяжелую золотую монету, разжалась. Жар сошел с лица, сменившись неприятной леденящей ясностью. Он медленно, не глядя на старуху, начал собирать разбросанные деньги обратно в карман. Каждое прикосновение к монете было теперь укором.       - Ты прав, Абдул, - глухо произнес он, избегая взгляда товарища. - Совершенно прав. Это... неразумно. И не говори ей об этом эпизоде… пожалуйста…       Его голос звучал приглушенно, но в нем появилась та самая твердость, которую квартирмейстер ценил больше всего - твердость человека, пересилившего свою натуру, хоть и на мгновение.       - Конечно, мистер Джостар, - темнокожего пират прозвучал мягко, как напоминание о тихом соглашении. - Но, полагаю, нам стоит вернуться к изначальной цели. Мисс Мэрайя ждёт.       - Ах да, чёрт возьми, точно! - Джозеф шлёпнул себя ладонью по лбу с такой силой, что эхо щелчка отозвалось по коридору. В его глазах мелькнуло облегчение. Он даже выпрямился, снова собравшись в того решительного человека, который стучал в эту дверь несколько минут назад.       Домовладелица досадливо цыкнула языком, и звук этот был похож на шипение кошки, у которой отняли мышь. Она уже почти затянула этого бородатого zoquete в свою паутину, уже чувствовала вес монет в кармане. А этот его спутник всё испортил. Её пальцы судорожно сжали ручки стула. Деньги были нужны ей отчаянно - не на вино, а на кое-что поважнее. Несколько реал могли отсрочить катастрофу на неделю.       - Итак, - Абдул повернулся к ней. Его движение было плавным и беззвучным, как скольжение тени. В темных глазах не было угрозы, только просьба. - Мы можем пройти к мисс Мэрайе?       Старуха откинулась на спинку стула, будто её интерес к гостям мгновенно иссяк. Она сделала паузу, наслаждаясь минутной властью, которая у нее ещё оставалась - властью над информацией.       - Вы хотели спросить: «Где найти?», - она задала вопрос, глядя куда-то мимо них в пыльную даль коридора, а затем безучастно пожала тощими плечами, и в её голосе прозвучала ледяная, почти злорадная беспечность. - Дома её нет. Наверное, где-то в пределах города прогуливается. Наслаждается последними деньками на свободе.       Мужчины переглянулись. Взгляд, которым они обменялись, был краток и ёмок: «Что это значит?». Непонимание сменилось настороженностью. Для них, чья жизнь измерялась не календарными листами, а сменами вахт, приливами и звёздными картами, время на суше всегда было странной, изменчивой субстанцией. Оно текло иначе - не циклично, как океанские течения, а хаотично, подчиняясь прихотям королей, папских булл и судейских указов. Они уходили в море при одном правителе, а возвращались к совсем другим флагам. Вода была вечной константой: либо штиль, либо шторм. Земля же была вечной переменой, и сейчас эта перемена, судя по словам старухи, настигла Мэрайю.       - «Последние дни на свободе»? - отчеканивая каждое слово, переспросил Джозеф. Вся его рассеянность исчезла. Взгляд стал острым, капитанским. - Объяснитесь. И говорите прямо. Наше время, в отличие от ваших городских сплетен, имеет свойство заканчиваться.       - Вы что, с луны свалились? - старуха искренне изумилась, и её сморщенное лицо исказилось гримасой неподдельного удивления. - Бордели по всему кварталу закрывают! Вельможа новый у нас. Из тех, что в Бога веруют. Девок - кто не сбежал - по монастырям рассовывают на перевоспитание. Я-то думала, вы примчались как раз помочь своей подруге не остаться с голой жопой на холодном ветру. Она столько о вас говорила… - голос домовладелицы на мгновение смягчился, в нём мелькнула тень чего-то похожего на досаду или даже зависть. - Мол, вы её единственный ключ от двери в хорошее будущее. Видно, плохо отпирает ваш ключ.       Джозеф медленно провел рукой по бороде, и в его глазах промелькнуло нечто большее, чем просто задумчивость - щемящее чувство вины и беспомощности. Море не передавало новостей, только штормовые предупреждения.       - Первый раз об этом слышу, - пробормотал он приглушенно. Мир на суше снова сыграл с ним злую шутку, изменив правила, пока его не было.       - Вы точно не знаете, где её найти? - настойчиво уточнил Абдул.       Старуха задумалась, откинувшись на спинку стула. Её взгляд уставился в потолок, где вилась паутина. Семьи у Мэрайи не было. Да и откуда в их краях берутся семьи у таких девок? Она была островом, как и все они. Правда, островом с потайными бухтами. Иногда она уходила «развеяться» - на набережную, в старый апельсиновый сад за городом. Но всегда предупреждала. Всегда. А тут - пропала с вечера и ни звука. В спокойное время домовладелица бы и бровью не повела. Но сейчас, когда по улицам ходят патрули с лицами из гранита, а двери соседних заведений заколочены крест-накрест, тишина Мэрайи обретала зловещий оттенок.       - Обычно, - начала она медленно, собирая мысли, как рассыпанные бусы. - когда на душе скребут кошки, она тушит тоску в таверне через две улицы. Там очень яркая вывеска. Невозможно пройти мимо, - старуха перевела на них острый взгляд. - Ну, а если её там нет… значит, она либо у одного из своих старых проверенных кавалеров - список невелик, но я имён не назову - либо…       Владелица заведения не договорила, но многозначительная пауза сказала всё за неё - «либо её уже нашли те, кому она не нужна ни в качестве девки, ни в качестве монашки».       - Благодарим, - отрывисто кивнул квартирмейстер, уже разворачиваясь к выходу.       - Да, спасибо, - бросил Джозеф через плечо.       Они почти выскочили из борделя, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ними, оставив старуху на стуле в кольце тишины и падающей пыли. Она сидела неподвижно, глядя на то место, где только что стояли мужчины. Потом её рука потянулась к смятому в кармане фартука письму. Женщина разгладила его на колене, коснулась дрожащим пальцем изящного росчерка.       - Похоже, твой ключ не так хорош, как тебе казалось, - хрипло усмехнулась владелица заведения в пустоту и вновь смяла листок, бросив тот на стол, как ненужную вещь.       На улице Джозеф и Абдул, ослепленные утренним светом после полумрака, на мгновение остановились и переглянулись. Говорить им было не о чём - цель была понятна - поэтому, коротко кивнув друг другу, они отправились на поиски таверны, о которой поведала старуха. Но они не побежали сломя голову, а наоборот, замедлили шаг. Пираты шли не спеша, и старые, будто приснившиеся вчера, фасады медленно проплывали мимо.       Мир за пределами квартала уже проснулся. Воздух, ещё влажный и прохладный от ночи, был наполнен запахами моря, жареной еды и конского навоза. Улицы, пустые час назад, теперь постепенно наполнялись людьми: служанки с корзинами спешили на рынок, монахи в коричневых рясах несли свежий хлеб, грузчики с голыми загорелыми спинами толкали телеги. Солнце, набравшее силу, золотило крыши и отражалось в редких лужах.       Джозеф шёл, настороженно озираясь и на всякий случай оценивая улицы глазами тактика: глухие углы, пути отхода. Абдул же, казалось, погрузился в себя. Его обычно непроницаемый взгляд смягчился, скользя по знакомым фасадам домов, по мостовой, выщербленной бесчисленными телегами.       Эти улицы дышали в ритме его самого старого воспоминания. Здесь, у этой самой канавы, когда-то после ливня собирались лужи, в которых отражалось небо. И маленький Абдул тыкал в эту блестящую грязь палкой, создавая миры и каналы для кораблей из скорлупок. Запах мокрой пыли, тёплого камня и жареных каштанов из соседней лавки был его первой географией.       Семья его по тем временам жила нормально. Не в роскоши, но и не в нужде. Отец, крепкий, молчаливый человек, служил у одного купца - не самого щедрого, но честного. Его мир был миром счётов, амбаров и точного веса. Мать превращала их скромное жилище в крепость уюта, где каждая медная кастрюля блестела, а запах свежего хлеба был постоянным, как дыхание дома.       Была лишь одна беда в их счастливой семейной жизни - женщина никак не могла забеременеть. Годы уходили, унося с собой надежду и оставляя горький осадок несостоявшегося чуда. Супруги уже почти смирились со своей участью - жить вдвоём в тишине, где эхо от детского смеха никогда не прозвучит.       Но однажды, в один из тех тёплых дней, когда солнце ласкало спину, а с моря дул лёгкий солёный ветер, случилось невозможное. Мать почувствовала в себе новую жизнь. Это чудо озарило их дом таким светом, перед которым померкли все прежние заботы.       Женщина вынашивала драгоценный комочек с благоговением, словно носила в себе не ребёнка, а само солнце. Отец же работал за троих, его спина, и до того не знавшая сгиба, стала ещё прямее. Он копил каждый грош, строя в мечтах будущее для этого ещё нерождённого человека.       Когда на свет появился крепкий, громко кричащий мальчик, их счастью не было предела. Оно было тихим, трепетным, всеобъемлющим. Они любили его не просто всем сердцем - они любили его каждой клеткой своего существа, каждой уставшей костью, каждой морщинкой, появившейся за годы ожидания. Ради него они были готовы на всё.       Мальчик рос не по дням, а по часам. Казалось, он тянулся к солнцу, стараясь поскорее стать ещё одной опорой в доме. Каждое утро мать с улыбкой и легкой грустью в глазах замечала, что рубашонка сидит чуть теснее, а штанишки едва доходят до лодыжек. Ему были нужны новые вещи, крепкие ботинки, чтобы маленькие ноги не мёрзли в грядущую сырую зиму.       - Ничего, родная, - сказал как-то вечером отец, глядя на спящего сына. В его глазах горела та же решимость, что и в день, когда он узнал о беременности жены. - В соседнем городе есть дополнительные заработки. Платят в полтора раза больше. Сезонная работа. Месяца три, не больше. Вернусь к первому снегу - с деньгами и подарками.       Мать молча кивнула, сжимая его руку так, будто боялась, что он испарится. Она провожала его на рассвете, держа на руках сонного Абдула, и махала вслед, пока телега не скрылась за поворотом. А потом терпеливо ждала. Но даже оставшись одна, матушка каждый вечер сажала сына на колени и, качая его, шептала на ушко:       - Мы с тобой счастливчики, солнышко. У нас есть мы. И папа наш - самый сильный и добрый на свете. Он скоро вернётся.       Эти слова стали молитвой, колыбельной и заклинанием, призывающим путешественника домой.       Письма приходили редко, но были тёплыми и полными надежды. Потом их поток внезапно иссяк. Время тянулось - напряжённое и безжалостное. Наступила первая неделя молчания, потом вторая. Сроки возвращения прошли. Сначала приходили чужие люди с пустыми глазами - то купец, нанявший отца, то его приказчик. Говорили разное: «Задержался», «Дороги размыло», «Скоро будет». Мать кивала, пряча дрожь в руках, но теряла надежды.       Но несмотря на всю её веру, муж так и не вернулся. Абдулу исполнилось два года, когда отца официально объявили пропавшим без вести. Это были не просто слова - это была бумага, холодная и безликая, которая ставила крест на всех надеждах.       Тогда мать, стиснув в кулаке последние гроши достоинства, пришла к дому бывшего работодателя. Не к конторе, а к парадному входу его особняка. Она молила, унижалась, напоминала о тысячах мелочей - о том, как её муж однажды спас тот самый груз от разграбления, работал в лихорадке до кровавого пота, никогда не врал о часах. Женщина напоминала о похвалах, которые тот расточал: «Если что, обращайся. Твой муж - честнейший человек, я ему обязан». Она стояла на коленях на холодных каменных ступенях, а рядом на неё смотрели окна с дорогими шторами.       Но богачу стало плевать. Его лицо, некогда выражавшее деловую благодарность, теперь было каменной маской отвращения к назойливой проблеме. Он велел слугам выпроводить её, бросив на прощание безжалостное:       - Риски работы - его риски. Контракт исчерпан.       Женщина вернулась домой в пустующую тишину, где каждый скрип половицы отдавался эхом невернувшихся шагов. В ней бушевала ярость отчаяния, готовая сорваться в безумный поиск. Она согласна была идти пешком по той дороге, что ушёл её муж, расспрашивать в каждой деревне, рыться в каждом овраге. Но ярость матери разбилась о безвыходность простого вопроса: «На кого оставить ребёнка?» Её собственные родители давно отправились в мир иной. А у её мужа не было ни братьев, ни сестёр - он, как и она, был одиноким ростком на выжженной земле рода. Не было никого. Совсем.       Она обняла спящего Абдула, прижалась щекой к его макушке, и впервые позволила себе тихо заплакать - не от горя, а от бессилия. Жизнь раскололась на «до» и «после», а на руинах осталась только она и её мальчик, для которого теперь нужно было стать и матерью, и отцом, и крепостью, и целым миром.       Чтобы прокормить растущий организм сына, ей пришлось искать работу. Но мир, который лишь недавно казался ей суровым, но справедливым, обнажил свои истинные острые клыки. Женщине с ребёнком на руках отказывали везде. В чистых пекарнях, где пахло корицей и изобилием, хозяева отворачивались, боясь сглаза. В портовых лавчонках её прогоняли, опасаясь, что малыш что-нибудь стащит. Даже в самых захудалых тавернах, где воздух был густ от перегара, а за столами сидели люди с пустыми глазами и ножами за пазухой, её не брали.       - Дитя плакать будет и мешать клиентам, - бросали ей вслед.       С каждой запертой дверью, с каждым отвернувшимся взглядом надежда в ней таяла, как последний снег на грязном весеннем солнце. Скудные сбережения мужа, завёрнутые в тряпицу и спрятанные под половицей, таяли на глазах, превращаясь в хлеб, молоко и дрова. А потом их не стало вовсе.       Пришёл день, когда хозяин их жилища, некогда уважавший пропавшего отца семейства, постучал костяшками пальцев в дверной косяк. Он не смотрел ей в глаза, когда говорил, но чётко обозначил, что сегодня они должны покинуть дом. Их выселили, даже не дав одной маленькой отсрочки. Всего за одну неуплату.       В это же время, последнюю, уже зачерствевшую краюшку хлеба мать размочила в тёплой воде и, сделав из неё кашицу, скормила сыну пальцами, тщательно собирая каждую крошку с его губ. Её собственный желудок сводило спазмом, но это было ничто по сравнению с холодом, заползавшим в душу.       Так и наступила зима. Не та, что рисуется в сказках пушистым снегом, а серая, промозглая, пропитанная влагой с моря и безнадёжностью. Жить на улице, особенно ночью, с ребёнком, стало пыткой. Они прибились к таким же отверженным у потухших костров на пустырях за городской чертой. Даже в круге огня, вонь которого смешивалась с запахом немытых тел и отчаяния, холод пробирал до костей. Матушка сидела, прижимая к груди сына, завёрнутого во всё, что у них было - в её собственную истончившуюся шаль, в лохмотья одежды. Она старалась отогреть его крошечные, посиневшие пальчики своим дыханием, растирала их ладонями, пока кожа не начинала гореть, прижимала ледяные ступни к собственному животу, отдавая последнее тепло. Но холод был сильнее её любви. Он просочился внутрь.       Малыш заболел. Сначала это был лёгкий насморк, потом кашель - сухой, лающий, разрывающий его маленькую грудную клетку. Потом жар. Его тело стало пылающим угольком в её окоченевших руках. В панике она металась по городу, обходя теперь уже не работодателей, а лекарей и аптекарей. Женщина стучалась в двери. Голос, сорванный до шёпота, умолял о помощи, но её встречали то брезгливым равнодушием, то раздражённой злобой.       - Без денег? Уходите, не задерживайте очередь.       Мать выталкивали на улицу и ледяной ветер с ребёнком, который уже не плакал, а лишь слабо хрипел, задыхаясь между приступами кашля. Однажды старый цирюльник, в чьих глазах мелькнула тень сожаления, всё же сунул ей в руку крошечный бумажный свёрток с какой-то горькой травой.       - Завари и пои, больше ничем помочь не могу, - сказал он, с печалью опустив голову вниз.       Напоив сына смесью трав, она сидела у разгорающегося костра, качая его на руках. Дыхание мальчика было частым и поверхностным, как у пойманной птицы. Она смотрела на его лихорадочно блестевшие в огне глаза, на влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу. И тогда в кромешной тьме, озаряемой лишь ненадёжным прыжком пламени, мать поняла, что проигрывает эту войну. Мир отнял у неё мужа, дом, надежду. И теперь он методично, беззвучно забирал у неё единственное, что осталось - сына.       Выбора не было. Это осознание не пришло с истерикой или слезами. Оно пришло тихо, как приговор, прочитанный в пустой комнате. Единственное, что у неё осталось - собственное тело. И оно стало её последним товаром.       Первый раз было не просто страшно. Это была смерть. Смерть той женщины, которой она когда-то была. Мать вышла на темную, продуваемую насквозь улицу, где тени двигались иначе. Она стояла, прислонившись к стене, не зная, как себя вести. Когда к ней подошли двое мужчин, всё её существо сжалось в ледяной ком ужаса. Всё внутри кричало, рвалось на части, молило о пощаде. Но где-то глубоко сработал невидимый рычаг. Она посмотрела на своё тело, на прикасающиеся к нему незнакомые мужские руки, как на чужое, как на обычный инструмент. А сама… ушла. Мысленно женщина вернулась в свой старый дом, села рядом с сыном, положила руку на его лоб и начала напевать ту колыбельную, что пела ему всегда. Матушка пела её снова и снова, пока там, в темноте, с её безжизненной оболочкой происходило что-то грязное.       Со временем стало проще. Она научилась этому искусству - искусству отсутствовать. Её разум мастерски сбегал, прячась от реальности. В процессе женщина могла мысленно считать трещины на потолке, вспоминать запах моря в детстве, планировать, на что потратить заработанные гроши - на одежду для сына, на еду, на посещение знахарки. Её тело стало приспособлением для выживания, холодным и бездушным. А её душа и истинное «я» пряталось в самой глубине за высокими стенами, охраняя одно-единственное сокровище - образ своего сына, ради которого эта сделка с дьяволом и заключалась. Женщина продавала плоть, чтобы купить ему шанс на жизнь. И каждый раз, возвращаясь в снятую крохотную комнату, она спешила к косому ведру с холодной водой, сдирая с себя запах чужих рук, чтобы снова стать матерью - единственным, что от неё теперь осталось по-настоящему.       Когда Абдулу исполнилось три, его вселенная стала обретать тревожные очертания. Сначала это были странные отметины на коже матери - желтовато-зелёные облака под тонкой кожей на руках, тёмно-багровые звёзды на рёбрах, когда она, не зная, что мальчик не спит, переодевалась в полутьме. Матушка и сама стала другой - тенью прежней женщины. Её щёки ввалились, ключицы выступили острыми скобками, а глаза, в которые он любил смотреть, узнавая в них себя, угасли и смотрели куда-то сквозь него, в какую-то недосягаемую точку боли. Улыбка, тот самый тёплый луч, что согревал мир ребёнка, исчезла, будто её и не было.       Инстинкт подсказал мальчику: мама отдаёт ему всю еду. Он видел, как женщина ковыряется в своей тарелке, перекладывая самые крупные куски в его, а потом делает вид, что сыта, отворачиваясь, чтобы сын не видел, как она глотает пустую слюну. Её любовь измерялась пустой тарелкой, и это Абдул понимал, даже при том, что был ещё совсем малышом.       И тогда в его маленькой голове созрел первый в жизни план спасения. Если мама отказывается брать еду для себя, нужно принести ей что-то такое, от чего нельзя отказаться. Что-то, что пахнет радостью. Он стал потихоньку, с серьёзным видом маленького воина совершать вылазки к рыночным лоткам. Его ловкие маленькие пальчики, привыкшие цепляться за материнскую юбку, научились иному искусству. Ребёнок воровал не из жадности, а с миссией. Обычно это были какие-то засахаренные фрукты и карамельки. Он прижимал добычу к груди, сердце его колотилось не от страха быть пойманным, а от предвкушения.       Дома, дождавшись, когда мама отвернётся или задремлет у печки, он с торжествующей осторожностью засовывал смятый, тёплый от его ладони кусочек сладости в карман её платья. Сын не говорил ни слова. Это был его священный ритуал, его молитва.       И чудо случалось. Позже, собираясь уходить в ту часть ночи, что была для мальчика совершенно непонятной, мать, надевая свой потрёпанный, пропахший чужим табаком наряд, вдруг морщила нос. От её собственной одежды доносился сладковатый, едва уловимый запах - запах детства, невинности и безусловной любви. Женщина на мгновение замирала. Её пальцы нащупывали в кармане липкий кусочек. И тогда совсем на миг уголки губ вздрагивали, а на исхудалом лице появлялась тень улыбки. Мимолётная, усталая, но настоящая. Она была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь толщу грозовых туч. В этот миг женщина снова была просто мамой, а он - её сыном, спасителем.       В один из таких дней, когда тишина в их каморке звенела громче любого шума, а страх за мать сжимал маленькое сердце в ледяной кулак, в Абдуле созрело новое смелое решение. Не детское любопытство, а мрачная взрослая необходимость - узнать. Узнать, куда матушка уходит по ночам и откуда возвращается с пустым взглядом и новыми синяками.       Сейчас, уже повзрослевший Абдул, задавался лишь одним вопросом: «А что, если?». Если бы он пошёл за ней. Если бы он остался в каморке, уткнувшись лицом в холодную подушку, и просто ждал. Если бы его детское сознание смогло принять правило: есть вещи, которые лучше не знать.       Но вопреки всем «если» Абдул не остался дома. Он пошёл за ней. Его ножки, быстрые и неслышные, перебирали по грязным камням мостовой. Мальчик прятался за бочками с тухлой рыбой, за углами лачуг, прижимался к шершавым стенам, превращаясь в часть ночного мрака. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и бежать впереди, чтобы остановить её.       В конце концов, детское любопытство привело его в узкий мёртвый переулок, тупиковый и пахнущий мочой и разложением. Ребёнок притаился за разбитой телегой и оттуда сквозь щель в гнилых досках увидел настоящую реальность, а не гость конфет, которую он подкладывал в карманы своей матушки.       Мальчик лицезрел не просто «мужчину», а груду злобы, с лицом, искажённым не страстью, а жестокостью. Увидел, как его мать, его тихую, исхудавшую маму отбросили к стене ударом в живот. Услышал не крик, а захлёбывающийся стон, который тут же был придушен хриплой бранью.       И снова, если… Если бы он банально закрыл уши и отвернулся. Если бы зажмурился так сильно, что увидел бы только искры под веками. Если бы смирился с тем, что мир иногда - это просто стена и звуки ударов по плоти из-за угла. Если бы он знал, что его вмешательство не остановит боль, а лишь перенаправит и умножит её.       Но он был сыном. В его жилах текла кровь этой женщины и её безграничная жертвенная любовь. Разум отключился. Остался только дикий животный вопль, вырвавшийся из самой глубины его маленькой глотки:       - НЕТ! ОТПУСТИ ЕЁ!       И он выбежал. Практически выскочил из-за укрытия. Этот крошечный хрупкий защитник бросился на мужчину, который был больше и страшнее любого чудовища из его снов. Он впился в его грязную штанину, бил маленькими кулачками по ногам, кусался, рычал от бессильной ярости.       Наступила тишина. На миг. Клиент, ошеломлённый этой нелепой помехой, замер. Потом его лицо обезобразила новая гримаса - уже не злоба, а раздражённое садистское презрение.       - Это твой щенок? - прошипел он, отшвырнув женщину, и та ударилась головой о камень, затихнув. Всё внимание «мужчины» теперь было приковано к ребёнку.       Что произошло дальше, взрослый Абдул помнил лишь обрывками, словно это был не его собственный ужас, а плохой сон, увиденный сквозь мутное стекло. Резкая боль в боку от пинка. Грубые руки, схватившие его за шиворот и швырнувшие на землю так, что мир на миг потемнел. А потом… потом лицо. Лицо мужчины, нависшее над ним, искажённое каким-то странным удовольствием. Запах перегара и пота. И осознание, леденящее и абсолютное, что этот «человек» сильнее. Что он может сделать с ним всё, что захочет.       Вдруг раздался резкий, пронзительный крик. Не крик боли, а крик ярости, отчаяния и материнской силы, разрывающей оковы страха и боли. Это был звук, от которого кровь застыла в жилах даже у этого подонка.       Клиент обернулся, отвлекаясь. Мать встала. Она стояла, пошатываясь, с окровавленным виском, но в её руке, сжатой в кулак, блеснул осколок стекла - обломок разбитой бутылки, валявшейся в углу переулка. В её глазах не было ни страха, ни мольбы. Только чистая, первобытная решимость мстить.       - Тронешь его - умрёшь, - прошипела она, и её голос, тихий и хриплый, звучал как обещание.       Мгновение длилось вечность. Клиент, оторопев от этого внезапного превращения женщины из затравленной жертвы в разъяренную фурию, на миг выпустил Абдула из рук. Мальчик грузно шлепнулся в грязь, задыхаясь от рыданий и ужаса.       А потом всё завертелось с нечеловеческой, кошмарной скоростью.       Клиент, опьяненный злобой и чувством оскорбленного превосходства, с рыком бросился на женщину. Это был не расчетливый удар, а слепой порыв. Он был тяжел, медлителен от выпитого, но яростен. Она же, легкая как тень, метнулась вперед навстречу ему. Казалось, женщина не пыталась увернуться - она бросалась под удар, чтобы вонзить свой жалкий осколок.       Но пьяная ярость оказалась сильнее материнской решимости. Его кулак, грубый и тяжелый, с размаху ударил её по руке. Раздался сухой щелчок, похожий на хруст ветки. Осколок бутылки выскользнул из ослабевших пальцев и беспомощно сверкнул под луной.       Она вскрикнула - коротко, не от боли в руке, а от отчаяния. Отчаяния обезоруженного защитника. В этот миг «мужчина», потеряв равновесие от собственного удара, навалился на нее всей тушей. И они вместе рухнули на скользкую, вонючую землю.       Абдул, оглушенный падением, с трудом поднял голову. Перед его глазами, залитыми слезами и грязью, разворачивалась немая, страшная сцена. Мальчик видел, как огромная спина «мужчины», темный силуэт на фоне бледной стены, пригвоздил к земле знакомую хрупкую фигуру в изодранном платье. Заметил, как по грязи рядом с её боком медленно, почти лениво поползла темная маслянистая лужица, сливаясь с ночными тенями. А затем клиент, тяжело дыша, поднялся на ноги, отряхиваясь. «Мужчина» потянулся за своим кошельком, чтобы швырнуть пару монет в грязь - плата за испорченное удовольствие. В этот миг он не смотрел ни на мальчика, ни на его мать. Они его уже не интересовали.       Монеты, жалко звякнув, упали рядом с неподвижной рукой. И тут взгляд клиента, скользнувший по темнеющей лужице, вдруг остекленел от иного понимания. Не раскаяния - нет. От внезапной ясности последствий. Тень, которую он отбросил на стену, вдруг показалась ему слишком большой и зловещей.       Он резко выпрямился, отпрянул назад, как от огня, и, бормоча под нос что-то невнятное, заковылял прочь из переулка. Его шаги сначала были быстрыми, почти бегущими, потом замедлились, заглохли за поворотом. Наступила тишина. Такая густая и мертвая, что даже далекий лай собак и крик ночной птицы казались призрачными, приходящими из другого мира.       Женщина еле как поднялась и на шатающихся ногах, придерживая рукой истекающую кровью дыру в животе, подошла к сыну. Она помогла ему встать на ноги, осмотрела его. Он был в полном порядке - лишь несколько синяков проступило на коже. Её руки, холодные и липкие от крови обхватили лицо ребёнка. Мама попыталась улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли.       - Всё... хорошо, солнышко. Всё... кончилось.       Голос женщины был едва слышным шепотом, прерывающимся клокотанием в груди. Она попыталась прижать его к себе, но сил не хватило. Колени подогнулись, и женщина медленно осела на грязные камни, прислонившись к стене. Абдул прилип к ней, дрожа всем телом, не понимая, почему она такая холодная, почему мокрая, почему не встаёт.       - Мама? Мама, вставай. Пойдём домой.       - Сейчас, родной... сейчас... - её дыхание стало поверхностным, частым. Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых уже не было боли, только бесконечная нежность и отчаянная попытка запомнить каждую черту его лица. - Ты должен... быть сильным. Ты... мой защитник. Помнишь?       Он закивал, захлёбываясь слезами, не в силах вымолвить ни слова.       - Солнышко… Мама немного устала… Давай я немного посижу тут, а ты иди домой. Я скоро тебя догоню.       Она сказала это так, будто предлагала ему сбегать за хлебом. Но в её глазах, теряющих фокус, стояло другое: прощание. Мама знала. И пыталась его обмануть в последний раз, чтобы уберечь от самого страшного зрелища.       Абдул не хотел уходить.       - Я не оставлю тебя здесь! Я не хочу, чтобы ты ушла как папа! - закричал он.       Мальчик вцепился в её платье, но женщина слабо оттолкнула его ладонь. Мать медленно подняла руку. Пальцы, привыкшие к боли, теперь двигались с нежностью, которой в них не было давно. Она стёрла слёзы с его щёк, оставив на лице ребёнка влажные дорожки, смешанные с уличной грязью.       - Слушай меня, солнышко, - голос её был тих, как шелест прошлогодней листвы, но в нём зазвучала та самая давно забытая мелодия - мелодия бесконечной любви. Первая за долгие месяцы настоящая, пусть и натянутая улыбка тронула потрескавшиеся губы. - У нас в доме… на самой верхней полке… за глиняным кувшином… лежит свёрток. Всё, что я смогла отложить. Возьми. И беги отсюда. Ты должен жить. Жить так громко, так ярко, как мы с твоим отцом только мечтали. Твоё счастье - это теперь и наше счастье. Мы будем смотреть на тебя оттуда… и светиться от гордости.       - Мама, нет! - в нем заглохли рыдания, остался только чистый детский ужас перед разлукой. - Я никуда не поеду! Только с тобой! Мы найдём папу, мы всё исправим! Ты же сама говорила - он где-то там, он просто заблудился! Я хочу, чтобы мы были вместе! Все трое!       - Мы вместе, родной. - она дышала прерывисто, но улыбка не гасла. Рука, только что ласкавшая его лицо, тяжело опустилась, коснулась холодных камней. - Мы уже вместе. Потому что ты - это и есть мы оба. Вся наша любовь… вся наша надежда… она теперь в тебе. - женщина с трудом перевела дух, и в глазах уставших и мудрых вспыхнула мука. - Прости меня… прости, что я такая эгоистка. Мне так хочется задержаться… увидеть, как ты станешь высоким и сильным, как вокруг тебя соберутся верные друзья, как ты однажды встретишь её… ту самую, что заставит твоё сердце биться чаще. Прости… что я заставляю тебя повзрослеть сегодня. Прости… что наша сказка закончилась так рано.       - Мама, не надо извиняться, - прошептал Абдул, уткнувшись лицом в грубую, пропахшую пылью и кровью ткань её юбки. - Просто останься. Всё будет хорошо, я обещаю.       Но женщина больше ничего не ответила. Тихий, прерывистый звук её дыхания - тот самый, что сопровождал его детские ночи - споткнулся, замер и растаял в утреннем воздухе. Он прильнул ухом к груди женщины, вслушиваясь, пытаясь поймать знакомый ритм. Стукнуло раз, другой… и на третьем ударе сердце остановилось, оставив после себя не тишину, а оглушительный, всепоглощающий гул пустоты.       В этот миг в нём что-то сломалось. Страх вырвался наружу, перекрыв всё - горе, боль, понимание. Детский разум отказался принять невозможное. Это просто сон. Ужасный сон. Нужно позвать на помощь, и всё исправится.       Со всех ног, спотыкаясь и падая, он бросился прочь из переулка на главную улицу. Его крик, пронзительный и сиплый, разрывал утро: «Помогите! Моя мама! Помогите!». Он хватал за полы прохожих, тыкал пальцем в сторону тёмного провала между домами, из которого только что выбежал. Люди останавливались, смотрели на этого перепачканного, истеричного ребёнка с дикими глазами. Кто-то качал головой и отходил, кто-то брезгливо отстранялся. Одна женщина, торговка, попыталась его успокоить, сунула в руку лепёшку, но мальчик выронил её, продолжая кричать, тыча пальцем в ту сторону, откуда прибежал.       Как вдруг по велению судьбы, а может, по простой случайности, Абдул врезался лбом прямо в ногу рослого мужчины. Ребёнок пошатнулся и чуть не упал, но его вовремя подхватил этот самый прохожий, не дав маленькому хрупкому телу встретиться с землёй.       - Опа! - над головой Абдула прозвучал голос. Не просто весёлый - он был сочным, бархатным, звучащим словно из другой солнечной и безопасной реальности, где не было тёмных переулков и запаха крови. - Это ещё что за пресноводный моллюск? Так по улицам носиться - верный путь под телегу угодить или в сточную канаву, - продолжил незнакомец, не отпуская его плеча. - Что случилось-то, а?       Мальчик поднял голову. Перед ним был не просто мужчина - он казался гигантом. Широкоплечий, в потёртом до блеска на сгибах морском кафтане. На лице его играла не насмешливая, а скорее озадаченно-добрая ухмылка, а в зелёных светлых глазах, обветренных морскими солёными ветрами, светилось живое, неподдельное любопытство.       Но даже в своем отчаянии Абдул разглядел детали, которые кричали громче любых слов. Вместо обычной руки - из-под обшлага кафтана выглядывал массивный крюк, тускло поблескивавший в утреннем свете. На голове красовалась не просто шляпа, а целое сооружение из потертого бархата, увенчанное перьями такой вызывающей пестроты, что они, казалось, смеялись над серостью всего вокруг. И главное - прямо у бедра в дорогой потрескавшейся кобуре покоилась рукоять шпаги.       Пират. Конечно, пират! В рассказах, которые он краем уха слышал в порту, эти люди были страшными, но… у них ведь всегда на кораблях есть свой лекарь! Чудак с банками и травами, который вправляет вывихи и шьет раны даже в самый сильный шторм! Если кто и сможет сейчас помочь, так это он!       Эта мысль, жаркая и спасительная, разбила плотину внутри. Слезы, только что высохшие от бега, хлынули с новой силой, накрывая глаза горячей соленой пеленой. Он попытался что-то сказать, объяснить, но из горла вырывались только бессвязные всхлипы и слова, тонущие в истерике.       Пират сначала лишь моргнул, его добродушно-озадаченное выражение лица сменилось растерянностью. Он чуть наклонился, пытаясь разобрать поток детского лепета, но безуспешно. Потом его лицо осветила догадка, смешанная с легкой паникой. Мужчина, повидавший виды морской волк, привыкший к крикам боёв и рёву шторма, оказался совершенно беззащитен перед этим разрывающим душу плачем.       - А-а-а! Ну всё, тихо, горластый! - вдруг рявкнул пират, но не на мальчика, а скорее в пространство, и для верности в шутовском отчаянии закрыл глаза и заткнул ухо здоровой рукой, изобразив комическую гримасу. - Заткни свой фонтан, а то уши свернёт! Ничего не слышу! Ни-че-го! Ты там про призраков говоришь или про сокровища? Давай-ка успокойся и повтори помедленнее!       Мальчик резко умолк, широко раскрыв глаза. Внезапный рёв, громовой и раскатистый, не просто перекрыл его плач - он, казалось, на мгновение сотряс сам воздух. Голос, привыкший оглушать палубу в бурю, в тишине утренней улицы, прозвучал как пушечный залп.       Ближайшие прохожие вздрогнули, невольно прикрыв уши ладонями. Женщина с корзиной яблок испуганно обернулась. Из окна второго этажа высунулось чьё-то недовольное лицо. Остальные просто застыли в недоумении, наблюдая сцену, достойную ярмарочного балагана: здоровенный, видавший виды мужчина с крюком вместо руки, корчащий гримасы и орущий что есть мочи на тщедушного заплаканного мальчишку.       Пират, наконец, замолчал, тяжело дыша, будто только что поднял якорь. Он потёр пальцами другое ухо, на его лице мелькнула тень растерянности, быстро сменяемая привычной бравадой.       - Чёртов гром! - выдохнул мужчина. - Совсем отвык от детского плача. На корабле либо шторм воет, либо пушки грохочут. А этот… этот визг прямо в душу впивается, как ракушка под ноготь. Ну что, штормить перестало? - спросил он уже гораздо тише, и в его обветренных глазах затеплился неожиданный огонёк искренней заботы. - Может теперь объяснить, какой шторм тебя на берег выбросил? А то народ вокруг на нас как на представление глазеет.       Ребёнок только всхлипнул в ответ. Слова казались ему непозволительной роскошью. Вместо объяснений он вцепился в грубую ткань пиратских штанов и изо всех сил потянул в сторону переулка. Каждое мгновение промедления отдаляло спасение матери, делало его невозможным.       - Эй, мелкий засранец! - взвыл пират, пытаясь придержать ткань. Его крюк беспомощно повис в воздухе - им ребёнка не отцепишь, не поранив. - Да отпусти! Это же не канат для шкотов! Ты мне единственные приличные портки растянешь!       Но чем сильнее мужчина пытался отлепить от себя маленькие, но цепкие пальцы, тем отчаяннее Абдул впивался в ткань, превращаясь в живой, плачущий груз. В этот момент из двери таверны, хмурый и невыспавшийся, вышел ещё один пират. Он был чуть ниже, с лицом, будто высеченным из мореного дуба. Увидев своего товарища, корчащегося в попытках отделаться от ребёнка, он замер, медленно подняв бровь.       - Цезарь, - жалобно, почти визгливо позвал первый пират, безнадежно дёргая штанину. - Помоги! Эта… эта морская личинка пытается украсть мои портки!       Мужчина по имени Цезарь тяжело, как бык перед грозой, вздохнул. Нынешняя береговая прогулка его спутника, капитана «Платиновой звезды» (которого он в тайне прозвал «Кривой-косой» - не из-за глаза, как это обычно бывает, а из-за невезения), обещал стать легендой. Сначала тот попытался покормить лошадь яблоком, и та его покусала. Потом умудрился спровоцировать на драку дерево. А теперь - битва со штанами в главной роли и ребёнком-диверсантом. На море этот человек был грозой, живой легендой, чей крюк и хитроумие внушали ужас. Но стоило его сапогу ступить на твердую землю, как из капитана будто вытряхивало всю практическую смекалку, оставляя лишь безрассудную отвагу и поразительный талант попадать в идиотские ситуации.       - Джозеф… - Цезарь провёл ладонью по лицу, и в этом жесте читалась вся тысячелетняя усталость. - Тебя что, на берегу совсем никак одного оставлять нельзя? Как ребёнок малый… Каждый раз - цирк. То с лошадью споришь, то с деревом сражаешься, а теперь и вовсе дети к штанам липнут.       - Ну не я же его к себе приклеил! - возмущённо вспыхнул Джозеф. Он насупил свои густые тёмные брови, пытаясь сохранить капитанское достоинство перед лицом абсурда. - Он сам прицепился, как репей!       - Ага, и специально, наверное, на твою ногу набежал, - пират поднял глаза к небу, будто ища там ответа. - И шляпу с перьями, как маяк, ты тоже для него не надевал? Видимость - полторы мили. Притягиваешь ты проблемы...       - Это не проблемы, это… приключения! - парировал капитан, но в его голосе уже прокрадывалась знакомая нота - смесь обиды и досады. - И вообще, хватит меня отчитывать! Я же капитан, чёрт возьми!       - Да-да… - вздохнул Цезарь с окончательным разочарованием. - Arrivederci, capitano. Разбирайся со своими «приключениями» сам. Встретимся на корабле, если, конечно, тебя к тому времени не уволочёт в свои норы этот ребёнок, или ты не проиграешь свои штаны в кости первому встречному.       Он резко развернулся, намереваясь раствориться в утренней толпе.       - Нет, подожди! - в голосе Джозефа вдруг прозвучала неподдельная, почти паническая нотка. Вся его бравада мгновенно испарилась, оставив лишь осознание, что он вот-вот останется один на один с непонятной береговой драмой. - Цезарь! Ты же не бросишь… Ты… морской волк! Мы же… напарники!       Но товарищ лишь отмахнулся, не оборачиваясь, и шаг его стал только решительнее. Джозеф Джостар, капитан, гроза морей, беспомощно проводил взглядом спину своего друга, а потом обречённо посмотрел на мальчика, всё ещё вцепившегося в его штанину мёртвой хваткой.       - Дяденька-пират… - начал малыш, заикаясь от пролитых слёз. - Пожалуйста… Помогите мне… Моя мама… Ей сейчас очень плохо.       Доверия к мальчишке у Джозефа не было ни на грош. Его жизненный путь был усеян такими вот приманками - трогательными детьми с мокрыми глазами, «случайно» оброненными кошельками, женщинами, рыдающими в темных переулках. Каждая подобная история в девяти случаях из десяти заканчивалась не спасением, а ударом по затылку и пустым карманом. Прибрежные крысы оттачивали это ремесло до искусства, и пиратский инстинкт кричал ему: «Опасайся!».       Но сейчас, глядя в эти глаза - огромные, потемневшие от ужаса, в которых застыла не актерская печаль, а настоящая паника - ему отчаянно хотелось верить. Верить, что за углом ждёт не засада, а чья-то настоящая беда. Может, это была усталость от вечного цинизма, а может, отцовский инстинкт, который ещё не притупиться, ведь его собственной дочери не так давно исполнилось двенадцать лет.        - «Чёрт с ним!» - подумал он. - «Если это ловушка - тем хуже для крыс!»       Правая рука пирата привычным движением легла на рукоять шпаги у бедра. Под рукой мужчины был не просто клинок - это был его старый друг, его фламберг. Волнообразное лезвие, изогнутое как змеиный хребет, которое не просто кололо, а рвало плоть, цеплялось за кости и наводило ужас одним своим видом.       - «Надёжнее, чем сбежавший Цезарь», - мысленно фыркнул Джозеф, всё ещё обижаясь на гнусное предательство товарища. - «Я-то его не бросил, когда того чуть огромный валун не придавил! Друг ещё называется!»       Ну да ладно! С этим он разберётся на корабле. А сейчас перед ним был этот мальчишка с его заплаканными глазами.       Пиратский кодекс, та самая сомнительная хартия, которую мужчина в душе презирал, но внешне чтил, запрещал убийство на суше без крайней нужды. Однако «крайняя нужда» - понятие растяжимое. А пока что, даже не обнажая клинок, Джозеф чувствовал его холодную, успокаивающую тяжесть. С ним он мог позволить себе минутную слабость - веру в детские слёзы. Если придётся, пират ограничится кулаками и стальным крюком. Но ощущение, что у него на бедре не просто железо, а почти что магическая гарантия выживания, делало его шаг увереннее.       - Ладно, веди, - буркнул он мальчику, на ходу скинув с плеча потёртый кафтан, чтобы ничто не сковывало движений. - Но смотри у меня. Если там меня ждёт твой «больной дядя» с дубиной, я тебе так уши надеру, что ты ими как парусами хлопать сможешь. Понял?       Абдул кивнул, утирая сопли, слёзы и слюни с лица. Мужчина протянул мальчику свой крюк - не как опору, а скорее как якорь, за который тот мог уцепиться. Здоровую, сильную руку пират оставил свободной, пальцы невольно сжимаясь в привычной готовности выхватить клинок. И они двинулись вглубь переулка, запах сырости и гнили сгущался с каждым шагом.       Искра недоверия, холодная и острая, погасла в глазах Джозефа в тот самый миг, когда взгляд упал на распластанную в грязи фигуру. Это не было постановкой. Такую сцену не смог бы сыграть никто. Липкая тёмная лужа, застывшая под телом, неестественный изгиб руки, бледное, почти прозрачное в утреннем полумраке лицо.       Джозеф тут же бросился вперёд, забыв про осторожность. Он грузно опустился на колени в холодную жижу, не обращая внимания на грязь. Здоровой рукой мужчина грубо, но быстро схватил запястье женщины, прижав пальцы к коже, уже теряющей упругость и тепло, ища хоть малейшую трепетную пульсацию жизни. Ничего. Не теряя надежды, пират приложил ладонь к её губам, надеясь уловить слабое дыхание. Только тишина, которая была гуще морской перед штормом.       Осознав безнадёжность ситуации, он со вздохом провёл рукой по лицу, и в его глазах, обычно полных озорства, промелькнуло сожаление. Капитан взглянул на Абдула, застывшего в нескольких шагах. Когда его голос разрезал пространство, мужчина звучал непривычно тихо и серьёзно, без балагурства. Он кивнул на ужасную колющую рану на животе женщины, уже переставшую обильно кровоточить.       - Малой, - сказал он, и это слово прозвучало не как обращение к ребёнку, а как призыв к свидетелю. - Что здесь случилось? Говори.       Мальчик заговорил сбивчиво, захлёбываясь рыданиями и ужасом, но упрямо, слово за словом, выкладывал свою страшную исповедь. Он рассказал всё про сегодняшнюю ночь: как он пошёл следом, как увидел невыносимое, как бросился на того мужчину, как мать встала между ними с осколком бутылки... и как потом она упала.       Джозеф слушал, не перебивая. Он сидел на корточках, его лицо, обычно такое подвижное и выразительное, стало каменной маской. Лишь резкая складка у рта и чуть суженные глаза выдавали бурю внутри. История, рассказанная этим дрожащим детским голосом, была страшнее любой басни о морских чудовищах. Его поразила не жестокость - её он видел сполна. Его потрясла несгибаемость. Этот крохотный парнишка, с сердцем, разорванным пополам, не просто не растерялся - он сражался, как отчаянный юнга в самой гуще абордажа. Он бежал, отказывался сдаваться, цеплялся за соломенную надежду в виде первого попавшегося взрослого - то есть Джозефа. Героизм отчаяния чистый и яростный, как удар штормового ветра.       Когда рассказ оборвался, в переулке повисла давящая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами мальчика. Джозеф вздохнул и поднялся на ноги. Он смотрел не на ребёнка, а куда-то в пространство над его головой, будто ища там ответы.       - У тебя есть кто? - спросил пират наконец. - К кому можно приткнуться? Родня какая? Хоть троюродная тётка?       Абдул только шмыгнул носом и безнадёжно покачал головой. В этом жесте была не детская грусть, а взрослая, окончательная пустота. Мальчик был островом, и море, отрезавшее его от материка, теперь называлось одиночеством.       Мужчина застыл, словно часовой на вахте. Он чесал свой подбородок боком крюка так задумчиво, будто пытался выскрести из него решение. Вздыхал тяжело, с присвистом, оглядывал грязные стены переулка, потом снова смотрел на мальчика - этого осиротевшего птенца, выпавшего из гнезда прямо в ад. В голове у Джозефа Джостара, обычно не обременённой долгими раздумьями, кипела буря. Отдать в приют? Тюрьма для невинных. Оставить на улице? Смертный приговор. Просто дать денег и уйти? То же самое, что бросить за борт в открытом море.       И тут его озарило. Мысль ударила, как яркая вспышка молнии в кромешной тьме. Простая, гениальная и совершенно в его духе. Если ребёнку некуда идти - значит, он может идти с ним. Море, в конце концов, не спрашивало о прошлом. На палубе ценились крепкие руки и верное сердце, а возраст… возраст был поправим.       Лицо капитана медленно осветила широкая, немного глуповатая, но искренняя улыбка. Он снова присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Абдулом.       - Эй, а не хочешь… сменить флаг? Пойти со мной? - сказал Джозеф, внутренне надеясь, что мальчишка согласится. Хотя, даже если бы он отказался, мужчина всё равно утащил бы его с собой. Не оставлять же маленького ребёнка здесь, да ещё и совсем одного.       Абдул смотрел на него красными, опухшими от слёз глазами, полными немого непонимания. Мальчик едва ли мог осознать предложение - его мир только что рухнул.       - Что? - прошептал он. - Но зачем вам я?       - Зачем? - Джозеф фыркнул и легонько ткнул его здоровой ладонью в плечо, не как взрослый ребёнка, а как старший товарищ младшего. - Да чтобы ты тут не околачивался, бандит! На моём корабле тебе будет в разы лучше. Еды - хоть объешься, пока не лопнешь. Каши, галет, солонины… а на стоянках - свежая рыба и фрукты, какие в твоих снах не снились! И одеяла… - он сделал многозначительную паузу. - … не какие-то тряпки, а настоящие, плотные, из овечьей шерсти. Обвернёшься - и хоть в Арктику плыви, тепло будет.       Капитан «Платиновой звезды» видел, как в потухших глазах мальчика мелькнула слабая искорка - не надежды, но хотя бы любопытства к этой невероятной картине.       - А ещё, - продолжал Джозеф, понизив голос до конспиративного шёпота. - у меня на берегу есть свой экипаж. Жена Сьюзи и дочка Холли. Они точно не оставят такого храбреца. Будут тебе и мамкой, и сестрёнкой. Команда тоже своя - ребята суровые, но честные. Нового юнгу всегда рады видеть. Ну, кроме одного ворчуна Цезаря… - Джозеф махнул рукой. - Но на него не смотри. Он на всех так косо смотрит, будто каждый ему должен пару золотых. У него просто характер такой кислый, как неспелый лимон.       Джозеф замолчал, давая словам улечься. Он предлагал не просто кров и еду. Он предлагал новую жизнь. Семью, пусть и странную, шумную и пахнущую морем, но семью.       - Х-хорошо, - прошептал Абдул, и это слово было таким тихим, что его едва не заглушил шум города за стенами переулка.       - Что-что? - с преувеличенным негодованием воскликнул мужчина, подскакивая на ноги так резко, что его металлический крюк брякнул. - Я оглох от твоего шёпота! Встань прямо как мачта и скажи так, чтобы чайки в порту услышали! Капитан приказывает!       Мальчик выпрямил спину. Что-то в этом грубом, но ободряющем тоне заставило его собрать остатки сил. Он сделал глубокий вдох, вдохнув вместе с воздухом странную смесь грязи, морской соли, которой пропахла одежда моряка, и едва уловимой надежды.       - Я ПОЙДУ С ВАМИ! - выкрикнул он, сжимая кулачки. - И… И ПОЗНАКОМЛЮСЬ С ВАШЕЙ ДОЧКОЙ И ЖЕНОЙ!       В его памяти засела лишь эта одна, самая яркая и тёплая деталь из потока пиратских обещаний.       Джозеф откинул голову и разразился таким раскатистым хохотом, что, казалось, задрожали стены. Потом он внезапно сделал серьёзное лицо и погрозил мальчику пальцем прямо перед носом, хотя в его глазах плясали искорки.       - Ах ты, хитрый слизняк! Так ты, значит, не на службу, а на смотрины записываешься?! Так я знал! Пресноводный моллюск, а уже такой план задумал! Нет уж, голубчик, мою Холли я так просто в руки не отдам! Придётся тебе сначала дослужиться до моего уровня, а потом уж я подумаю!       И тут случилось невероятное. После всего ужаса, после слёз и отчаяния из груди Абдула вырвался звук. Сначала неуверенный, сдавленный, а потом - чистый, звонкий, почти истерический смех. Смех облегчения, смех от того, что этот огромный, страшный пират с крюком ругался, как забавный сказочный великан.       - Дяденька, - выдохнул мальчик, вытирая новые, но уже совсем другие слёзы. - вы так… смешно ругаетесь!       Капитан смотрел на смеющегося ребёнка, и его собственное притворно-суровое лицо расплылось в широкой, неподдельно счастливой ухмылке. В этом смехе, прозвучавшем среди смерти, он услышал самое ценное - упрямую победу жизни.       Джозеф выпрямился во весь свой немалый рост, затем торжественно, с преувеличенной важностью вытянул перед собой свою здоровую, исчерченную шрамами и мозолями ладонь. В этом жесте не было ни жалости, ни снисхождения - только уважение.       - Джозеф Джостар, - произнес он ясно и твердо. - Капитан «Платиновой звезды». Рад знакомству.       Мальчик посмотрел на протянутую руку, огромную и грубую, потом на свое маленькое грязное запястье. Он медленно поднял ладонь и положил её на кожу капитана. Рукопожатие было сильным – скорее, Джозеф просто осторожно сомкнул свои пальцы вокруг детской кисти, как будто принимая на хранение хрупкий и ценный груз.       - Мухаммед Абдул, - так же четко и серьезно ответил ребёнок. - Но мама… мама всегда звала меня просто Абдул.       - Абдул, - с гордостью повторил Джозеф. - Добро пожаловать в команду.       Он широко, по-отцовски улыбнулся и, не отпуская руки мальчика, мягко, но настойчиво потянул его подальше от темного пятна на камнях, от того места, где закончилось его детство.       С этого мига течение жизни маленького заплаканного мальчика круто переменилось, будто сильный морской ветер наполнил паруса неподвижной лодки. Джозеф Джостар растил Абдула не как подопечного, не как юнгу - а как сына. Он учил его не только вязать узлы и читать карты, но и смеяться до слёз над нелепыми историями, держать слово и быть опорой для слабых. Бывали моменты, тихие и сокровенные, в капитанской каюте при тусклом свете фонаря, когда Абдул, сам того не замечая, ронял:       - Спасибо, отец… - и тут же спохватившись, краснел. Но Джозеф на это лишь хмыкал и хлопал парня по плечу, а в его глазах теплело что-то глубокое и молчаливое.       Команда «Платиновой звезды», эта пестрая семья изгоев и мечтателей, приняла паренька безоговорочно. Его трудолюбие и острый ум быстро завоевали уважение, а тихая, не по-детски серьёзная преданность капитану - доверие. А уж в семье Джозефа на берегу - у доброй Сьюзи и озорной Холли - он и вовсе стал своим, потерянным и найденным сыном и братом, а затем и дядюшкой, когда на свет появился Джотаро. Правда, нынешний капитан никогда не называл его так, но всё же уважал как близкого родственника и хорошего товарища.       Абдул сдержал своё слово, данное в тот самый первый день на палубе, когда солёный ветер впервые обнял его, смывая с лица следы переулка. Стоя у фок-мачты, глядя на бескрайний свободный горизонт, он шептал в шелест парусов и крики чаек: «Я буду счастлив. За вас. И за себя». И это была не просто детская клятва. Это был его личный курс, новый флаг, поднятый над руинами старой жизни. И он шёл по нему с новым отцом у штурвала и с целым морем возможностей впереди.       - Абдул? - голос Джозефа, грубый и негромкий, разрезал тишину воспоминаний, словно нож. - Ты как думаешь, эта она?       Он кивнул на здание впереди. Над низкой дубовой дверью висела вывеска, которая действительно кричала о своём присутствии. Слово «Bastet» было выжжено на тёмном дереве крупными, почти вызывающими буквами, а затем раскрашено яркой ядовито-бирюзовой краской, которая казалась инородным пятном на выцветших фасадах улицы. Стиль был чуждым - не валенсийским и не даже испанским. Он напоминал то ли египетские иероглифы, стилизованные под европейский вкус, то ли выдумку какого-то пьяного художника, наслушавшегося сказок о восточных странах.       - Думаю, что да, - кивнул Абдул, но его глаза, привыкшие замечать то, что скрыто, сузились. - Именно такая, как та старуха и описывала. Невозможно пройти мимо.       - Что ж, тогда вперёд, - Джозеф уже сделал шаг, движимый нетерпением.       - Подождите, мистер Джостар.       Тяжёлая знакомая рука легла старпому на плечо, останавливая. Абдул не смотрел на дверь - его взгляд скользил по пустынной в этот час улице, по зарешеченным окнам соседних домов, по тёмному проходу в переулок слева.       - Вам не кажется, что от всего этого… пахнет приманкой? - голос пирата был низким, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель. - Особенно в свете последних событий. Слишком много странностей.       Мысль, пустившая корни, заставила Абдула на мгновение замереть. Он видел логику, холодную и четкую, как контур клинка на солнце. Но Джозеф лишь тяжело вздохнул, потер здоровой ладонью бороду и махнул рукой, будто отгонял надоедливую муху.       - А даже если и ловушка? - проворчал он, уже зашагав к зловеще яркой двери. - Чёрт с ней! С сухопутными крысами не впервые танцуем. Или ты… - старпом обернулся, и на его лице появилась знакомая безрассудно-озорная ухмылка. - Неужто названный сын старпома «Платиновой звезды» струхнул? Забыл, как пахнет настоящая переделка?       - Не то, чтобы струхнул, - Абдул покачал головой. Его лицо оставалось серьёзной маской, но в глазах мелькнула тень усталой снисходительности к этой вечной браваде. - Просто… слишком аккуратно всё складывается. Как картинка, которую кто-то уже собрал за нас.       - И я про то же! - неожиданно согласился Джозеф, уже взявшись за массивную, кованную в виде кошачьей головы дверную ручку. Голос пират понизился, став вдруг деловым и сосредоточенным. - Значит, будем играть в их игру. Но по нашим правилам. Глаза - в кучу, уши - на макушке. Ты смотри за спиной, я - за тем, что впереди. Как в старые добрые.       Он толкнул дверь, и она бесшумно подалась внутрь, выпуская на улицу волну тёплого, густого воздуха, пахнущего дешёвым вином, дымом и чем-то ещё - сладковатым, пряным, чуждым.       Несмотря на кричащую вывеску, внутренность «Bastet» оказалась разочаровывающе заурядной. Захламленные столики, потертые скамьи, липкий от пролитых напитков пол - классическая унылая картина портового кабака. Джозеф, ожидавший увидеть хоть какую-то экзотику, фыркнул с нескрываемым разочарованием.       - И ради этого мы осторожничали? - пробормотал он. - Обычная дыра.       Но его взгляд, скользнув по залу, наткнулся на единственное, что здесь не было обычным. У барной стойки, словно драгоценный камень в оправе из грязи, сидела женщина. Она не просто сидела - она восседала на высоком стуле, изящно выгнув спину, демонстрируя длинную линию ноги, обутую в дорогую туфлю, украшенную кружевом и металлом. Её волосы, длинные и белые как снег, были уложены с небрежной элегантностью, открывая тонкую шею и серьги из яркого золота, отливавшие при каждом движении.       Джозеф не сразу узнал в этой ослепительной картине свою давнюю знакомую. Прошло слишком много лет. Память хранила образ уставшей, но хитроумной девицы из борделя, а не эту... белую пантеру в человеческом обличье.       Она приковывала взгляды. Мужики, хмуро жующие свой утренний паек, украдкой бросали на неё взгляды, полные смеси желания, робости и инстинктивного понимания, что она им не по карману. Да, её платье - из темно-красного, почти черного бархата - было откровенным: глубокий вырез спереди, не прикрывающий стройные ноги, плотно обтягивающий талию силуэт, приподнятая красивая грудь. Но это был не дешевый вызов уличной девки. Каждый шов, каждая складка ткани кричали о деньгах и вкусе. На её пальцах, обвивавших бокал, сверкали не безделушки, а настоящие камни - яркие, как её глаза, и наверняка столь же холодные. Она была не из полусвета. Она была из того редкого слоя, где порок и власть сливались воедино, создавая нечто опасное и неотразимое.       Девушка уже который час сидела в одной и той же позе, словно изваяние, оживающие лишь в ленивом движении кисти. Её длинные пальцы медленно вращали ножку бокала, заставляя рубиновую жидкость внутри лениво бродить по стенкам, ловить редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь замутнённое окно, и дробить их на кроваво-алые блики.       Вино. Она его не любила. Слишком кислое, слишком терпкое послевкусие, слишком откровенный запах, выдающий намерения. В её прежней жизни предпочтение отдавалось сладким ликёрам или игристому - напиткам-маскам. Но теперь… теперь этот лёгкий, вяжущий привкус казался ей честным. Он не пытался обмануть. Он был таким, какой есть - горьковатым, отрезвляющим, одиноким. Как и она.       Таверна «Bastet» была выбрана не из-за атмосферы или качества напитков. Она была ближе всего к её дому. Вернее, к тому, что ещё недавно было её домом - роскошным будуаром в «Patio Floreciente». Теперь это было просто помещение, которое скоро потеряет былую роскошь.       Конечно, она могла бы щелчком пальцев вызвать к себе какого-нибудь молодого повесу из числа бывших поклонников. Приказать принести бутыль самого выдержанного, самого дорогого амбре, что пылится в погребах местной знати. Распить его в полумраке своей квартирки под сладкие речи и жадные взгляды. Но желания не было. Совсем. Даже тени былого азарта, того сладкого ощущения власти над вожделеющим мужчиной.       Одиночество, которое она когда-то боялась пуще чумы, стало теперь её единственным спутником. И, как ни странно, другом. Оно не требовало ничего, не лгало, не предавало. Оно просто было - тихое, тяжёлое, но честное. Как это вино в её бокале.       - Доброго вам… утра или уже дня? - Джозеф грузно опустился на стул рядом с девушкой, даже не взглянув на неё, и постучал костяшками пальцев по стойке. - Эй, добрый человек! Налей-ка чего покрепче. Чтобы от пыли с дороги прочистило.       Бармен, угрюмый тип с тряпкой через плечо, лишь кивнул, уже протягивая руку к полке с крепким алкоголем.       - Налейте ему воды, - раздался спокойный, низкий голос. Абдул занял позицию, словно создавая живой щит между Джозефом и остальным залом, его спина была идеально прямой. - И стакан потеплее.       Старпом медленно, с преувеличенным драматизмом повернул голову к своему товарищу. Его брови поползли к волосам.       - Ты… ты только что публично и при свидетелях оскорбил мою честь? Вода? Я требую возмещения ущерба! Или хотя бы рома для утоления обиды!       - Не думаю, что кто-либо, кроме Вас самих, может счесть заботу о здоровье оскорблением, мистер Джостар, - парировал квартирмейстер, и в уголке его рта дрогнула едва уловимая усмешка. - Разве что Ваша больная печень. Она, пожалуй, действительно обидится.       Именно в этот момент, сквозь ленивый гул собственных мыслей и кисловатый аромат вина, Мэрайя уловила звук этих голосов. Не просто слов - интонаций. Грубоватого, вечно насмешливого баса Джозефа и спокойного, незыблемого, как скала, голоса Абдула. Комбинация, которую невозможно было спутать ни с чем.       Её пальцы перестали вращать бокал. Тонкие, накрашенные губы, до этого поджатые в нейтральную линию, дрогнули и растянулись в едва заметную, но самую искреннюю за долгое время улыбку. Из её груди вырвался тихий, почти неслышный смешок - звук, больше похожий на лёгкий выдох облегчения, приправленный щепоткой остроты. Она не обернулась. Но её спина, до этого расслабленно изогнутая, выпрямилась на долю секунды, будто в неё вставили стальной стержень.       Они пришли.       - Джозеф. Абдул. - голос Мэрайи прозвучал тихо, но так чётко, что заглушил гул таверны. Она неторопливо повернула голову, и её улыбка - приветливая, но с лёгким налётом иронии - скользнула сначала по удивлённому лицу Джозефа, затем по невозмутимому Абдула. - Какая неожиданная… и очень своевременная встреча. Рада, что моё послание не пропало. Правда, вы немного задержались. Чуть не опоздали.       - Хватит театра, Мэрайя, - отрезал Джозеф. Он отодвинул поставленный перед ним стакан (в нём, к его неудовольствию, действительно плескалась вода) и упёрся локтями в стойку, всем видом показывая, что терпение его на исходе. - Говори сразу и без прикрас. Что ты знаешь о том самом человеке? Где он?       - ¡Ay dios mío! - Мэрайя приложила изящную руку к груди с преувеличенным драматизмом, но в её глазах искрился знакомый им обоим огонёк - смесь азарта и вызова. - Вот так, по-дружески?! Годы мимо, а ты - как из пушки. Даже комплимент не дождёшься. Обижаете, господа, искренне обижаете.       - Мисс Мэрайя, - вмешался Абдул. Он был спокоен, но в нём звучала стальная нота. - Поверьте, мы ценим ваше время. И своё - тоже. Нынешняя обстановка, к сожалению, не располагает к долгим светским беседам.       Женщина откинула голову и звонко засмеялась, заставляя пару мужчин за соседним столиком обернуться. Потом она вытерла слезинку в уголке глаза и снова посмотрела на них уже без притворства.       - Ах, вы всё такие же предсказуемые и милые, - женщина сделала глоток вина, не сводя с них взгляда. - Но вы же меня знаете. Я не та девица, что разбрасывается информацией просто так. Особенно ценной. У меня свои правила игры. И вы только что нарушили первое: не переходите к делу, если не предложили что-то взамен.       Джозеф тяжело вздохнул. Он знал этот танец. Его рука, будто по давно отрепетированной пьесе, скользнула во внутренний карман кафтана и вытащила оттуда небольшой, но увесистый холщовый мешок. Он гулко бухнул его о стойку, заставив пару монет внутри звякнуть. Не глядя на Мэрайю, старпом порылся в других карманах, достал ещё несколько золотых и с тем же бесстрастным видом положил их сверху. Жест говорил сам за себя: «Вот цена. Говори».       Мэрайя не сдержала новый приступ смеха, на этот раз более искреннего, почти жалостливого.       - О, милые мои … - она покачала головой, и серьги закачались, отбрасывая блики. - Я уже не та девочка, которую можно было купить за горсть звонкой мелочи. В другой ситуации, да, я бы с благодарностью приняла ваш… скромный дар и рассказала бы вам, о чём шепчутся крысы в королевской сокровищнице. Но сегодняшний товар особенный. И цена, иная.       Женщина отпила вина, поставила бокал и обвела их взглядом, полным расчётливого торжества.       - Пока я ждала вас, у меня созрел план. Видите ли, у меня сегодня насыщенная программа в городе. А времена, как вы, наверное, заметили, стали тревожными. Для дам моего ремесла - особенно. Поэтому, - она жестом очертила в воздухе круг. - вы будете моими личными телохранителями. Моими мечами и щитами, пока я не покончу со всеми делами. А уж потом, в благодарность за сохранённую жизнь, я расскажу вам всё, что знаю. И поверьте, я знаю достаточно.        Взгляд Мэрайи, вдруг ставший пронзительно серьёзным, упал на Джозефа.       - И не смотри на меня так, Джозеф Джостар. Я всё прекрасно понимаю. Мне будет чертовски стыдно, если твоя дорогая Холли пострадает из-за моей скрытности. Но в таком случае, - она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, но острее. - виноват будешь ты. Ты сам оценил жизнь своей дочери вот этой жалкой горстью металла.       Палец, украшенный кольцом с тёмным опалом, который переливался как затаённая угроза, резко ткнул в холщовый мешок. Она смотрела прямо в глаза старпома «Платиновой звезды», и в улыбке не было ничего, кроме сардонического вызова.       - Неужели вы откажете даме в столь… щекотливой ситуации? - Она хлопнула глазами - этими огромными, мастерски подведёнными очами, обрамлёнными ресницами, которые могли бы показаться невинными, если бы не ледяной блеск в их глубине. - Una buena acción merece otra.       Фраза повисла в воздухе, отравленная двойным смыслом. Это была не просьба. Это был ультиматум, обёрнутый в шёлк.       Её колкое, точное как выстрел, замечание о цене жизни Холли вонзилось в Джозефа, как заноза под ноготь. Он сидел, окаменев, и чувствовал, как жгучий стыд поднимается от шеи к лицу. Взгляд Абдула, тяжёлый и понимающий, будто бы придавливал его к стулу. Внезапно эти монеты на столе показались не просто малыми. Они выглядели оскорбительными. Жалкой пародией на всё, что значила для Джозефа дочь. Старый пират мысленно видел её улыбку, слышал её смех - и эта картина на фоне холодного блеска золотых кружков вызывала тошноту.       Мужчины переглянулись и одновременно тяжело вздохнули. Мэрайя всегда была виртуозом этого искусства - искусства находить самую уязвимую щель в доспехах и вставлять туда тонкое, отточенное лезвие слова. Она не просто манипулировала - она дирижировала чувствами, как капельмейстер оркестром, извлекая нужные ноты страха, вины, желания. Было верхом наивности и детской веры в сказки полагать, что такая женщина удовлетворится звоном монет. Монеты были скучны. Они не давали того сладкого ощущения власти, контроля над ситуацией и - что, возможно, было самым важным для неё - развлечения.       В конце концов, это же была Мэрайя. Та самая, для которой жизнь была сложной многоходовой партией, где люди - пешками, а их эмоции - ставками. Её «веселье» часто было сродни хирургической операции без обезболивающего: холодное, точное и оставляющее после себя долгую, ноющую боль. И если другой человек корчился от её «игры», это лишь добавляло пикантности. Сострадание было для Мэрайи валютой из другой скучной экономики.       С того самого момента, как они вошли в таверну и попали в поле её зрения, игра началась. И своим первым ходом - этим ядовитым напоминанием о цене дочери - она уже поставила их в позицию отчаянных просителей. Женщина мастерски смешала деловое предложение с личным ударом ниже пояса. И, судя по её довольной кошачьей улыбке, она прекрасно понимала, насколько удачно сыграла. Теперь им предстояло подчиниться её правилам.       - Чтоб тебя молнией разорвало! - Джозеф рявкнул скорее от бессилия, чем от гнева, и с силой потер ладонью затылок, взъерошив седые волосы, за годы не потерявшие пышность. - Ладно! Пройдёмся. Но слушай сюда и вникни: солнце не должно зайти за мачты, пока мы тут. Вечером уже якорь на сходню.       - О, для моих скромных нужд этого более чем достаточно, - прозвучал её голос, сладкий от внутреннего ликования. Маленькая победа, первый выигранный раунд - для неё, запертой в клетке обстоятельств, это был глоток воздуха, эликсир жизни.       - Тогда не будем терять драгоценные минуты. Наше путешествие начинается.       Ловким, отточенным движением она сгребла золотые монеты со стойки. Не глядя, бросила их через плечо в сторону угрюмого бармена. Тот поймал их в мозолистую ладонь, одну поднес ко рту, прикусил коренным зубом. Раздался глухой, удовлетворяющий щелчок настоящего металла. Бармен молча кивнул, и монеты исчезли в его фартуке.       Мэрайя поднялась, и её каблучки отстучали по деревянному полу резкий, победный марш. Женщина поправила складки на своём бархатном платье, а её взгляд, скользнув по оставшемуся на столе холщовому мешочку с серебром, наполнился таким ледяным презрением, будто это был не металл, а нечто непристойное. Затем, не меняя выражения, она легонько подцепила его кончиками пальцев и, с отвращением, будто отшвыривая падаль, бросила его прямо в грудь Джозефу.       - Не забывайте своё… сокровище, - прошипела Мэрайя, на мгновение поймав взгляд старпома. В её глазах читалось высокомерное торжество. Она фыркнула, звук был коротким и уничижительным, развернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу, будто уже ведя за собой двух прирученных львов на невидимых поводках.       Джозеф молча поймал мешок, сжал его в кулаке так, что ткань чуть не затрещала по швам. На его лице играли краски - ярость, унижение, беспокойство. Он глубоко, со свистом вдохнул, сунул злосчастный мешочек в самую глубь кафтана и бросил Абдулу короткий, многозначительный кивок: «Идём. Следим. Будь начеку». И, тяжело ступая, последовал за ускользающим силуэтом в красном бархате в уличную толчею.             

…To Be Continued