Платиновая звезда

      В отличие от своих товарищей, Нориаки остался на корабле. Не потому, что не хотел на берег - хотел, и даже очень. За те дни, что они провели в море после отплытия от Майорки, он успел стосковаться по твёрдой земле, по возможности ходить, не держа баланс в вечной качке, по тишине, которая не перемежалась со скрипом дерева и криками чаек.       Но была и ещё одна причина - Нориаки должен был следить за состоянием здоровья капитана. После нескольких дней, проведённых возле кровати мужчины, парень так свыкся с мыслью, что именно он ответственен за его выздоровление, что теперь находиться вот так, в отдалении от этого пирата, казалось ему неправильным. И хотя Джотаро, покидая судно, был бодр и вполне твёрдо стоял на ногах, рыжеволосый всё равно не мог отделаться от тревожного чувства. А что, если ему вдруг станет плохо посреди города? Что, если начнётся головокружение или рана откроется? Кто тогда сможет помочь? Польнарефф? Этот пират, конечно, предан капитану, но его заботливость часто граничила с суетливостью, а в экстренной ситуации нужна не суета, а чёткие, продуманные действия.       А он, Нориаки, эти действия мог бы обеспечить. Парень заучил, какие травы нужно добавить в отвар, чтобы сбить жар. Разузнал, как туго должна быть затянута повязка, чтобы не сползала, но и не передавливала. Запомнил, как меняется выражение лица Джотаро, когда боль становится нестерпимой - за пару мгновений до того, как тот позволит себе хотя бы поморщиться.       Но капитан, прежде чем покинуть судно, отдал ему неожиданное распоряжение: присматривать за порядком и отдыхать. Последнее прозвучало настолько дико, что рыжеволосый даже переспросил, не ослышался ли он. Но Джотаро лишь хмыкнул и бросил короткое:       - Ты мне нужен живой, а не дохлая развалина, - после чего удалился в сопровождении нагруженного медикаментами Польнареффа в город.       Нориаки, конечно же, прекрасно понимал, почему пират отдал такой приказ. Сам юноша тоже был не до конца здоров. Последние дни выдались тяжёлыми: сначала собственная рана на руке, затем бессонные ночи у постели мужчины, потом беготня с поручениями по всему кораблю, когда тот очнулся.       Парень чувствовал, как силы покидают его с каждым часом. Голова то и дело начинала гудеть, стоило чуть дольше побыть на солнце, а ладонь, несмотря на то что порез уже затянулся, иногда давала о себе знать тупой, ноющей болью. Он понимал: если сейчас пойдёт на берег, то, скорее всего, свалится где-нибудь посреди улицы и тогда не просто доставит капитану хлопот, а повесит на него ещё одну проблему. Лишний груз в виде него самого, едва держащегося на ногах, не нужен был никому - тем более раненному человеку.       И вот теперь Нориаки, теребя в руках край зелёной ленточки, которую подарил ему капитан, стоял на палубе «Платиновой звезды», провожая взглядом удаляющиеся фигуры, и чувствовал себя неуютно. Свободное время, которого он так жаждал, вдруг стало тяготить. Сказывалась привычка к постоянной занятости, к мытью палуб, к помощи на корабле и уходу за капитаном. А теперь, когда все разбрелись кто куда, а на судне остались лишь пара-тройка дозорных, он не знал, куда себя деть.       Рыжеволосый прошёлся по палубе, заглянул в камбуз (пусто, только котлы поблёскивают), спустился на орудийную палубу (дремлющий пират в гамаке, тишина и запах пороха), заглянул в свою каюту (всё те же четыре стены и узкий иллюминатор). Тоска.       В конце концов, он поднялся на самую верхнюю точку корабля, куда вела шаткая верёвочная лестница - в «воронье гнездо» на грот-мачте. Забравшись внутрь этой небольшой бочкообразной корзины, Нориаки устроился поудобнее и уставился на расстилающийся перед ним город.       Валенсия с высоты птичьего полёта была прекрасна. Множество крыш, зелень садов, белые стены домов, узкие ленты улиц, по которым сновали крошечные фигурки людей. Где-то там, в этом лабиринте, сейчас ходит капитан с Польнареффом. Где-то там старый Джозеф и невозмутимый Абдул пытаются выведать тайну у женщины по имени Мэрайя. А он сидит здесь как сыч и смотрит на всё это сверху.       Мысли его перескакивали с одного на другое. Юноша вспоминал события последних дней: битву с сиреной, карточную игру в таверне, странный шатёр предсказателя и, конечно, ту ночь, когда капитан, раненый и беззащитный, лежал на койке, а он, Нориаки, держал его за руку.       От этих воспоминаний щёки предательски теплели, и парень отворачивался к морю, делая вид, что изучает горизонт. Руки в ту же секунду находили ленточку в волосах, и он с удвоенной силой начинал накручивать её на палец, пытаясь успокоить странно разбушевавшиеся нервы.       А горизонт, как назло, был пуст - ни паруса, ни облачка. Только бескрайняя синева, сливающаяся с небом, да редкие чайки, лениво кружившие над мачтами в поисках добычи. Одна из них, особенно наглая, уселась прямо на край «вороньего гнезда» и уставилась на Нориаки чёрной бусиной глаза, словно спрашивая: «И чего ты тут расселся?».       - Брысь, - тихо сказал ей юноша.       Чайка не обратила на него никакого внимания. Она лишь переступила с лапы на лапу и демонстративно клюнула себя под крылом, показывая, что ей решительно всё равно на этого рыжеволосого юношу, который посмел занять её любимое место для обзора.       Рыжеволосый вздохнул и отвернулся. Даже птицы его игнорируют. Хорошо хоть Игги где-то внизу, а не здесь - этот примат точно не упустил бы случая стащить ленту из его волос и устроить с ней погоню по всему кораблю.       Он снова уставился на город, но мысли его были далеко. Пальцы всё так же накручивали на себя зелёную ленту - то ослабляя, то затягивая снова, словно это было единственное, что удерживало его здесь, на корабле, а не там внизу, среди этих узких улочек и шумных площадей.       - «Почему я вообще согласился остаться?» - спросил он себя в сотый раз. - «Потому что капитан приказал», - тут же ответил внутренний голос, и это было настолько сильным аргументом, что спорить с ним не имело смысла.       Джотаро сказал - Нориаки сделал. Вот так просто. И дело было не в страхе наказания или в пиратской дисциплине. Просто за эти дни он привык подчиняться этому человеку. Не как раб или пленник - как... как часть команды. Как тот, кому доверяют. И это доверие, пусть и выраженное в грубой форме «не сдохни тут без меня», было дороже любых похвал.       Внизу послышались шаги. Рыжеволосый выглянул из «вороньего гнезда» и увидел, как один из дозорных, пожилой пират с лицом, изрезанным морщинами, неторопливо пересёк палубу и скрылся на палубе ниже. Другой, которого он не запомнил даже по имени, сидел на бочке у штурвала и лениво ковырял в зубах соломинкой, поглядывая на город. Никакой тревоги, никакого напряжения. Обычный день на стоянке.       - Эй, Нориаки! - вдруг донеслось снизу.       Он тут же перевёл взгляд на звук и увидел Энн. Девочка стояла на палубе, задрав голову, и отчаянно махала ему рукой. Рядом с ней, вальяжно развалившись на крышке люка, грелся на солнышке Игги, лениво пережёвывая огрызок яблока. Судя по довольной морде, фрукт был украден не у кого-нибудь, а у самого кока, потому что рядом валялась перевёрнутая корзина, из которой выкатились несколько помидоров и луковица.       - Спускайся! - крикнула Энн, даже не пытаясь скрыть своего нетерпения. - Тебя Цезарь зовёт! Говорит, что нашёл для тебя дело, пока капитан в городе!       Нориаки почувствовал, как внутри что-то ёкнуло - то ли от радости, то ли от облегчения. Дело. Наконец-то. Он не будет сидеть здесь как неприкаянный и переживать о том, что не может контролировать. Он будет полезен.       - Сейчас! - крикнул юноша в ответ и, не дожидаясь повторного приглашения, начал спускаться.       Верёвочная лестница качалась под его ногами, ступени скользили, но он спускался быстро и ловко, не обращая внимания на то, как ветер треплет волосы и сбивает ленту набок. Только на полпути он спохватился и придержал её рукой, чтобы не улетела. Эта маленькая зелёная полоска стала для него чем-то вроде талисмана - памятью о том, что капитан не просто терпит его на корабле, а замечает, думает, заботится.       Спрыгнув на палубу, Нориаки чуть не наступил на Игги. Примат, возмущённо фыркнув, отскочил в сторону и показал ему язык, после чего гордо удалился к мачтам, унося с собой остатки яблока и, кажется, пару помидоров, которые успел прихватить из рассыпавшейся корзины.       - Цезарь? Я думал, он ушёл со всеми, - удивился парень. Ему действительно казалось, что тут остались только дозорные, кок, пара его помощников, Энн да он сам.       - И оставил ту дыру в стене нетронутой? - усмехнулась девчушка. - Это не в его принципах.       Рыжеволосый невольно вспомнил жилую палубу - ту, где зияла свежая, ещё не заделанная пробоина - след недавней схватки капитана с орангутаном. В груди шевельнулось что-то тревожное, но он быстро отогнал это чувство. Ведь сонного зверя ещё ранним утром отдали другому кораблю, отказавшись и от денег на его перевозку, и от тех, что должны были получить при передаче.       - Так он на корабле? - переспросил рыжеволосый.       - А ты думал, этот старый ворчун бросит своё хозяйство? - девочка вздёрнула подбородок с таким видом, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. - Он с самого утра копошится в своей мастерской, даже не вылезая. Я ему обед носила, чуть руку не откусил - так увлёкся, - Энн хихикнула, но тут же посерьёзнела. - Иди уже, а то он пока ждёт, чего доброго, вторую дыру проломит. От нетерпения.       Игги, услышав что-то знакомое в её интонации, издал короткий одобрительный щебет и перекинул огрызок яблока с одной лапы на другую, явно готовясь к новым проказам. Девочка тут же переключила внимание на него, погрозила пальцем и, схватив примата за загривок, утащила его в сторону камбуза, откуда уже доносился звон посуды и голос проснувшегося кока.       Нориаки остался на палубе один - по крайней мере, ощущал он себя именно так. Парень ещё раз посмотрел в сторону, где скрылись капитан и Польнарефф, словно надеясь увидеть их возвращающимися. Но причал был практически пуст, только какая-то женщина с корзиной неторопливо шла в сторону невысокого корабля, да пара мальчишек пробежала, громко хохоча и пиная перед собой камень.       - Ладно, - вздохнул рыжий, отворачиваясь от борта. - К Цезарю.       И юноша решительно направился к трапу, ведущему на орудийную палубу, а уже через мгновение спустился вниз, туда, где, судя по звукам, кипела работа. Он прошёл мимо дверей в каюты и свернул в ту самую злополучную комнату, где несколько ночей назад разыгралась схватка.       Пробоина в стене зияла всё так же, но теперь края её были аккуратно обтёсаны - Цезарь готовил их к тому, чтобы вставить новую заплатку. Старые доски, пропитанные кровью, были содраны и свалены в углу - тёмные, с неестественными разводами, которые уже не отмыть. Вокруг царил запах свежего дерева и смолы, перебивающий тошнотворную вонь, что стояла здесь в ту ночь.       Нориаки невольно поёжился, вспоминая.       Капитан, лежащий на полу. Энн, вся в слезах и крови. Польнарефф, зашивающий рваную рану. Абдул, стоящий с каменным лицом. И он сам, сжимающий в руках крышку с мутным отваром и молящийся всем богам, в которых никогда особенно не верил.       - Долго стоять будешь? - раздался голос Цезаря, вырывая его из мрачных мыслей. - Или пришёл просто поглазеть, как я тут горбачусь?       Старый плотник сидел на корточках у дальней стены, разбирая какие-то инструменты. Рядом с ним стоял ящик, который Нориаки недавно притащил из трюма - тот, с Майорки. Теперь он был открыт, и из него выглядывали аккуратно уложенные свёртки и какие-то металлические детали.       - Простите, синьор Цезарь, - виновато сказал рыжеволосый, делая шаг вперёд. - Энн сказала, что Вы меня звали.       - Звал, - кивнул мужчина, не поднимая головы. - Подойди.       Нориаки шагнул внутрь, с любопытством оглядываясь по сторонам. Всё оружие теперь было разложено, как до нападения орангутана. Сабли и шпаги покоились на специальных стойках вдоль стен, выстроившись в идеально ровные ряды. Тяжёлые алебарды и пики были аккуратно прислонены к переборкам, образуя симметричные пирамиды. Даже пушечные ядра, ещё недавно валявшиеся в хаотичном беспорядке, теперь лежали в специальном отсеке, чтобы ненароком не укатились куда-то.       - Синьор Цезарь… - начал Нориаки, но плотник перебил его, жестом указывая на груду свежих досок у противоположной стены.       - Подай-ка мне вон ту, что подлиннее. Да не ту, - он поморщился, когда Нориаки потянулся к первой попавшейся. - Ту, которая с отметиной. Видишь, угол отпилен? Вот её.       Юноша поспешно отыскал нужную доску и подал её. Цезарь принял деревяшку, приложил к стене, прищурился, провёл пальцем по стыку. Явно довольный, кивнул и, не глядя на помощника, бросил:       - Слушай, парень. Ты теперь мой помощник, так что бездельничать не дам. Работы много, а руки у меня всего две, - он пошевелил пальцами, демонстрируя. - И одна из них уже старая и больная. Так что будешь делать то, что скажу. Понял?       - Да, синьор! - кивнул Нориаки, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Наконец-то. Не просто мытьё палуб и беготня с поручениями, а настоящее дело. То, что ему было интересно. То, ради чего он когда-то тайком читал книги в отцовской библиотеке. - Я готов!       Плотник хмыкнул, но ничего на это не ответил. Вместо этого он ещё раз оценивающе глянул на длинную доску в руке.       - Сейчас будешь учиться ровнять края, - мужчина кивнул на щель между новой древесиной и старой стеной. - Видишь? Не прилегает как надо. Можно замазать смолой и забить опилками и сеном, но я так не работаю. Дерево должно дышать, а не гнить из-за чужой халтуры.       - А если… я испорчу? - спросил юноша, не отрывая взгляда от доски в руках Цезаря. Мысль о том, чтобы вот так сразу, с места приступить к настоящей плотницкой работе, вызывала в нём одновременно трепет и животный страх.       Страх был не трусливым, но холодным и отрезвляющим. Нориаки боялся не того, что поранится или испортит дорогой материал. Он боялся разочаровать этого сурового мастера, чьё уважение, как юноша успел понять, нужно было заслужить не лестью и не усердием, а делом. Настоящим делом, которое выходит из-под рук и остаётся в корабельной плоти на десятилетия.       Он помнил, как Цезарь смотрел на небрежно заделанные трещины в фальшборте - с таким выражением, будто видел перед собой не следы чужой работы, а личное оскорбление. С каким упорством поправлял криво вбитый гвоздь, даже если тот был на месте, которое никто никогда не увидит. И то, как подолгу молча водил пальцами по стыкам досок, проверяя, не выдаст ли где дерево предательскую дрожь. Для Цезаря «Платиновая звезда» была не просто кораблём. Она была живым существом, дышащим, скрипящим, требующим заботы. И Нориаки, если уж ему выпала честь учиться у этого человека, должен был доказать, что понимает это. Что готов не просто выполнять указания, а вкладывать в работу что-то большее, чем желание отличиться.       - Испортишь - переделаем, - усмехнулся Цезарь. - Дерево не камень. Оно прощает ошибки, если вовремя их заметить, - он выпрямился во весь рост, разминая поясницу, и добавил уже серьёзнее: - Главное - не торопись и не бойся. Боязливые руки только калечат материал. Понял?       - Понял, - кивнул Нориаки.       - Perfetto, - хмыкнул мужчина и по привычке провёл рукой по усам, закручивая кончик волос на палец. - А теперь возьми эти доски и неси их ко мне в мастерскую - тут работать неудобно.       Плотник двинулся к выходу, даже не обернувшись, уверенный, что помощник последует за ним. И, конечно же, оправдав его ожидания, рыжеволосый юноша поспешил следом, прихватив по пути охапку отложенных в сторону досок. Тело всё ещё было слабо после бессонных, тяжёлых ночей, но он нёс их бережно, словно самую главную ценность на корабле, игнорируя лёгкую ломоту в мышцах.       Мастерская Цезаря располагалась в кормовой части орудийной палубы, прямо под кабинетом капитана, в небольшом закутке, который плотник отвоевал у пушек и ящиков с припасами много лет назад. Это место Нориаки ещё не доводилось посещать. Но он как-то раз заглядывал сюда - украдкой, когда усатый мастер отлучался по своим делам - и каждый раз замирал на пороге, разглядывая этот удивительный мир, спрятанный от посторонних глаз.       Но сейчас юноша входил в мастерскую не тайком, а по приглашению, и от этого всё вокруг казалось более значительным. Помещение выглядело на удивление просторным, несмотря на тесноту, которую можно предположить снаружи. Всё здесь было приспособлено для работы: верстак, сколоченный из дубовых досок, занимал центральное место возле стены с окном. Вдоль других стен тянулись полки, заставленные инструментами - каждый лежал на своём месте, в идеальном порядке, отточенный и готовый к использованию. В углу, прислонённые к переборке, выстроились длинные доски разной толщины, а под верстаком стояли мешки, доверху набитые деревянными чурками, стружкой и обрезками. Благодаря этим остаткам былой работы запах здесь стоял невероятный - смолы, дерева и ещё чем-то сладковатого, похожего на мёд - возможно, какой-то особый состав для пропитки.       Цезарь уже стоял у верстака, перебирая приспособления. Мужчина выбрал рубанок - небольшой, с удобной, отполированной до блеска рукоятью - и провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту.       - Подойди сюда, - позвал он и Нориаки послушно шагнул вперёд, водружая принесённые доски возле входа. - Сейчас я покажу, как ровнять кромку. Смотри внимательно и не отвлекайся.       Плотник зажал доску в тисках, встал вполоборота, и его большие мозолистые руки ловко легли на инструмент. Одно движение - и стружка, тонкая, почти прозрачная, свернулась спиралью у ног мастера. Второе - ещё одна. Третье.       - Видишь? - Цезарь указал на край доски, ставший ровным, гладким, будто отполированным. - Главное в этом деле - чувствовать дерево. Не давить, не спешить. Оно само подскажет, как ему лучше.       Он отошёл в сторону, освобождая место у верстака, и протянул юноше рубанок.       - Теперь ты.       Парень глубоко вдохнул, взял приспособление в руки, придвинул доску поближе, примерился и двинул рубанок вперёд. Лезвие впилось в древесину с противным скрежетом, доска дёрнулась в тисках, а стружка - толстая, неровная - застряла между лезвием и корпусом.       Цезарь молчал. Нориаки, чувствуя, как горит лицо, попробовал ещё раз. Результат был не лучше. Стружка снова вышла толстой, рваной, а край доски, вместо того, чтобы выровняться, покрылся неглубокими зазубринами.       - Простите, я… - начал было юноша, но плотник его перебил.       - Не спеши. Ты торопишься. Дышишь неровно, руки трясутся. Дерево это чувствует, - плотник подошёл ближе, встал чуть сзади, и его сильная ладонь легла поверх пальцев Нориаки, прижимая рубанок к доске. - Вот так. Не дави, а просто веди. Дай инструменту самому найти путь.       Он провёл рукой юноши вперёд - плавно, ровно. Стружка вышла тонкой, почти прозрачной и упала к ногам, свернувшись в аккуратную спираль. Ладонь Цезаря отпустила его запястье, и рыжий застыл, боясь пошевелиться, словно неправильное движение могло стереть из памяти это ощущение - правильного угла, нужного усилия, того самого неуловимого «чувства дерева», о котором говорил мастер.       - Ну? - произнёс пират скорее поощряюще, чем требовательно. - Продолжай. Сам.       Рыжеволосый выдохнул, перехватил рубанок удобнее и осторожно, стараясь не спешить, повторил движение. Стружка вышла чуть толще, чем у мужчины, но ровная, цельная, без зазубрин. Край доски под ней стал глаже - не идеально, но уже не тот ужас, что был до этого.       - Снова, - велел Цезарь.       Юноша послушно провёл рубанком ещё раз. Ещё. И ещё. С каждым движением рука обретала уверенность, плечи расслаблялись, а дыхание становилось глубже. Стружка ложилась к ногам тонкими золотистыми завитками, и в этом монотонном, чуть ли не медитативном ритме - вести рубанок, убрать стружку, провести снова - начало таять то тревожное напряжение, что копилось в нём уже бог весть знает сколько. Мысли о капитане в сопровождении Польнареффа, о Джозефе с Абдулом, о той женщине и её загадочном письме отступили на задний план, сменившись простым и ясным: доска должна стать ровной.       - Неплохо, - донёсся до него голос Цезаря, когда Нориаки закончил обрабатывать край. Плотник стоял у него за спиной, скрестив руки на груди, и изучал результат с видом человека, который доволен, но ни за что этого не покажет. - Для первого раза сойдёт. Но если думаешь, что я позволю тебе такую кривизну в стену вставить, ты глубоко ошибаешься.       Парень обернулся, ловя себя на том, что и не надеялся на похвалу - она была бы сейчас неискренней. А ожидал именно этого: честной оценки и права продолжить.       - Я сделаю ещё одну, - сказал он, уже выбирая из принесённой охапки следующую доску.       Плотник одобрительно хмыкнул.       - Рабочий хват у тебя есть, - заметил мужчина, отходя к стеллажу с инструментами. - Умение быстро схватывать - тоже. Это хорошо. Значит, ты не безнадёжен.       Нориаки по инерции выпрямился, услышав эти слова. От мастера, который славился своей скупостью на похвалу, даже такое замечание стоило дорогого. Юноша снова зажал доску в тисках, поправил рубанок, но вместо того, чтобы начать, на мгновение замер, разглядывая приспособление в своих руках.       - Синьор Цезарь, - спросил он, не отрывая взгляда от гладкой, отполированной до блеска деревянной рукояти. - Вы всегда знали, что будете плотником?       Цезарь, возившийся у стеллажа, обернулся. Его руки замерли над ящиком с какими-то мелкими деталями, и на лице появилось выражение, которое Нориаки ещё не доводилось видеть - не суровая сосредоточенность, не усталая снисходительность, а что-то отстранённое или, скорее, ностальгическое.       - Всегда, - ответил он после паузы. - Я родился в семье, где мастерство передавалось от отца к сыну. Мой дед строил рыбацкие лодки на побережье Генуи. Отец возводил мосты через горные реки. А я… - он помолчал. В этой наступившей тишине особенно отчётливо слышался скрип корабельных балок да плеск волн за бортом. - Я с детства знал, что моё дело - корабли. Не лодки, не мосты. А именно они.       - А Ваш отец… - осторожно спросил рыжеволосый, прекрасно понимая, что сейчас лезет не в своё дело, но любопытство побороло любые границы и смущение. - Он не хотел, чтобы Вы пошли по его стопам? Строили мосты?       Плотник усмехнулся - негромко, беззлобно, с давней, уже зажившей горечью.       - Ещё как хотел, - он взял с верстака короткую стамеску, повертел в пальцах, будто проверяя баланс, и продолжил: - Для него мосты были всем. Семейным делом и смыслом жизни. Он говорил: «Дерево, что соединяет берега, благороднее дерева, что рассекает волны. Мост служит людям, а корабль - только тем, кто на нём плывёт», - Цезарь отложил стамеску в сторону и взял рубанок, осматривая лезвие. - Я слушал его, кивал, но внутри уже знал: не моё это.       - И что Вы сделали? - голос Нориаки прозвучал тише, чем ему хотелось.       Цезарь взглянул на него - долгим, понимающим взглядом, от которого у рыжеволосого перехватило дыхание. Казалось, плотник видел не просто любопытного юнца, а того, кто задаёт вопрос не из праздного интереса, а потому, что ищет ответ для себя.       - Ушёл, - коротко бросил пират и повернулся обратно к полке. - Собрал вещи, когда мне стукнуло пятнадцать, сказал отцу, что уважаю его дело, но жить им не могу, и ушёл искать своё.       - А он?.. - Нориаки не договорил, но мужчина понял.       - Обозвал меня неблагодарным щенком, - посмеялся мужчина своим воспоминаниям. - Сказал, что если я брошу дело предков, то и возвращаться мне теперь не к чему. Дома у меня больше нет, и матушки с отцом тоже.       - И Вы никогда не возвращались? - хлопнул аметистовыми главами парень, развесив уши по полной.       Цезарь выпрямился, провёл рукой по одному из инструментов - старому, видно, что давно проржавевшему - и на губах его появилась какая-то умиротворённая улыбка.       - Я вернулся через пять лет. Вместе с чертежами своего первого корабля, - он повернулся к Нориаки, и в глазах его плясали золотистые отблески солнца, проникавшего в комнатку через запылённый иллюминатор. - Не галеона, конечно, а так, небольшая шхуна для прибрежного плавания. Но моя. От киля до клотика. Отец потом чертежи три дня разглядывал. Молчал, вертел их в руках и что-то ворчал себе под нос, пока мы с матушкой ходили за покупками, распивали чаи и посещали смотрины. А потом, видимо, насытившись моими чертежами, позвал в свою мастерскую и сказал: «Плохое дерево выбрал для мачт. И паруса крепить надо иначе». Затем… - плотник запнулся, кашлянул в кулак, стараясь удержать смех внутри. - достал свои инструменты и начал показывать, как правильно.       Нориаки почувствовал, как защипало в носу. Он быстро отвернулся, делая вид, что изучает стружку под ногами. Всё это было так похоже на его собственную историю и одновременно так отличалось от неё. Тот же конфликт отцов и детей, то же наследственное дело, от которого хочется бежать со всех ног. Но Цезарь нашёл своё. Мужчина осмелился пойти против воли отца и в итоге обрёл не только себя, но и, кажется, уважение того, чьё мнение было для него главным.       А он, Нориаки, что нашёл? Пока только сбежал - вернее, его по странным обстоятельствам прибило к пиратскому кораблю, как щепку к берегу. Парень не выбирал эту жизнь, она сама его нашла.       Однако сейчас, стоя в мастерской Цезаря и сжимая в руках рубанок, нагретый теплом собственных ладоней, рыжий вдруг подумал: а если бы не настигла? Если бы он остался дома с отцом, слушал бы бесконечные нравоучения о важности архитектуры, ездил бы по заказам, чертил бы ненавистные чертежи зданий. Нориаки был бы счастлив? Определённо нет. И никогда бы не узнал, каково это - чувствовать дерево под руками, слышать, как стружка ложится к ногам, видеть, как из грубого, необработанного куска рождается нечто прекрасное. То, что будет принадлежать такому величественному и удивительному галеону, как «Платиновая звезда».       - И Вы… - рыжеволосый замялся. Он осознавал, что и так задал слишком много личных вопросов, но остановиться не мог. Или не хотел. - Вы сожалели хоть раз, что связали жизнь с морем, а не с землёй? Не с тем, что прочнее и надёжнее?       Цезарь вновь усмехнулся - спокойно, с уверенностью человека, который давно ответил себе на этот вопрос.       - Земля кажется прочной, парень, только тем, кто никогда не видел, как она уходит из-под ног, - мужчина, наконец, выбрал себе инструмент и провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. - А море не обманывает. Оно всегда честно говорит, чего стоит твоя работа. Если корабль, который ты строил, выдержал шторм или встречу со скалами, значит, ты сделал всё правильно. Если нет - пеняй на себя. В море не место оправданиям, - закончил пират и спохватившись, что сказал лишнего, кивнул на зажатую в тисках доску. - А ну-ка покажи, чему научился, пока языком чесал.       Нориаки торопливо поправил рубанок, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Слова плотника продолжали звучать в голове, накладываясь на собственные размышления, и от этого руки снова начали подрагивать. Он сделал глубокий вдох и, как учил его Цезарь, провёл рубанком по дереву.       На этот раз стружка вышла ровной, почти такой же тонкой, как у мастера. Не хватало плавности, а движение всё ещё было скованным - юноша явно не до конца доверял собственным рукам - но результат уже не вызывал того чувства стыда, что в первый раз.        Плотник молча наблюдал, скрестив руки на груди, и Нориаки, ощущая на себе этот взгляд, снова провёл рубанком, стараясь не думать о том, что сейчас оценивают не просто его умение, а то, насколько он способен впитать урок. Стружка снова легла ровно, и в этот раз юноша даже осмелился чуть наклонить инструмент, пробуя подобрать тот самый угол, который, как ему казалось, мог сделать край доски идеальным.       Цезарь не проронил ни слова. Лишь когда рыжеволосый, закончив проход, поднял голову, ожидая вердикта, плотник слегка кивнул - так, что это движение можно было и не заметить, если бы юноша не вглядывался в его лицо с таким напряжением.       - Медленно, но получается неплохо, - произнёс мастер. - Рука ещё не чувствует, но голова уже понимает, что нужно делать. Это уже больше, чем у многих, кого отправляли ко мне в помощники.       Нориаки выдохнул, не сразу осознав, что всё это время задерживал дыхание. Он переложил рубанок из одной руки в другую, ощущая, как ладони слегка горят от непривычного, но приятного напряжения.       - Оставлю эту работу на тебя, а то мне нужно ещё кое-что проверить на корабле, - вдруг произнёс мужчина, направляясь к выходу из мастерской. - Надеюсь, тебе хватит часа, чтобы всё закончить?       Рыжеволосый парень взглянул на оставшуюся груду - доски лежали у входа, ожидая своей очереди. Работы было много, но в этом «много» чувствовалась какая-то правильная тяжесть. Не та, что давит на плечи и выматывает до полусмерти, а та, что наполняет день смыслом, когда знаешь, для чего стараешься.       - Хватит, - ответил Нориаки. Голос юноши прозвучал увереннее, чем он сам ожидал.       Цезарь кивнул, и в этом коротком жесте читалось что-то вроде: «Посмотрим, чего ты стоишь на самом деле». И, не проронив больше ни слова, плотник вышел, оставив дверь в мастерскую чуть приоткрытой.       Нориаки снова остался один - но в этот раз он не чувствовал себя таким одиноким, как на палубе после ухода Энн. Теперь у него было важное занятие, которое, скорее всего, растянется на целый день. Не успеет он и глазом моргнуть, как все пираты вернуться, и на корабле вновь станет шумно и весело.       В комнате стало тихо - только волны мерно шуршали за бортом, да где-то на верхней палубе перекликались дозорные. Рыжеволосый ещё раз провёл пальцами по краю доски, которую только что обрабатывал. Дерево ощущалось тёплым, гладким, и в этой простоте было что-то успокаивающее.       Он поправил доску в тисках, примерился и снова двинул рубанок вперёд. Стружка легла у ног тонкой золотистой спиралью. Ещё одна. И ещё.       Работа захватила его целиком. В этом ритме - вдох, движение рубанка, выдох, убрать стружку - время текло быстрее. Руки постепенно привыкали к инструменту. Нориаки перестал замечать, как ломит плечи, как ноет ладонь в том месте, где когда-то была рана. Он чувствовал материал - его сопротивление, податливость и тот неуловимый момент, когда лезвие инструмента находит нужный угол и скользит почти без усилия, снимая дерево ровно настолько, насколько нужно.       Когда ворох стружки у ног стал напоминать небольшое гнездо, а из принесённой охапки осталась только одна доска, Нориаки остановился, чтобы перевести дух. Его руки слегка подрагивали. Но не от усталости, а от непривычного чувства удовлетворения, которое он испытывал сейчас. Парень провёл пальцами по краю доски, проверяя, не осталось ли шероховатостей, и невольно улыбнулся своим мыслям.       Его отец наверняка не одобрил бы этого занятия. Для него, потомственного архитектора, работа с деревом на уровне простого плотника была бы чем-то недостойным. Чертежи, проекты, величие замыслов - вот что действительно имело значение. А грубая физическая работа - удел мастеровых, не более.       Нориаки вспомнил, как в детстве, тайком от отца, пытался мастерить что-то своими руками. Как прятал под кроватью неуклюжие модельки корабликов, зная, что мужчина всё равно найдёт и выбросит их, не сказав ни слова одобрения. Когда впервые попросил у отца разрешения взять в руки инструменты - не угольный карандаш для черчения и не линейку, а настоящий рубанок, который так завораживал его своим блеском и обещанием чего-то большего. И как получил в ответ холодный взгляд и короткое:       - У нас есть люди для такой работы.       Он тогда ничего не ответил. Слишком хорошо знал, что спорить с отцом бесполезно. Но в тот вечер долго сидел в своей комнате, разглядывая собственную ладонь, которая так и не коснулась желанного приспособления. В ней видели будущего архитектора, и ей суждено было держать в руках лишь карандаш да циркуль. Этой руке никогда не разрешили бы делать то, чем он занимался сейчас в пропахшей смолой и стружкой мастерской.       А теперь юноша смотрел на свои ладони. Они были в мелкой древесной пыли, на подушечках проступали первые мозоли, а кожа на кончиках пальцев казалась чуть шершавой. Но эти руки сейчас делали то, чего он хотел всю жизнь. Строили. Создавали.       Нориаки улыбнулся. Улыбка вышла немного грустной, но в ней уже не было той горечи, что преследовала его в первые дни на корабле. Парень не знал, что ждёт впереди, сможет ли когда-нибудь вернуться домой, увидит ли отца и матушку. Но в этот самый миг, здесь, в обители Цезаря, он ощущал себя на своём месте. И это главное.       Последнюю доску юноша закончил быстрее остальных. Стружка вышла ровной, почти прозрачной и упала к ногам, завернувшись в аккуратную спираль. Нориаки провёл пальцами по кромке - гладко. Он снял доску с тисков и переложил её к стене, к тем, что уже были готовы.       Теперь оставалось только дождаться возвращения Цезаря. А пока можно было немного оглядеться в помещении, чтобы ещё раз насладиться восхитительностью этого рабочего места.       В ярком солнце, пробивавшемся сквозь запылённое окошко, всё здесь выглядело совершенно нереальным. Инструменты на полках отбрасывали чёткие длинные тени, становясь похожими на лесную чащу, а стружка на полу казалась ворохом осенней листвы.       Нориаки хотел было присесть на корточки, чтобы собрать остатки дерева в мешок, который заметил у верстака, но в этот момент его взгляд упал на небольшую полку в углу, которую он раньше не замечал. Слишком увлечён был работой и сосредоточен на досках и рубанке, чтобы разглядеть такие мелкие детали этого удивительного места.       И там, на этой самой полке, среди баночек с пропиткой для дерева и пузырьков с каким-то странным составом, сидела она. Небольшая, величиной с предплечье, выполненная из тёмного дерева марионетка мальчика. Она была сделана с таким искусством, что на мгновение юноше показалось: вот-вот шевельнётся, повернёт головку на тонкой деревянной шее и посмотрит на него своими кукольными глазами.       Парень осторожно, словно боясь спугнуть, поднялся с корточек и сделал шаг ближе. Мальчик, изображённый в кукле, был одет в простую рабочую рубаху и короткие штаны, из-под которых виднелись босые ноги. Глаза его оказались закрыты, а на лице застыло умиротворённое выражение. Марионетка была старой - он понял это по тому, как потемнело дерево, как стёрлись краски на лице, как истончились нити, привязанные к крестовине. Но даже сквозь эту патину времени чувствовалась рука мастера: каждая складка одежды, завиток волос и суставчик на крошечных пальцах были выточены с такой тщательностью, с такой любовью, что казались живыми.       Нориаки невольно протянул руку, но на полпути отдёрнул её, словно боясь потревожить хрупкое создание. Пальцы его, ещё хранившие тепло дерева, дрогнули в воздухе.       - Это Энн принесла, - раздался голос за спиной, и Нориаки вздрогнул так сильно, что чуть не задел локтем стеллаж с инструментами. - Нашла его на Майорке.       Нориаки резко обернулся. Цезарь стоял в дверях мастерской, прислонившись плечом к косяку. В руках он держал две деревянные планки, очевидно, прихваченные откуда-то по пути, но взгляд его был устремлён не на них, а на марионетку.       - На Майорке? - переспросил Нориаки, возвращая взгляд к кукле. - В той лавке, где мы были?       - Видимо, - плотник вошёл в комнатку и положил планки на верстак. - Мелкая проказница припрятала его в своей рубашке и притащила сюда, чтобы я отремонтировал. Сказала, что он не двигается как надо. Хотя я проверил, и все шарниры в полном порядке.       Он подошёл ближе, взял марионетку в руки - осторожно, с той же бережностью, с какой Нориаки минуту назад тянулся к ней. Крестовина в его больших ладонях казалась почти игрушечной, но мужчина управлялся с ней ловко, привычно. Дёрнул одну нить - рука куклы поднялась. Другую - нога согнулась в колене. Нориаки смотрел на это заворожённо. Движения выходили плавными и живыми.       - Всё в порядке, - заключил плотник, опуская марионетку обратно на полку. - Девочке просто показалось. Или хотелось, чтобы я повозился с её находкой.       - Он красивый, - тихо сказал рыжеволосый. - Очень искусная работа.       Цезарь согласно кивнул.       - Лет пятьдесят ему, не меньше. Такие мастера теперь редкость. Сейчас все куда-то торопятся, гонятся за количеством, а не за качеством, - он помолчал, глядя на деревянного мальчика. - А этот… Чувствуется, что сделан с душой.       Нориаки вновь вгляделся в марионетку, и в его голове вдруг зазвучал давний разговор. Тогда, много лет назад, он сидел на коленях у матери, а она, перебирая его непослушные кудри, рассказывала очередную сказку. Он не помнил уже, о чём была та история - то ли о деревянном мальчике, который мечтал стать настоящим, то ли о кукле, что ожила от любви своего создателя. Помнил только голос матушки - тихий, чуть певучий, и запах сухих трав, которым всегда веяло от её платьев.       Цезарь тем временем оглядел гору обработанных досок у стены, подошёл, провёл пальцем по краю каждой, проверяя работу. Нориаки, наконец, оторвался от заворожившей его куклы и замер в ожидании приговора. Дыхание буквально перехватило, когда мужчина, дойдя до последней, удовлетворённо хмыкнул.       - Неплохо, - подытожил он.        Юноша выдохнул.       - Теперь их нужно подогнать к стене, - плотник повернулся к выходу, жестом приглашая следовать за ним. - Пойдём. Покажу, как ровнять не по краю, а по месту. Это уже тонкая работа. Не та, где можно ошибиться.       Цезарь вышел первым, и Нориаки подхватил стопку готовых досок, направился следом. Но уже на пороге он неожиданно застыл. Краем глаза ему почудилось какое-то движение на полке - короткое, почти неуловимое, как тень, скользнувшая по стене. А затем послышался лёгкий, едва уловимый скрип, какой издают хорошо смазанные шарниры.       Рыжеволосый парень резко обернулся, едва не выронив доски. Он ожидал увидеть, что марионетка изменила позу - может быть, повернула голову или опустила руки. Но на полке ничего не изменилось. Кукла сидела на том же месте и в той же неподвижной позе: голова чуть наклонена, руки сложены на коленях, глаза закрыты. Тонкие нити, привязанные к крестовине, свисали вниз, не шелохнувшись. Только солнечный луч медленно переместился, осветив деревянное лицо тёплым золотистым светом, и тени заскользили по выточенным чертам, создавая причудливую игру.       Нориаки моргнул. Конечно же, ему показалось. Усталость, бессонные ночи, напряжение последних дней - вот что играло с ним злую шутку. Марионетка не могла двигаться сама по себе. Это же просто кукла. Иллюзию движения создал скользнувший луч света, а скрип на старом, пропитанном солью и ветрами корабле был делом привычным и совершенно естественным.       Он помотал головой, прогоняя наваждение, и, подхватив доски, вышел следом за Цезарем, стараясь не оглядываться. Доски в руках оттягивали плечи, и юноша сосредоточился на том, чтобы не споткнуться на узком трапе, ведущем обратно в комнату с оружием. Плотник к этому менту уже возился у стены, примеряя одну из свежих планок к зияющей пробоине.       Нориаки подошёл ближе, пристраивая стопку досок у стены. Цезарь, не оборачиваясь, протянул руку, и юноша мгновенно сообразил, что нужно подать. Так, слово за словом, движение за движением, они погрузились в работу. Старый мастер показывал, как подгонять доски не по краю, а по месту, как находить тот самый угол, когда дерево ложится в стену без зазора, и как держать стамеску, чтобы не расколоть свежую древесину. Нориаки впитывал каждое слово и движение этих удивительно чутких рук, стараясь не отставать и изредка бросая свои комментарии, с которыми то соглашался, то не соглашался мастер.       Юноша не знал, сколько прошло часов - может быть, два или все четыре. Он вообще перестал думать о времени, полностью погрузившись в работу. И только когда последняя доска легла на место, плотник отступил на шаг, окидывая стену критическим взглядом. Нориаки застыл рядом, чувствуя, как колотится сердце где-то у горла. Разница между старой стеной и новыми досками была почти незаметна - ровная, аккуратная, заделанная с таким тщанием, что только оттенок дерева выдавал место, где прошла починка.       - Теперь надо дать отстояться, - сказал Цезарь, убирая стамеску в тот самый ящик из трюма. - Дерево должно привыкнуть. К утру посмотрим, не повело ли. И если всё будет хорошо, пропитаем смолой. Если нет - придётся переделывать.       Нориаки кивнул, всё ещё не в силах оторвать взгляд от стены. Он сделал это. Вернее, они сделали это вместе. Но в этот раз рыжеволосый не просто смотрел, как создаётся что-то настоящее, не просто читал об этом в книгах, а участвовал сам. И от этого чувства кружилась голова сильнее, чем от самой сильной морской качки. Впервые за долгое время парень устал не от того, что его заставляли выполнять какую-то работу, а от того, что занимался именно тем, чем хотел.       Плотник, покончив с инструментами, устало опустился на перевёрнутый ящик и достал из кармана видавшую виды трубку. Он неторопливо набил её табаком, словно это был не просто перекур, а целый ритуал, а затем чиркнул кресалом, и в помещении поплыл густой дым.       Цезарь курил не так, как капитан - тот делал это с угрюмой сосредоточенностью, будто каждая затяжка была частью какого-то важного ритуала - и не так торопливо, как Польнарефф. Этот мужчина затягивался медленно, глубоко и прикрывая глаза. В эти минуты он казался не суровым мастером, каким его знала команда, а просто уставшим человеком, позволившим себе короткую передышку.       - Синьор Цезарь, - нарушил молчание Нориаки, когда пират выпустил очередное кольцо дыма, и то растаяло под потолком, медленно расплываясь. - А как Вы оказались на «Платиновой звезде»?       Усатый мужчина открыл глаза, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, от которого конопатый на мгновение пожалел о своём любопытстве. Но плотник, вместо того чтобы отмахнуться или прикрикнуть, вдруг усмехнулся - негромко, беззлобно, скорее себе, чем собеседнику.       - Долгая история, - произнёс пират и, сделав ещё одну затяжку, продолжил: - Если коротко - я строил корабли для торговой гильдии в Италии. Добротные суда, надёжные. Такие, что не стыдно и в шторм отправить. Но однажды пришёл заказ на починку одного очень побитого во время абордажа корабля. Платили хорошо, вот я и согласился, - Цезарь выпустил облако дыма и улыбнулся чему-то, что видел только он. - А когда увидел судно, понял: это не просто работа. Это вызов. Корабль был изранен, но держался. Словно живой. Я тогда подумал: «Такой красоте нельзя дать умереть». И остался. Сначала на ремонт, потом ещё на неделю, потом на месяц... А потом и сам не заметил, как стал своим.       Мастер замолчал, и Нориаки показалось, что он снова видит то, что было много лет назад. Глаза мужчины, обычно строгие и цепкие, смотрели теперь куда-то сквозь стены, корабельные переборки, годы и морские мили.       - Тогда капитаном была Лиза Лиза? - поинтересовался Нориаки, скорее утверждая, чем спрашивая. Он помнил рассказ Джозефа в трюме - о женщине, чьё имя заставляло трепетать самых отчаянных пиратов.       - Да, - кивнул Цезарь. В голосе его прозвучало самое настоящие уважение. - Она была капитаном, когда я впервые ступил на палубу. И Джозеф тогда ещё не был тем седым чудаком, которого ты знаешь. Он был молод, горяч и, - плотник усмехнулся. - совершенно бестолков. Даром что сын капитана.       - А какой была Лиза Лиза? - спросил Нориаки. Он чувствовал, что сейчас услышит не просто историю, а частицу того, чем живёт этот корабль - его сердце, скрытое от посторонних глаз.       - Лиза Лиза... - плотник выпустил колечко дыма и проследил за ним взглядом, пока оно не растворилось в воздухе. - Она была не просто капитаном, а самой душой «Платиновой звезды». Когда эта женщина стояла у штурвала, казалось, что корабль слушается её как живой. И он действительно слушался. Я тогда, помню, смотрел на неё и думал: вот она, настоящая свобода. Не та, за которой гоняются мальчишки, мечтая о пиратском флаге. А та, что внутри. Когда ты делаешь то, для чего рождён.       Нориаки слушал, затаив дыхание. Перед глазами вставала картина: молодая женщина с тёмными, как штормовое море, волосами, с цепким, всё подмечающим взглядом стоит на мостике, и ветер играет полами её длинного плаща. Рядом - ещё молодой Цезарь, влюблённый в корабли так же, как сейчас, а может, даже сильнее. А где-то внизу на палубе мечется такой же юный Джозеф, которому всё это только предстоит. И не просто предстоит - ему суждено стать частью истории этого корабля, вплести свою судьбу в доски и такелаж так, что потом уже не вырвать, не отделить.       - А что с ней случилось? - вопрос вырвался раньше, чем рыжий успел подумать, уместно ли его задавать.       Цезарь молчал долго. Так долго, что юноша уже начал опасаться, не переступил ли он невидимую грань, не спросил ли о том, о чём спрашивать не положено. Но плотник не рассердился. Он просто смотрел на свою трубку, на тлеющий табак, и в глазах его не было ни горечи, ни сожаления.       - Она ушла, - наконец произнёс мужчина. - Не на тот свет, не волнуйся. Хочу тебя удивить, но синьора Лиза Лиза всё ещё жива и вполне себе здорова. Просто в тот момент она решила, что её время прошло. Что кораблю нужен новый капитан. Свежая кровь, молодой задор, - он усмехнулся, но усмешка вышла какой-то невесёлой. - Джозеф тогда был уверен, что она шутит. Что отдаст штурвал на пару дней, посмотрит, как он будет барахтаться, и вернётся. Но она не вернулась. Оставила ему и корабль, и команду.       Нориаки представил эту женщину - гордую, сильную, свободную. Ту, что променяла капитанский мостик на тишину и покой, оставив после себя только легенды, и этот корабль, который до сих пор помнил её руки на штурвале. Было в этом что-то правильное, справедливое, хоть и грустное.       - А синьор Джостар? - спросил Нориаки, когда молчание затянулось. - Он… справился?       Цезарь хмыкнул, выпустив очередное облако дыма.       - Справился. Как видишь, корабль до сих пор на плаву, - он сделал паузу, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. - Хотя поначалу был сущий ад. Джозеф пытался командовать так, будто родился с капитанской треуголкой на голове. Орал, раздавал приказы направо и налево, требовал от команды невозможного. Думал, если кричать громче всех, то его начнут уважать. А люди только посмеивались за спиной. Некоторые даже поговаривали, что кораблю конец.       - Но вы всё равно остались, - тихо заметил парень.       - Остался, - подтвердил плотник. - Не из жалости. И не из веры в его таланты - их тогда, признаться, было не разглядеть под суматошностью. Просто корабль стал моим домом, - он провёл рукой по стене, по свежим доскам, которые они только что установили. - Капитана всегда можно сменить. Судно - нет.       Нориаки кивнул, хотя в голове всё ещё крутились мысли о той женщине, которая когда-то стояла у штурвала. Лиза Лиза. Даже имя звучало как вызов - ветру, судьбе и всем, кто считал, что место женщины не на капитанском мостике. Интересно, какой она была? Такой же суровой, как Джотаро? Или в ней жило что-то другое, то, что заставляло людей верить ей даже тогда, когда она отдавала самые безумные приказы?       - Синьор Цезарь, - снова начал юноша и тут же замолк, понимая, что уже какой раз за сегодня лезет с вопросами, которые, возможно, не стоит задавать.       - Давай уже, - усмехнулся пират. - Вижу, что тебе что-то не даёт покоя.       - Вы… скучаете по тем временам?       Вопрос повис в воздухе, и Нориаки уже пожалел о нём. Слишком личное и сокровенное Он решил выпытать из этого мужчины. Но Цезарь вновь был спокоен. Он затянулся, выпустил дым - медленно, словно смакуя каждую секунду этого нехитрого ритуала.       - Скучаю, - сказал мужчина наконец. - Но не по тому, какой была жизнь. А по тому, какими мы были тогда. Молодыми, глупыми, уверенными, что море принадлежит нам. Что мы можем всё, - он усмехнулся собственной наивности. - Сейчас я смотрю на Джотаро и вижу себя. Такого же упрямого, такого же одержимого. Только он, в отличие от нас, умеет слушать. И это, возможно, важнее всего.       Нориаки хотел спросить ещё о многом - в особенности о том, что заставило его променять спокойную жизнь на берегу на вечную качку и запах пороха. Но плотник, словно прочитав его мысли, вдруг поднялся с ящика, стряхнул пепел с трубки и сунул её в карман.       - Ладно, - сказал он. - Разговоры разговорами, а дело ждать не будет. Ты, я смотрю, совсем засиделся. Бери мой ящик с инструментами и неси в мастерскую. А я дойду до кока, а потом вернусь. Хочу показать тебе парочку секретных приёмов в изготовлении смолы.       Нориаки без вопросов подхватил ящик - тот оказался тяжёлым, будто внутри лежали не просто инструменты, а целая жизнь, спрессованная в дерево и металл, - и направился к трапу, ведущему наверх.       В мастерской он застал ту же тишину, нарушаемую лишь мерным гулом корабельной жизни за стенами. Стружка, оставшаяся от его трудов, так и лежала золотистым ворохом у верстака, инструменты на полках отбрасывали длинные тени, а солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно, медленно полз по полу, приближаясь к той самой полке в углу.       Нориаки поставил ящик у верстака и, не удержавшись, снова взглянул на марионетку.       Она никуда не делась. Сидела на том же месте, в той же позе, с теми же закрытыми глазами. Только свет изменился - теперь он ложился иначе, и тени на деревянном лице стали мягче, словно кукла прикрылась от чужого взгляда. Нити, привязанные к крестовине, свисали вниз, не шелохнувшись. И, конечно же, никакого движения.       - Просто показалось, - прошептал юноша самому себе, отводя взгляд.       Он принялся наводить порядок: собрал стружку метлой в мешок, протёр верстак, вернул на место использованный им рубанок. Работа успокаивала, отвлекала от странных мыслей, и вскоре Нориаки уже почти забыл о той жутковатой иллюзии, что почудилась ему на пороге.       Всё было гладко, ровно до того момента, пока он не наткнулся взглядом на странную вещицу, лежавшую на полу.       В двух шагах от полки аккуратно, будто кто-то нарочно её туда положил, валялась крестовина, которая определённо принадлежала кукле. Нити, спутанные и оборванные, валялись рядом.       Нориаки, не веря, хлопнул глазами, глядя на находку. Он ведь даже не услышал, как эта увесистая деревяшка упала на пол. А ведь должно было быть громко - падение с такой высоты, да ещё в тишине мастерской, где каждый звук, казалось, разносится эхом, не могло остаться незамеченным. Он бы обязательно услышал. Если только...       Юноша поднял голову. Марионетка по-прежнему сидела на полке. Только теперь её поза изменилась. Руки, ещё недавно сложенные на коленях, опустились вдоль тела. Голова чуть наклонилась вбок, будто прислушиваясь к чему-то. Нити, ещё недавно соединявшие её с деревянной основой, оборванными концами свисали с запястий, плеч, коленей. Несколько из них болтались на поясе. А лицо… оно смотрело прямо на него.       Рыжеволосый попятился, наткнувшись спиной на верстак. Рука его, шаря наугад, нащупала стамеску, забытую Цезарем, на краю столешницы, и сжала её с такой силой, что пальцы побелели. Он смотрел на марионетку, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Это было глупо. Совершенно нелепо вот так бояться деревянную куклу. В конце концов, он - Какёин Нориаки - видел самую настоящую сирену, сражался с ней, а ещё выхаживал раненого капитана, который, кажется, периодами хотел скинуть его с корабля в воду. И вот теперь, после всего пережитого, он должен трястись перед какой-то игрушкой?       - Это просто случайность, - сказал юноша вслух. Голос прозвучал тихо, но в тишине мастерской - слишком громко. - Крестовина плохо держалась. Нити перетёрлись.       Он повторил это ещё раз про себя с настойчивостью заклинания. Старый корабль, старые доски, старая кукла, которую принесла девочка, чтобы её починили. Нет ничего странного в том, что у ветхой вещи оборвались нити. Нет ничего необычного в том, что они оборвались именно сейчас, когда он стоял к ней спиной. Простое совпадение. Цепочка причин и следствий.       Юноша перевёл взгляд на пол, на спутанный клубок нитей и деревянную крестовину. Всё выглядело именно так, как должно выглядеть, когда рассохшаяся нить, наконец, лопается. Ничего зловещего и живого.       Нориаки сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Сердце, ещё минуту назад готовое выскочить из груди, начинало успокаиваться. Он даже усмехнулся собственной глупости - хорошо, что никто не видел этого цирка. Каким бы дурачком он себя чувствовал, если бы Цезарь вернулся и застал своего нового ученика с занесённой стамеской, готового атаковать безобидную куклу.       - Представляю, что бы сказал капитан, - пробормотал он себе под нос, и от этой мысли ему сразу стало легче. Джотаро наверняка посмотрел бы на него своим тяжёлым, ничего не выражающим взглядом и бросил короткое: «Ну и ну».       Конопатый опустил стамеску на верстак. Металл глухо стукнул о дерево, и этот обычный рабочий звук окончательно развеял остатки странного наваждения. Он ещё раз посмотрел на марионетку. Всё та же неподвижная фигурка с закрытыми глазами. Просто старая игрушка, нуждающаяся в заботе. А поза изменилась, потому что крестовина от корабельной качки соскользнула и потянула её за собой. В этот то момент нити и оборвались. Теперь всё стало логично и понятно.       Нориаки ещё раз выдохнул - глубже, медленнее, чем прежде, пытаясь окончательно прогнать остатки глупого страха, который так и цеплялся за сознание, как паутина за лицо. Он подошёл к тому месту, где лежала крестовина, наклонился и поднял её. Дерево было тёплым от прикосновения к полу, нагретому за день.       Парень провёл пальцем по поверхности, отмечая про себя, с каким искусством выточен каждый завиток узора, как аккуратно вставлены колышки, к которым когда-то крепились нити. Даже здесь работа была тонкой, ювелирной. Кто бы ни создал эту куклу, он явно вкладывал в неё не только мастерство, но и, как сказал Цезарь, душу.       Юноша вздохнул и поднял взгляд, собираясь положить крестовину обратно на полку рядом с марионеткой. Он уже почти водрузил её на прежнее место, как вдруг испуганно уставился перед собой.       Полка была совершенно пуста.       Он моргнул. Протёр глаза. Нет, не ошибся - на потемневшем от времени дереве не было ничего. Ни куклы, ни обрывков нитей, которые свисали с её запястий и коленей. Только тонкий слой пыли да лёгкий отпечаток, оставленный деревянными ногами, сидевшими здесь совсем недавно.       - Этого не может быть, - прошептал рыжий.       Он же только что видел марионетку. Сидела здесь, и нити свисали с её рук, плеч и коленей. Парень не мог этого выдумать.       Рыжеволосый быстро обернулся, судорожно оглядывая мастерскую. Под верстаком - только стружка и опилки. У стены с инструментами - лишь длинные тени, отбрасываемые солнцем. В углу, где стояли ящики с обрезками, нет ничего, кроме горы деревяшек.       Но тут послышался скрип. Тихий, едва уловимый. Тот самый, что он уже слышал раньше - когда стоял на пороге с досками в руках и клялся себе, что это просто старая корабельная балка дала о себе знать.       Парень очень медленно повернул голову в ту сторону, откуда, как ему показалось, исходил звук. Там не было ровным счётом ничего необычного. Лишь его собственная тень, вытянувшаяся на стене длинным, искажённым силуэтом. Но когда парень перевёл взгляд обратно на полку, ту самую, где ещё минуту назад сидела кукла, его дыхание перехватило.       На том самом месте, где ещё недавно не было ничего, лежала нить. Одна-единственная и оборванная. Такая же, как те, что свисали с запястий марионетки.       Нориаки смотрел на эту верёвочку, и в голове его не было ни одной внятной мысли. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Крестовина в руках вдруг показалась тяжёлой, чужой, почти живой, и юноша едва удержался, чтобы не швырнуть её на пол.       - Это не… - начал было рыжеволосый и осёкся.       Потому что в свете, пробивавшемся сквозь пыльное окно, тень на стене дрогнула. Не его тень - Нориаки стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Другая - маленькая и хрупкая. Она метнулась по стене от полки к потолку, от потолка к двери и исчезла, оставив после себя только дрожащий отблеск и тишину. Такую густую, что даже скрип старого корпуса - вечный спутник любого корабля - куда-то исчез. Нориаки не слышал ничего - ни плеска волн, ни голосов на верхней палубе, ни собственного дыхания. Только кровь шумела в ушах, отдаваясь неровным пульсом где-то в висках.       Он стоял, вцепившись в крестовину так, что дерево жалобно скрипнуло под пальцами. В голове билась одна-единственная мысль, бессмысленная и навязчивая: «Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть». Но могло. Уже случилось. Он навсегда запомнил сирену, которая превращала мужчин в каменные статуи одним лишь голосом. Собственными глазами наблюдал, как какое-то дурацкое растение, выросшее прямо из пола, вытянуло ядовитую заразу из крови капитана. Он видел столько всего, что давно должен был перестать удивляться. И всё равно удивлялся. А ещë боялся.       Потому что одно дело - сражаться с чудовищем, которое можно ударить, укусить, заколоть. И совсем другое - стоять в пустой комнате, где только что была кукла, и понимать, что она ушла куда-то на по собственной воле.       За плотно прикрытой дверью послышались шаги. Нориаки узнал бы эту походку где угодно - так ходил человек, привыкший за свою долгую жизнь иметь дело с деревом, которое не терпит суеты.       - Нориаки? - голос Цезаря прозвучал настороженно, когда он переступить порог, прикрывая за собой дверь, и увидел парня, упёршегося стеклянным взглядом в одну точку. - Что-то случилось?       Юноша хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он, будто через силу, повернул голову и посмотрел на мастера. Цезарь стоял на пороге, в руках его были какие-то склянки, которые он, видимо, принёс из камбуза. Взгляд у него был хмурый, и скорее озадаченный, чем встревоженный.       - Всё в порядке? - плотник шагнул в мастерскую, оглядывая помещение. - У тебя вид такой, будто ты призрака увидел.       Нориаки открыл рот, собираясь сказать, что всё хорошо, и он просто устал, а вообще ему показалось. Но в этот самый момент краем глаза он заметил движение.       Тень. Маленькая, хрупкая, с чёткими очертаниями детской фигурки. Она скользила по стене, беззвучно и быстро обходя полки с инструментами, перебираясь с доски на доску, минуя тени от рубанков и стамесок, которые лежали на верстаке. Тель не подчинялась ни одному из законов света, которым его учили рисовальщики. Она двигалась сама по себе и направлялась прямиком к Цезарю.       - Синьор Цезарь! Слева! - вырвался крик. Юноша сорвался с места в попытке оттолкнуть плотника, не зная, чего стоит ожидать от ожившей марионетки (теперь у него не было никаких сомнений, но она ожила и двигается сама по себе), но тень метнулась быстрее, чем он успел сделать хотя бы шаг.       К счастью, Цезарь среагировал со свойственной старому вояке расторопностью. В нём проснулась та, выработанная годами опасной работы реакция, которая заставляла его уворачиваться от падающих частей корабля и вовремя убирать руки из-под летящего в шторм такелажа. Он не понял, что происходит - просто услышал крик, увидел, как его новый ученик бросается вперёд с перекошенным от испуга лицом, и сделал единственное, что успел: шаг назад.       Шаг, который спас ему жизнь.       Что-то острое и невидимое пронеслось в сантиметре от его горла. Тонкая, едва заметная линия обожгла кожу на шее - так, будто его полоснули остриём самой острой из стамесок, что лежали у него на верстаке. Кровь выступила сразу - алая, яркая, пугающе обильная для такой маленькой царапины. Она потекла по шее, заливая ворот рубахи. Нориаки, глядя на эту полоску на коже, вдруг понял: если бы плотник не отступил и замешкался хоть на мгновение, то эта рана стала бы смертельной.       Цезарь выронил посудины, и те упали на пол. К счастью, они были достаточно крепкими, чтобы не разбиться. Он мгновенно прижал ладонь к шее, и его пальцы тут же окрасились в алый цвет. Но мужчина не вскрикнул и не отшатнулся - только замер, проследив взглядом траекторию того, что только что едва не оборвало его жизнь. В свете, падающем из окна, ничего не было видно - только пылинки нервно кружились в воздухе, будто кто-то невидимый вспугнул их своим стремительным движением.       - Что за… - начал было плотник, но Нориаки не дал ему договорить. Он стремительно шагнул вперёд, схватил Цезаря за плечо и рванул на себя, оттаскивая от двери, стены и той невидимой угрозы, что затаилась где-то здесь.       - Назад! - выкрикнул он. - Отойдите к середине!       Плотник не стал спорить. Он отступил в центр мастерской и встал спиной к спине юноши. Его глаза, привыкшие за долгие годы замечать малейшие изъяны в корабельном дереве, лихорадочно шарили по стенам, по полкам, по каждому закутку этой маленькой комнаты, где он провёл столько лет, что знал здесь каждый сучок и трещинку.       - Что это было? - спросил мужчина, стараясь говорить тихо, но понятно.       Нориаки не ответил. Он стоял рядом, сжимая в руках крестовину, и всматривался в тени, что сгущались в углах мастерской. Солнце затянули тучи, и помещение погрузилось в тот неуютный полумрак, когда привычные вещи теряют чёткость очертаний и начинают казаться чужими. Инструменты на полках стали отбрасывать искажённые тени, а стружка на полу зашевелилась от усилившейся качки, создавая иллюзию движения там, где его быть не могло.       - Кукла, - наконец произнёс юноша, и голос его дрогнул. - Та, что была на полке. Она…       Он не договорил. Потому что в этот самый момент из угла, где стояли ящики с обрезками, донёсся ритмичный звук, словно кто-то маленький и нетерпеливый постукивал тонкой палочкой по дереву.       «Тук-тук-тук».       Цезарь напрягся. Его рука, всё ещё прижатая к шее, медленно опустилась. Кровь продолжала сочиться, но он, казалось, перестал замечать боль. Всё его внимание было приковано к тёмному провалу между ящиками и стеной.       - Нориаки, - голос плотника звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. - Ты хочешь сказать, что деревянная кукла вдруг ожила и попыталась меня убить?       Юноша сглотнул. Объяснять происходящее вслух казалось безумием. Но отрицать то, что он видел, было ещё безумнее.       - Я не знаю, как это объяснить, - сказал рыжий, не сводя взгляда с угла. - Но она действительно двигалась.       «Тук-тук».       Теперь звук донёсся уже из-за другого ящика - того, что стоял ближе к выходу. И будто в ответ на него где-то над головой что-то тихо скрипнуло. Нориаки поднял взгляд и похолодел.       На потолочной балке, чёрной от времени и корабельной смолы, сидела марионетка. Она замерла в неестественной паучьей позе, вцепившись деревянными пальцами в старое дерево. Её голова была повёрнута вниз к ним, и даже в полумраке парень видел, как блестят глаза - те самые, что были закрыты, но сейчас они смотрели прямо на них - а в острых деревянных зубах зажала стамеска, которая, видимо, и стала тем самым орудием, прочертившим ровную линию на шее пирата. Челюсти марионетки были плотно сжаты, удерживая инструмент, а голова слегка покачивалась, будто примерялась, откуда удобнее нанести следующий удар.       - Синьор Цезарь… - прошептал Нориаки, не отрывая взгляда от куклы.       Плотник молчал. Он стоял неподвижно, как статуя, но его руки, опущенные вдоль тела, сжимались в кулаки. По шее медленно стекала кровь, но мужчина, казалось, совсем не замечал её. Всё его внимание теперь было приковано к марионетке, которая вот-вот бросится в очередную атаку.       - Ну и дела, - выдохнул Цезарь наконец. - Почти всю жизнь вожусь с деревом, а такого… - он не договорил, потому что кукла вдруг дёрнулась, перебирая пальцами по балке.       Мерзкий скрип её деревянных суставов прозвучал особенно отчётливо в наступившей тишине. Она задвигалась резко, как заводная игрушка, у которой вот-вот лопнет пружина. Голова её мотнулась в сторону, глаза блеснули, и Нориаки вдруг отчётливо понял: она снова целится в Цезаря.       - В сторону! - крикнул он и потянул плотника за плечо, увлекая за собой.       Узкое, как игла, лезвие стамески пробило воздух там, где только что была шея мастера, и с глухим стуком вонзилось в стену. Кукла, лишившись оружия, пронеслась мимо и, ударившись о поверхность стола, с лёгкостью паука перебралась обратно на потолок.       Цезарь выругался - коротко, зло, по-итальянски - и Нориаки, не разбирая слов, уловил только то, как в них звенит ярость.       - Che diavolo è questo⁈ - прорычал плотник.       Парень не ответил. Он смотрел вверх на тёмную балку, где снова замерла марионетка. Она сидела, вцепившись в дерево длинными пальцами, и раскачивалась - мерно, гипнотически, как маятник. Её голова была повёрнута к плотнику, но лица в полумраке было не разглядеть - только блеск глаз, слишком живой, слишком осмысленный для куклы.       - Синьор Цезарь… кажется… она охотится за Вами, - проговорил юноша и, стараясь не привлекать внимание, осторожно шагнул поближе к инструментам, чтобы взять что-нибудь, что можно использовать как оружие. Но не успел он даже осмотреться, как откуда-то сверху раздался голос - тонкий, скрипучий, - вызывая ледяные мурашки, пробежавшие по спине.       - Правильно думаешь, - захихикала марионетка. Голос у неё был - как скрип несмазанной двери, как царапанье гвоздя по стеклу, как шёпот, который слышишь краем уха в пустом доме. - Охочусь. Очень давно.       Она начала раскачиваться, мерзко хихикая и перебирая пальцами по балке, а затем голова её мотнулась в сторону, будто кукла прислушалась к чему-то, чего они не могли слышать, и замерла на мгновение. Голова её склонилась набок, как у любопытной птицы. И, не меняя позы, марионетка перевела взгляд с плотника на Нориаки. Глаза её - две тёмные бусины, в которых отражался тусклый свет мастерской - смотрели так, будто знали больше, чем кажется.       - А ты... - с интересом проскрипел деревянный мальчик. - Уже чувствуешь его пристальный взгляд на себе?       Нориаки не понял, о чём оно говорит. Но всё внутри сжалось в ледяной комок, а пальцы, только что тянувшиеся к инструментам, замерли на полпути.       - Чувствуешь, чувствуешь, - вновь загоготала марионетка. В этом смехе было что-то древнее, голодное, как у зверя, который выслеживает добычу много ночей подряд и знает, что скоро настанет его час.       - Его? - неуверенно переспросил парень, сам не зная, зачем задаёт этот вопрос. - О ком ты говоришь?       Кукла резко перестала смеяться. Она перебрала пальцами по балке, отчётливо шурша суставами в такт движению, и замерла на балке над юношей.       - Он смотрит из глубины, - проскрипела марионетка. - Он всё видит. Он уже…       Но тут маленькая голова резко качнулась, как будто кто-то невидимый дёрнул за ниточку, и её взгляд снова устремился к Цезарю. Марионетка застыла. Деревянные пальцы, ещё секунду назад судорожно стучавшие по балке, вдруг замерли, вцепившись в старое дерево. Голова её слегка склонилась набок - так, что тонкая шея, казалось, вот-вот переломится от этого неестественного угла. Глаза-бусины смотрели теперь только на плотника, и в их чёрной глубине не было ничего, кроме бездонной пустоты и желания убить.       За бортом ударила первая молния, освящая комнату ярким светом. Корабль закачало из стороны в сторону. Цезарь же стоял, не шелохнувшись. Его широкая ладонь прикоснулась к собственной окровавленной шее, но кровь уже почти не сочилась - ранка была неглубокой, больше пугающей, чем опасной. Другая рука едва заметно потянулась к верстаку, туда, где среди стружки и опилок поблёскивал тяжёлый молот.       - Не советую, - проскрипела марионетка так, будто насмехалась. - Я быстрее.       - Это мы ещё посмотрим, - прорычал плотник, резко схватив инструмент.       Кукла сорвалась с балки быстрее, чем Цезарь успел занести молоток. Она не полетела в него, как можно было ожидать, а метнулась к стене, пробежала по ней, оставляя за собой цепочку тонких царапин, и замерла на полке с инструментами. Её деревянные пальцы пробежались по рукояткам стамесок, останавливаясь на каждой, словно выбирая, каким оружием нанести следующий удар. Голова при этом неотрывно следила за плотником.       - Ты слишком стар для такой игры, - сказала она. - И слишком медлителен.       Пират не ответил. Он стоял, сжимая молоток, и в его позе не было ни страха, ни колебаний - только холодная, выверенная готовность человека, который слишком долго имел дело с опасностью, чтобы тратить силы на пустые слова.       Пальцы марионетки сомкнулись на рукоятках двух коротких долото - инструментов, которыми Цезарь выдалбливал отверстия, гнёзда и пазы в дереве. Лезвия, небольшие и острые, тускло блеснули в полумраке. Кукла подняла их без видимого усилия, будто они ничего не весили.       - Синьор Цезарь! - выкрикнул Нориаки, хватая плотника за рукав и оттаскивая в сторону.       Молоток в руке пирата описал дугу, слишком широкую, слишком медленную для того, чтобы попасть в цель, которая двигалась с безумной, почти невидимой глазу скоростью. Марионетка сорвалась с полки, пронеслась мимо них, и Нориаки почувствовал, как что-то острое царапнуло его по лицу. Боль пришла не сразу - сначала он увидел, как на пол падает тонкая рыжая прядь, отсечённая лезвием, и только потом ощутил жгучие полосы, от которых на лице потеплело. Глубокие раны располагались прямо на бровях и щеках, чуть не задев аметистовые глаза - по-видимому, именно туда целилась марионетка. Кровь потекла сразу же, заливая зрачки красным цветом, мешая нормально открыть веки и видеть.       Юноша вытер лицо рукавом, размазывая жидкость, и моргнул, пытаясь проморгаться. Ткань мгновенно пропиталась алым, став влажной и липкой, и сквозь алую пелену он увидел, как кукла приземлилась на верстак.       Она села на край, раскачивая деревянными ногами, и в этом движении было что-то до жути детское, беззаботное - если бы не долота в её руках, на лезвиях которых ещё блестела его кровь. Тонкие полоски алели на металле, и Нориаки смотрел на них, не в силах пошевелиться. Голова гудела, перед глазами всё плыло, но сквозь эту мерзкую, липкую пелену он видел главное: она не спешила. Она наслаждалась.       - А ты быстрее, чем кажешься, - проскрипела марионетка, обращаясь к нему. В голосе её звучало что-то похожее на одобрение. - Жаль, что это ничего не меняет.       Нориаки отступил на шаг, нашаривая рукой за спиной хоть что-то, что могло бы стать оружием. Пальцы сомкнулись на горлышке пустого глиняного кувшина - Цезарь, наверное, использовал его для воды, - и он, не раздумывая, швырнул ёмкость в марионетку.       Деревянный мальчик увернулся, с пугающей лёгкостью приземлившись на пол. Кувшин разбился о стену, разлетевшись на сотню осколков.       Плотник не стал ждать. Молоток в его руке взметнулся вверх и обрушился вниз с силой, которую Нориаки видел только тогда, когда мужчина забивал корабельные гвозди в дубовую обшивку. Но марионетки уже не было на месте. Она отскочила в сторону, и тяжелая головка молота, пробив воздух, врезалась в деревянный пол, выбив сноп щепок. В этот же момент новь ударила молния, такая сокрушительная, что перекрыла собой звук удара.       - Слишком медленно, - прошептала кукла прямо над ухом плотника.       Цезарь развернулся, занося молоток для нового удара, но Нориаки увидел то, чего не замечал мастер в своей ярости. Долота в руках куклы блеснули, и она уже не увёртывалась, а бросалась вперёд, прямо навстречу летящему молоту, рассчитывая на свою безумную скорость.       - Нет! - выкрикнул Нориаки и рванулся, хватая плотника за пояс, увлекая его в сторону.       Острое долото полоснуло юношу по плечу, раздирая рубаху и кожу. Боль обожгла, заставив на мгновение потерять дыхание, но он не разжал рук. Вместе они рухнули на пол, и молоток, выпав из ослабевшей ладони Цезаря, с глухим стуком покатился к стене.       Марионетка снова приземлилась на верстак, и Нориаки, поднимая голову, увидел, как она слизывает его кровь с лезвия инструмента. Язык у неё был деревянный, гладко отполированный. От этого зрелища к горлу подкатила тошнота.       - Как мило, - с удовлетворением проскрипела кукла. - Ты защищаешь его. Прямо как преданный щенок.       Она спрыгнула с верстака, и её босые деревянные ступни бесшумно коснулись пола. Нориаки, всё ещё лёжа на спине, отполз назад, начиная шарить рукой в очередной попытке найти что-то похожее на оружие. Пальцы скользнули по холодным щепкам, по стружке, по чему-то острому, что впилось в кожу, но он не почувствовал боли - только ледяной ужас, разливающийся по венам.       Цезарь рядом с ним тяжело дышал, прижимая ладонь к шее, откуда снова начала сочиться кровь. Старая рана открылась, когда они упали, и теперь алая струйка стекала по ключице, пропитывая рубаху.       Тем временем пальцы Нориаки нащупали что-то холодное, металлическое, но совсем крошечное. Кресало. То самое, которым Цезарь высекал искру для своей трубки. Маленькое, неприметное, оно выпало из кармана плотника, когда они рухнули на пол, и теперь лежало в его ладони, тяжелое и совершенно бесполезное против деревянной твари, вооружённой двумя острыми долотами.       Или нет?       Мысль мелькнула - безумная, отчаянная, но другого выхода не было. Рыжеволосый сжал кресало в кулаке, быстро протёр залитые кровью глаза и, собрав остатки сил, подскочил с места.       - Синьор Цезарь, поймайте его любым способом, - крикнул он, со всей скорости метнувшись в сторону, где точно должна быть банка с чем-то горючим.       - Легко сказать, - проворчал плотник, уворачиваясь от очередного выпада марионетки. Долото просвистело в сантиметре от его уха, выбив щепку из косяка двери. - Эта тварь быстрее...       Он не договорил, потому что кукла, описав в воздухе немыслимую дугу, приземлилась ему на плечо. Её деревянные пальцы вцепились в воротник рубахи, а второе долото взметнулось для удара. Цезарь схватил марионетку за ногу - тонкую, хрупкую на вид, но неожиданно твёрдую, как железо - и рванул от себя, отшвыривая к стене. Марионетка ударилась о полку, с грохотом обрушив на пол дюжину инструментов, но тут же вскочила, встряхнулась, как мокрый пёс, и снова замерла в напряжённой позе.       Нориаки тем временем шарил по полкам у дальней стены. Пальцы скользили по стеклу, нащупывая то, что могло бы ему пригодится. Уксус? Нет, не то. Масло? Тоже не годится. Какая-то мутная жидкость в пузатой бутылке? Он выдернул пробку, понюхал.       Спирт!       Резкий, обжигающий запах ударил в нос, и Нориаки, не раздумывая, схватил прозрачную ёмкость.       - Синьор Цезарь! - крикнул он, отступая к верстаку. - Отойдите!       Плотник, услышав в голосе юноши что-то, что не терпело возражений, резко отскочил в сторону. Марионетка, оставшись без цели, на мгновение замерла, её голова дёрнулась, пытаясь удержать в поле зрения сразу двоих.       Этого мгновения хватило.       Нориаки швырнул бутыль в стену прямо над головой куклы. Стекло разлетелось с оглушительным звоном, и спирт окатил марионетку, заливая деревянное тело, стекая по стене, пропитывая стружку на полу.       Кукла взвизгнула - тонко, пронзительно, как пила, врезавшаяся в сучок. Это был не человеческий крик и не звериный - что-то среднее, дребезжащее, от чего закладывало уши и хотелось закрыть голову руками, лишь бы не слышать больше этого звука.       - Ты! - закричала она, поворачиваясь к Нориаки. Глаза её горели теперь не тусклым отблеском, а настоящей ненавистью. - Ты пожалеешь...       В эту секунду, когда марионетка отвлеклась, Цезарь с небывалой для своего возраста скоростью двинулся вперёд. Он поймал деревяшку за запястье - тонкое, не толще мизинца. Кукла дёрнулась, пытаясь вырваться, и плотник, не рассчитав силы, едва не выпустил её из рук. Тогда пират навалился всем телом, прижимая деревянную тварь к столешнице. Она забилась под ним, как пойманная птица. Её пальцы царапали верстак, оставляя в старом дереве глубокие белые борозды.       - Держи её! - рявкнул Цезарь, и Нориаки, не раздумывая, бросился вперёд.       Он навалился на тонкие ноги куклы, прижимая их к столешнице всем весом своего тела. Марионетка дёрнулась, пытаясь освободиться, и рыжеволосый почувствовал, как её маленькая стопа врезалось ему в грудь, выбивая дыхание. Но он не отпустил. Вцепился в деревянные ноги мёртвой хваткой, сжал пальцы так, что заныли суставы, и зажмурился, чувствуя, как кровь из рассечённых бровей заливает глаза, смешиваясь с потом и страхом.       - Сейчас, сейчас, - бормотал плотник, пытаясь выхватить долото из её руки. Кукла извернулась, и металлическое лезвие просвистело в миллиметре от его пальцев. - Да лежи ты, проклятая!       Он ударил деревянным запястьем о край верстака - раз, другой. Долото выпало из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатилось по полу, оставляя за собой тонкий кровавый след. Нориаки смотрел на эту алую полосу, на свои руки, перепачканные в собственной крови, и не мог понять, откуда на лезвии взялась кровь. Потом понял - это его кровь. Та, что всё ещё текла из ран на лице, капала на деревянное тело марионетки, растекаясь по полированной поверхности тёмными, медленно впитывающимися в дерево лужицами.       - Господин, помогите, - завопила кукла, и голос её изменился. Он стал глубже, ниже, в нём проступило что-то похожее на благоговение. - Господин!       - Заткнись, - прошипел Цезарь, наваливаясь на неё всем телом.       Марионетка забилась сильнее. Деревянные пальцы, свободные от долота, царапали столешницу, пытаясь найти опору. Голова её, прижатая к верстаку широкой ладонью плотника, поворачивалась из стороны в сторону.       - Вы не понимаете, - продолжила она, и в голосе её вдруг послышалась странная, почти человеческая жалость. - Он уже здесь. Он смотрит. Он всегда смотрит.       - Кто? - вырвалось у Нориаки. Он отпустил марионетку и занёс над ней кресало. - Говори! Или я тебя подожгу!       Довеянный мальчик резко замер. Голова, прижатая к столешнице, медленно повернулась в сторону юноши.       - Тот, кого вы ищете, - проскрипела она, явно улыбаясь. - Он чувствует их кровь. Такую же яркую, как та, что была на его руках много лет назад. Она нужна господину, чтобы стать сильнее.       - Кто твой господин! - настойчиво выкрикнул Цезарь, навалился сильнее - так, что дерево жалобно скрипнуло.       - Спроси у своей старой капитанши, - засмеялась кукла. - Она то его точно знает.       Нориаки заметил, как рука плотника, прижимавшая марионетку к верстаку, дрогнула.       - Лиза Лиза? - голос Цезаря прозвучал удивлённо. - При чём здесь она?       Кукла не ответила. Её деревянное лицо, прижатое к столешнице, медленно поворачивалось из стороны в сторону, словно прислушиваясь к чему-то, что было недоступно человеческому слуху. Глаза-бусины, ещё секунду назад горевшие чёрным огнём, вдруг потускнели, затянулись мутной пеленой, и Нориаки показалось, что кукла… умирает. Или её отпускают те самые невидимые нити, что приводили в движение.       На улице резко прекратился дождь, гром перестал ударять в стены, и небо начало проясняться. Лучи закатного солнца проникли в запылённое окно, освящая комнату розовым светом.       - Он идёт, - прошептала марионетка. В этом шёпоте не было уже ни насмешки, ни злобы - только усталость. Такая глубокая, будто деревянное тело, в котором она жила, было для неё не орудием, а тюрьмой. - Я не успел… господин…       В последнем слове, сорвавшемся на едва слышный скрип, было столько обречённости, что Нориаки на мгновение забыл о страхе. Ему вдруг показалось, что перед ними не злобная тварь, пытавшаяся убить, а кто-то загнанный, уставший, проигравший задолго до того, как началась эта схватка.       Но Цезарь не дал этим мыслям укорениться.       - Кто он?! - рявкнул плотник, тряхнув марионетку с такой силой, что её голова мотнулась, издав сухой, пугающий хруст. - Говори!       Вместо ответа деревянные губы дрогнули. Из них вырвался звук - не слово, не вздох, а то, что могло бы быть смехом, если бы в мире существовал смех, лишённый всякой радости. Кукла попыталась поднять руку, но её пальцы лишь беспомощно царапнули столешницу и замерли. Нориаки увидел, как по полированной поверхности дерева расползается тонкая трещина - прямо от того места, где лежала голова марионетки.       Она росла медленно, расходясь по столешнице, и в этом причудливом узоре, в том, как свет падал на свежие изломы, рыжий вдруг начал различать буквы. Сначала ему показалось, что это игра воображения - так бывает, когда долго смотришь на потрескавшуюся стену и видишь в её неровностях лица людей, морды зверей, неведомые письмена. Но буквы не исчезали. Они с каждым мгновением становились чётче, проступая из глубины дерева, словно кто-то невидимой рукой выводил их, пользуясь трещинами вместо пера.       

D

I

O

      Нориаки смотрел на это слово, вырезанное в старом дереве, и чувствовал, как мир вокруг него сжимается до размеров этой мастерской, этой столешницы, этих трёх букв, которое ничего ему не говорили. И в то же время говорили всё. Потому что слово это было написано не просто так. Оно было выжжено, как клеймо, предупреждение или обещание.       Цезарь тоже смотрел. Его рука, всё ещё прижимавшая марионетку к столешнице, дрожала - мелко, едва заметно, и Нориаки понял, что этот человек, прошедший через десятки штормов и сотни битв, сейчас испытывает страх. Не тот липкий животный ужас, что сковывает движения и застилает глаза, а другой - холодный, отрезвляющий, от которого внутри всё сжимается в тугой ком, но руки продолжают держать оружие, а ноги - стоять.       - Бог? - прошептал плотник, вновь наваливаясь на марионетку. - Что ты имеешь ввиду?!       Кукла не ответила. Её голова дёрнулась в последний раз и замерла. Деревянные пальцы, ещё секунду назад вцепившиеся в край верстака, разжались и безвольно повисли. Глаза-бусины, только что горевшие неестественным живым огнём, потускнели, превратившись в две мёртвые чёрные точки.       - Эй, - Цезарь тряхнул её, но марионетка лишь беззвучно ударилась головой о столешницу, издав глухой деревянный стук. - Эй, я с тобой говорю!       Тишина.       Плотник с недоверием разжал пальцы, отпуская хрупкое запястье. Рука куклы упала на верстак, как обрубок дерева, которым она и была. Нориаки смотрел на марионетку, и в голове его билась одна-единственная мысль: «Это не конец».       Он не мог объяснить, откуда взялось это чувство. Кукла лежала неподвижно, её деревянное лицо, только что такое живое и подвижное, застыло в безжизненной маске. Она была мёртвой. Или пустой. Или просто вернулась в то состояние, в котором пребывала долгие годы до того, как Энн принесла её на корабль.       Но что-то не давало покоя.       Юноша поднял руку, коснулся своего лица. Пальцы стали влажными - кровь всё ещё сочилась из ран, заливая глаза, смешиваясь с потом и мелкой древесной пылью. Он вытер её рукавом, и ткань, ещё утром чистая, теперь была пропитана алым, превратившись в грязно-бурую тряпку. Боль притупилась, отступив на задний план, уступив место холодной, тяжёлой пустоте.       - Что это было? - голос Цезаря прозвучал глухо, будто из-под воды. Плотник стоял и всё ещё смотрел на столешницу, туда, где расползались трещины, складываясь в те самые три буквы. Слово не исчезло. Оно осталось там, глубоко прорезанное, в самой сердцевине доски.       - Я не знаю, - ответил Нориаки, и его голос прозвучал чужим, будто он не сам говорил, а кто-то другой вкладывал слова в его уста.       - Dio, - прошептал Цезарь. - Бог.       Парень поморщился.       - Не похоже на имя, - отрезал он. - Скорее… на обращение. Или на то, к кому марионетка обращалась.       Плотник резко поднял голову. Его лицо, ещё минуту назад серое и осунувшееся, вдруг обрело прежнюю жёсткость. Глаза, в которых только что плескалась растерянность, сузились, стали цепкими, как у человека, привыкшего искать изъяны в корабельном дереве.       - Кому она молилась, - поправил Цезарь.       - Да.       Они стояли в мастерской, и тишина, наступившая после схватки, казалась почти осязаемой. Только где-то далеко на верхней палубе перекликались дозорные, да волны мерно шуршали о борт, напоминая, что корабль всё ещё жив и дышит, не ведая о том, что произошло в его глубине.       Нориаки подошёл к столешнице, протянул руку, но не коснулся. Пальцы замерли в дюйме от дерева над тем местом, где трещины складывались в слово. Он боялся прикоснуться. Не потому, что ждал боли или нового нападения, а потому, что чувствовал: это не просто царапины на доске. Это послание. Или предупреждение. Или…       - Синьор Цезарь, - голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. - кукла сказала о Лизе Лизе. Что это значит?       Плотник не ответил сразу. Он стоял, глядя на трещины, и лицо его было непроницаемо. Нориаки видел, как двигаются желваки на скулах мужчины, как пальцы то сжимаются, то разжимаются, и понимал: пират сейчас не здесь. Он где-то далеко в прошлом, где были другие корабли, другие битвы и другая капитанша, имя которой заставило его дрогнуть.       - Лиза Лиза, - наконец произнёс Цезарь. - Она говорила… что море хранит тайны, которые не нужно разгадывать. Что есть вещи, о которых лучше не знать. И что «Платиновая звезда» - особенный корабль.       Он замолчал, и Нориаки понял, что ему не нужно договаривать.       Солнце опускалось всё ниже, и в мастерской становилось темнее. Тени от инструментов на полках вытягивались, превращаясь в длинные, искажённые фигуры, и Нориаки поймал себя на том, что всматривается в каждую, ожидая увидеть там движение. Глупо. Бессмысленно. Но он не мог отделаться от ощущения, что за ними всё ещё наблюдают. Что та сила, которая привела марионетку в движение, не исчезла. Она просто затаилась и теперь ждёт новой возможности напасть.       - Нужно рассказать капитану, - сказал рыжеволосый, вновь вытирая кровь с глаз.       Плотник молча кивнул, всё ещё не отрывая взгляда от столешницы. Слово, вырезанное трещинами в старом дереве, уже не казалось таким чётким - свет уходил, и вместе с ним расплывались очертания букв, превращаясь в причудливый узор, в котором можно было прочитать что угодно. Но они оба знали, что там было написано.       - Но сначала надо обработать твои раны, - опомнился мужчина, посмотрев на рыжеволосого парня. Всё лицо его помощника было измазано красной жидкостью, а по щекам, словно алые слёзы, стекала кровь, капая вниз. Он не знал, сколько крови потерял этот парень, но, судя по тёмным лужицам на полу, довольно много. - а потом сжечь эту куклу.       Цезарь, не дожидаясь ответа, подошёл к стене, где на небольшой полке стояла походная аптечка, и снял её. Пальцы его, ещё секунду назад сжимавшие молоток с такой силой, что костяшки побелели, теперь двигались мягко перебирая пузырьки и склянки.       - Садись, - кивнул он на табурет у верстака.       Нориаки послушно опустился на жёсткое дерево, чувствуя, как дрожат колени. Тело, только что наполненное адреналином и готовое к бою, теперь словно разом обмякло, превратившись в мешок с костями, который ныл от напряжения. Лицо горело, и каждое прикосновение влажной тряпки, которой Цезарь осторожно промокал кровь, отдавалось глухой, пульсирующей болью.       - Терпи, - бросил плотник, отрывая чистый лоскут от рулона ткани. - Глубоко. Точно останутся шрамы, но главное, что глаза не задело.       - Шрамы? - испуганно повторил Нориаки.       Цезарь хмыкнул, не отрываясь от обработки глубокой царапины на скуле юноши.       - Не переживай. Мужчину шрамы только украшают, - он отстранился, окидывая свою работу критическим взглядом. - По крайней мере, так говорят те, у кого их много.       Рыжеволосый хотел было возразить, но плотник уже отвернулся к аптечке, выискивая что-то ещё. Пальцы его, такие уверенные в работе с деревом, сейчас казались неуклюжими - он никак не мог ухватить нужный пузырёк, снова и снова отбрасывая его обратно.       - Синьор Цезарь, - тихо сказал Нориаки, наблюдая за этими суетливыми, совсем не похожими на мастера движениями. - Вы дрожите, давайте я сам.       Плотник замер. Его рука, только что тянувшаяся к склянке с мазью, повисла в воздухе. Он медленно опустил её, сжал в кулак, разжал.       - Я старею, - сказал мужчина, не оборачиваясь. - И такие дни, как этот, напоминают мне об этом лучше всего.       Он, наконец, взял нужный пузырёк, повернулся и, не глядя на юношу, принялся наносить на раны густую, пахнущую травами и чем-то горьковатым мазь. Нориаки шипел, но терпел. Вязкая жидкость жгла, проникая в свежие порезы, и от этого на глазах выступали слёзы, которые парень стыдливо смахивал, делая вид, что трёт глаза от усталости.       - А вы, синьор Цезарь? - спросил он, когда плотник начал затягивать на его лице узкие полоски бинта. - Ваша шея...       - Царапина, - отмахнулся мужчина. - Не впервой.       Он закрепил повязку и отступил на шаг, оценивая свою работу. Теперь лицо Нориаки напоминало маску - несколько полосок ткани, завязанных сзади, проходили по скулам и бровям, а между ними ярко светились чистые, полные молодости и любопытства аметистовые глаза.       - Гляди-ка, - усмехнулся Цезарь, склоняя голову то вправо, то влево. - Даже симпатичнее стал. Рыжие волосы, белые бинты... Почти как знаменосец на параде.       - Вы надо мной смеётесь, - проворчал Нориаки, но в голосе его не было обиды.       Плотник не ответил. Он убрал остатки бинтов в аптечку, закрыл её и, повернувшись, застыл. В мастерской сгущались сумерки, окрашивая всё вокруг в тёплые, охристые тона. Цезарь смотрел на марионетку - неподвижную, безжизненную, лежащую на краю столешницы. Её деревянное лицо, только что такое подвижное и живое, теперь было просто лицом старой куклы - с потрескавшейся краской, стёртыми чертами и закрытыми глазами. Нити, оборванные и спутанные, свисали с запястий и коленей, покачиваясь в такт движениям корабля. Она была пуста.       - Не будем делать этого на корабле, - сказал плотник. - Спустимся на причал. Там безопаснее разводить огонь.       Нориаки согласно кивнул, осторожно поднялся на ноги и, пошатнувшись, ухватился за край верстака. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, но он заставил себя выпрямиться, делая вид, что с ним всё в порядке. Юноша не хотел, чтобы Цезарь видел его слабость. Не сейчас, когда плотник и так был на взводе после всего, что случилось.       - Я в порядке, - сказал Нориаки, заметив, как мужчина пристально на него смотрит.       Цезарь хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он подошёл к верстаку, накрыл марионетку куском старой оборванной парусины и, не глядя, сунул её под подмышку. Деревянная фигурка безвольно повисла, и в этом не было ничего странного - просто кукла, старая игрушка, которую ребёнок принёс на починку. Ничего больше.       - Идём, - коротко бросил плотник и направился к выходу.       Они вышли на палубу, и вечерний ветер ударил в лицо, принося запах моря и мокрого дерева. Дождь закончился, и небо над Валенсией очистилось, окрасившись в густые розово-сиреневые тона заката. Где-то на горизонте ещё ворчал гром, но тучи уходили всё дальше, открывая чистые глубины неба, где уже загорались первые звёзды.       Нориаки невольно глянул в сторону города. Где-то там, в этом лабиринте улиц и площадей, сейчас находились капитан, Польнарефф, Джозеф и Абдул. Может быть, они уже возвращались. Может быть, им нужна была помощь. А может, они тоже смотрели сейчас на это небо, чувствуя то же странное щемящее беспокойство, что поселилось в груди рыжеволосого парня после всего, что случилось в мастерской.       На палубе было тихо. Дозорные, перекрикивавшиеся ещё час назад, теперь притихли, погружённые в то особенное состояние, когда день уже закончился, а ночь ещё не наступила, и время словно замирает, давая передышку перед темнотой. Игги, устроившийся на бочке у камбуза, лениво почесывал пузо и даже не повернул головы, когда они проходили мимо.       Энн нигде не было видно - наверное, ушла в свою каюту или снова пристроилась где-то на вантах, откуда любила наблюдать за портовой жизнью.       Спуск на причал занял всего несколько минут. Цезарь шёл впереди, его широкая спина маячила в сумерках уверенным несгибаемым силуэтом, а кукла безвольно болталась в руке, накрытая тканью. При каждом шаге она издавала деревянный стук, от которого у парня до сих пор сводило скулы.       Нориаки наблюдал за этим мужчиной и нёс в руках банку со спиртом и кресало - то самое, которое должно было высечь пламя, чтобы сжечь то, что ещё недавно пыталось их убить.       На причале было пусто. Дневная суета схлынула, уступив место вечернему покою, когда даже чайки куда-то исчезли, оставив после себя только тишину и запах уходящего дня. Вода у свай была тёмной, почти чёрной, и в её глубине дрожали отражения первых звёзд.       Цезарь опустился на корточки, положил марионетку на камни. Та лежала, раскинув руки, и в этом жесте было что-то человеческое, почти молящее. Нориаки заставил себя отвести взгляд.       - Лей, - приказал плотник.       Он полил куклу спиртом, и резкий, обжигающий запах ударил в нос, перебивая даже солёный дух моря. Жидкость стекала по деревянному телу, пропитывая нити, собираясь лужицами в щелях между камнями. Марионетка лежала неподвижно, и только тени от вечернего света скользили по её лицу, заставляя его то вспыхивать, то гаснуть.       Цезарь высек искру.       Пламя вспыхнуло мгновенно - высокое, жадное, оно лизнуло дерево и в ту же секунду охватило куклу целиком. Нориаки отступил на шаг, чувствуя, как жар обжигает лицо сквозь бинты. Он смотрел, как огонь пожирает дерево, как сворачиваются и исчезают нити, как трескается краска на лице марионетки, превращая его в безобразную страшную маску.       - Ну вот и всё, - похлопал парня по плечу плотник. - Теперь пошли обратно. Скоро должны вернуться остальные.       Но не успели они даже отвернуться от догорающей куклы, как чей-то незнакомый детский голос окликнул Цезаря.       Усатый мастер замер, не сразу поняв, что обращаются именно к нему. Голос был тонким, с лёгкой хрипотцой - тембр, который он никогда не слышал прежде, и это заставило его насторожиться. Мужчина медленно обернулся, инстинктивно придвигаясь ближе к Нориаки, чьё лицо в бинтах казалось в сумерках почти призрачным.       На краю причала, там, где вода лизала камни, оставляя на них тёмные влажные разводы, стоял мальчик. Лет десяти, не больше, светловолосый, в одежде, которая была ему велика - рубаха сползала с плеча, штаны отсутствовали, и только сапоги, огромные, явно взрослые, держались на ногах чудом. Он смотрел на Цезаря огромными голубыми глазами, в которых плескалось что-то, чему плотник не мог найти названия - ни страх, ни надежда, ни узнавание, а что-то среднее.       Прямо за ним стоял ещё один мальчик. Чуть постарше, с тёмными, почти чёрными волнистыми волосами, прилипшими к вискам, и лицом, которое даже в сумерках казалось слишком бледным. Его одежда была не менее странной - треуголка с роскошными перьями съехала набок; кафтан, явно с чужого плеча, висел мешком; вместо рубахи, на теле свисали бинты; штаны собрались гармошкой у щиколоток, а сапоги доходили до середины бедра.       Нориаки смотрел на этого темноволосого мальчика и чувствовал, как мир вокруг него даёт очередную трещину. Потому что в этом лице, сдвинутых к переносице бровях и тяжёлом, оценивающем взгляде - таком неуместном на детском лице - он узнавал кого-то. Кого-то, кто ещё утром стоял на палубе в полный рост, застегивая кафтан одной рукой, и бросал короткое: «Ты мне нужен живой, а не дохлая развалина».       - Капитан? - голос Нориаки прозвучал как выдох, как вопрос, который он боялся задать вслух.       Темноволосый мальчик перевёл на него взгляд. В бирюзовых глазах, огромных на детском лице, мелькнуло что-то неуловимое - узнавание, усталость, насмешка. Та самая, с которой взрослый Джотаро смотрел на мир, когда думал, что никто не видит.       - Ну и ну, - по-детски высоко произнёс мальчик, но интонация была та самая - до боли знакомая.       Нориаки почувствовал, как к горлу подступает истерический смех. Но смеяться не хотелось. Хотелось схватить этого мальчишку, посадить на корабль, запереть в каюте и не выпускать, пока он не объяснит, что, чёрт возьми, произошло. А ещё хотелось, чтобы всё это оказалось дурным сном, а Джотаро - прежний, большой, сильный - стоял сейчас перед ним и смотрел сверху вниз с привычной непроницаемой маской.       Но перед ним был только мальчик. Худой, бледный, будто его кожи никогда не касалось солнце, с бинтами на плече и груди, которые теперь висели на его неузнаваемо узком теле.       Цезарь, до этого молчавший, шагнул вперёд. Он подошёл к ребёнку вплотную, навис над ним, и Нориаки вдруг заметил, как дрожат руки плотника.       - Джотаро? - голос усатого пирата был глухим, сдавленным. - Это… это правда, ты?       Мальчик поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, чего рыжий никогда не видел во взрослом капитане. Уязвимость. Страх. Желание, чтобы всё это оказалось неправдой.       - Если ты сейчас спросишь, какого размера у меня были сапоги, когда я впервые залез на мачту, - голос его дрогнул, но он всё же закончил фразу. - я тебе всё равно не отвечу. Я не помню.       Цезарь молчал. Он смотрел на мальчика, и лицо его было непроницаемо, но парень видел, как движутся желваки на скулах, как пальцы то сжимаются, то разжимаются.       - Боже мой, - выдохнул плотник. - Что же с тобой сделали?       Светловолосый мальчик шагнул вперёд. Он был ещё меньше, чем Джотаро, и в его огромных голубых глазах плескалось надежда. Такая хрупкая, что, казалось, её можно было разбить одним неосторожным словом.       - Это я виноват, - сказал мальчик. - Я выпил зелье… Джотаро пришёл меня спасать… И…       - Польнарефф? - перебил его Нориаки. Голос юноши прозвучал хрипло, срываясь на непривычно высокие ноты.       Он смотрел на светловолосого мальчика и не мог поверить. Этот перепачканный, дрожащий ребёнок в одежде, которая висела на нём как мешок - тот самый Жан-Пьер Польнарефф, который ещё утром рассыпался в неуместных шутках, хлопал его по плечу и ушёл с капитаном, водрузив на плечо тяжёлую сумку с лекарствами?       Мальчик кивнул. Кивок вышел дёрганым, неуверенным, и в этом жесте вдруг проступило что-то до невероятно знакомое - та самая порывистость, с которой взрослый пират бросался за Игги, чтобы проучить надоедливую обезьяну.       - Это я… и…       Он не договорил, и Нориаки увидел, как по щеке мальчика скатилась слеза - первая, а за ней вторая, третья. Он плакал молча, беззвучно. От этого зрелища у рыжеволосого парня сжалось сердце. Польнарефф, который всегда смеялся, всегда шутил, всегда был тем, кто поднимал настроение команде даже в самый хмурый день, стоял сейчас перед ними, маленький, жалкий, и слёзы текли по его лицу, оставляя на грязных щеках светлые дорожки.       - Тихо, ты, - голос Джотаро прозвучал неожиданно мягко. Мальчик в странном мешковатом камзоле шагнул к своему товарищу и, не глядя, протянул руку. Она замерла в воздухе, не касаясь, но Польнарефф, всхлипнув, уткнулся ему в плечо. - Не реви. Мы разберёмся. Я же обещал.       Рыжеволосый юноша смотрел на эту странную пару - двух мальчишек, которые ещё утром были грозным капитаном и его помощником - и ощущал, как реальность окончательно ускользает из-под ног. Где-то на задворках сознания билась мысль, что всё это неправильно, что такого не может быть, что деревянные куклы не оживают, а взрослые мужчины не превращаются в детей за несколько часов. Но перед ним стоял Польнарефф, маленький и беззащитный, и плакал, уткнувшись в плечо мальчика, которого он ещё сегодня называл капитаном. А Джотаро - даже в этом чужом детском теле сохранивший ту самую неуклюжую, скупую нежность, которую Нориаки уже начинал узнавать, - молча стоял, позволяя товарищу выплакаться, и смотрел куда-то поверх голов, туда, где на камнях ещё догорали остатки куклы.       - С нами разберёмся позже, - нахмурился маленький капитан. - Что у вас произошло? Почему у Нориаки лицо в бинтах и вся рубаха красная? И у тебя на шее откуда кровь?       Цезарь провёл ладонью по шее там, где запёкшаяся кровь уже превратилась в тонкую тёмную корочку. Движение вышло машинальным, практически рассеянным. Мужчина посмотрел не на мальчика, а на догорающие на камнях остатки куклы. Пламя, ещё минуту назад жадное и высокое, теперь съёжилось, превратившись в несколько усталых язычков, которые лизали обугленное дерево, не в силах больше его уничтожить.       - Пустяки, - бросил плотник, отворачиваясь от костра. - Царапина.       Нориаки увидел, как капитан перевёл взгляд с Цезаря на него. В бирюзовых глазах, огромных на детском лице, мелькнуло что-то неуловимое - может быть, усталость, а может, холодное, оценивающее спокойствие, которое взрослый Джотаро включал в моменты, когда ситуация требовала решений, а не эмоций.       - Нориаки, что с твоим лицом и рубахой? - спросил темноволосый мальчик таким тоном, что сложно было ему противится. - Через бинты кровь проступает. Это не «пустяки».       Нориаки поднёс руку к лицу и коснулся повязки. Пальцы ощутили влажное - кровь всё ещё сочилась, пропитывая ткань, и от этого бинты казались липкими, неприятно холодными. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой.       - Я в порядке, капитан. Просто…       - Не ври, - перебил его Джотаро. Голос прозвучал резче, чем, наверное, хотелось, и Нориаки увидел, как уголок рта мальчика дёрнулся - то ли от досады, то ли от боли. - Ты дрожишь.       - Потом, - перебил их обоих Цезарь, не терпя возражений. - На корабле. В кабинете. Все вместе.       Джотаро поднял на него взгляд - острый, цепкий, совсем не детский. В глазах его читался немой вопрос. Он не привык, чтобы ему что-то объясняли потом. Капитан привык знать всё сейчас и сразу, а ещё принимать решения, не оглядываясь на чужое мнение.       - Сейчас, - со стальными нотками в голосе поправил он.       Нориаки шагнул вперёд, ощущая, как ноги всё ещё дрожат от пережитого ужаса, но голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал:       - Капитан. Пожалуйста. Сейчас нам всем нужно подняться на борт и только потом… - юноша запнулся, потому что мальчик смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни капли детской наивности. - Потом мы всё расскажем. Я обещаю.       Наступила тишина. Ветер стих, и даже волны, казалось, притихли, ожидая решения. Польнарефф поднял голову с плеча Джотаро, шмыгнул носом и посмотрел на капитана. В его глазах, красных от слёз, читалась мольба. Ему сейчас было всё равно, что случилось с Нориаки и Цезарем. Ему нужно было одно - чтобы всё это закончилось. Чтобы кто-то сказал, что они снова станут собой, что этот кошмар пройдёт, что он вновь сможет быть Жан-Пьером Польнареффом, а не этим маленьким, дрожащим, ничего не помнящим мальчишкой.       - Хорошо, - наконец, согласился Джотаро. - Но сразу как поднимемся.       Он развернулся и направился к трапу. В походке капитана - нетвёрдой, непривычно лёгкой для того, кто ещё утром шагал так, что доски палубы дрожали - Нориаки вдруг увидел не что иное, как усталость. Не физическую, а ту, что въедается в саму душу и не отпускает даже во сне. Джотаро, который всегда казался ему несгибаемым, непоколебимым, который даже после ранения рвался к картам и на палубу, чтобы раздавать указания, сейчас, в этом чужом детском теле, выглядел просто вымотанным мальчишкой, который хочет одного - чтобы этот день, наконец, закончился.       Польнарефф потянулся следом, и рыжеволосый поймал себя на том, что хочет подойти и взять его маленькую ладошку в свою, как ребёнка, но вовремя одёрнул себя. Это всё ещё Жан-Пьер. Его товарищ, наставник по фехтованию и человек, который первым на этом корабле протянул ему руку помощи, когда он был никем - просто лишним ртом, случайным пленником. И сейчас пират не нуждается в жалости. Мужчина нуждается в том, чтобы с ним обращались как с равным. Даже если он выглядит так, будто ему самое место в детской комнате.       Они поднялись на борт «Платиновой звезды» в полном молчании. Цезарь шёл первым. За ним, цепляясь за поручни трапа непослушными детскими пальцами, карабкался Польнарефф - сапоги то и дело соскальзывали с влажных от недавнего дождя ступеней, и каждый раз, когда он терял равновесие, Джотаро молча ловил ребёнка за локоть. Не глядя. Просто протягивал руку в тот самый миг, когда она становилась нужна.       Нориаки замыкал шествие. Лицо горело, под бинтами пульсировала тупая, тянущая боль. Он смотрел на мальчишеские фигуры, идущие впереди, и не мог поверить, что ещё утром они были взрослыми мужчинами. Что Джотаро - этот узкоплечий подросток с большими бирюзовыми глазами - ещё недавно возвышался над ним чуть ли не на добрых полторы головы. Что Польнарефф, сейчас едва достающий до его талии, мог с лёгкостью парировать любой выпад шпагой и смеяться, даже когда проигрывал. А теперь они поднимались по трапу «Платиновой звезды», такие маленькие и беззащитные.       Они поднялись на палубу в полной тишине. Дозорные, завидев эту странную процессию, замерли у своих постов, но ни один не задал вопроса. На «Платиновой звезде» было не принято задавать вопросы, когда капитан возвращался с берега. Даже если капитан вдруг оказывался мальчишкой, которого и свои-то не сразу узнают.       Нориаки покосился на одного из пиратов - того, что днём сидел на бочке у штурвала. Теперь мужчина стоял, привалившись к поручням, и смотрел на Джотаро с таким выражением, будто видел призрака. Его рука, лежавшая на рукояти ножа, дрогнула, но так и не сжалась.       - Это капитан, - негромко сказал Цезарь, проходя мимо. - И Польнарефф.       Пират не ответил. Он перевёл взгляд с маленького темноволосого мальчика на Цезаря, на перевязанное лицо юноши, и что-то в его глазах дрогнуло - то ли узнавание, то ли страх.       - Быть того не может, - прошептал он.       - Может, - бросил Джотаро своим надломленным детским голосом. - Иди в камбуз и скажи коку, чтобы приготовил горячей воды. И побольше.       Пират кивнул и рванул с места, даже не спросив, зачем.       Следующей они встретили Энн. Девочка сидела на корточках, обняв колени, у двери, ведущей в кают-компанию, и смотрела куда-то в сторону моря, где догорал закат. Услышав шаги, она обернулась - и замерла. Взгляд её скользнул по Цезарю, по Нориаки, по двум незнакомым мальчишкам, которые показались следом, и в глазах её мелькнул такой неподдельный детский ужас, какого рыжий парень не видел в ней даже в тот день, когда из едкого тумана выплыла фигура сирены.       - ДжоДжо? - голос Энн дрогнул, сорвался на тонкий, испуганный фальцет. - Это... это ты?       Джотаро молчал. Он стоял, вжав плечи в слишком широкий кафтан, и смотрел на девочку не с той высоты, с которой привык. Его бирюзовые глаза, огромные на осунувшемся детском лице, не выражали ничего. Или слишком много всего сразу.       - Длинноногий болван, - прошептала Энн. - Во что ты опять вляпался...       Она сорвалась с места и бросилась к нему, вцепившись в мешковатый кафтан обеими руками. Её плечи затряслись, но она не плакала - только стояла, прижимаясь лбом к груди мальчика, который ещё утром был самым высоким человеком на корабле, исключая громилу Билли, который к пятидесяти согнулся из-за больной спины.       - Я в порядке, - голос Джотаро прозвучал глухо, неловко. Он не обнял её в ответ - просто стоял, опустив руки по швам, и терпел эту детскую беззащитную ласку. - Не ной.       - Сам не ной, - всхлипнула Энн, но отцепилась. Вытерла нос рукавом, оставив на лице грязную полосу, и, подняв голову, окинула процессию цепким, оценивающим взглядом. Увидела перевязанное лицо Нориаки, его насквозь пропитанную алым рубаху, кровавую полосу на шее Цезаря, а затем вгляделась в маленького малыша, который так и норовил спрятаться за ногой юноши, цепляясь ручками за ткань кюлот.       - Это… Польнарефф? - спросила она таким тоном, будто увидела привидение.       Мальчик, прятавшийся за Нориаки, высунул голову. Его огромные голубые глаза смотрели на девочку с испугом и надеждой, и в этом взгляде вдруг проступило что-то до боли знакомое - та самая мальчишеская растерянность, с которой взрослый Польнарефф признавался в проигрыше в карты или в том, что забыл купить в городе нужные припасы.       - Энн… - голос его прозвучал тонко, неуверенно. - Я… много чего не помню. Но тебя, кажется, помню.       - Помнишь? Ты что, всё забыл? - удивилась конопатая.       - Ты воруешь у кока сладости, когда он отворачивается, - добавил мальчик, и в уголках его губ вдруг появилась едва заметная, почти неуловимая усмешка - та, которой взрослый Жан-Пьер сопровождал свои самые удачные шутки. - И про то, как ты…       - Хватит! - воскликнула Энн, но в голосе её уже не было страха, а только изумление. - Хватит, я верю! Только… - она осеклась, глядя на него снизу вверх. - Что же теперь будет?       - Разберёмся, - отрезал Джотаро, направляясь к своему кабинету. Его детские ноги путались в штанах, но он шагал так, будто это его палуба и корабль, и никто не смел ему указывать - хотя именно так оно, по сути, и было. - Все в кабинет.       В капитанской каюте было темно. Вокруг витал привычный запах табака и старого дерева, что и всегда. Темноволосый мальчик, вошедший первым, не стал зажигать лампу - он просто подошёл к столу, на котором всё так же лежали карты, так и не разобранные с утра, и опустился в кресло. Теперь оно было ему велико - слишком велико для этого худого, неузнаваемо узкого тела. Нориаки, переступивший порог следом, увидел, как капитан положил руки на подлокотники и застыл, глядя куда-то в темноту перед собой. Треуголка съехала на глаза, но он не поправил её. Зато сбросил сапоги, которые ему были велики и совершенно неудобны. Для этого не потребовалось особых усилий - он просто потряс ногами, и те сами слетели, глухо ударяясь об пол.       Энн, вошедшая следом, невольно остановилась на пороге, разглядывая эту картину с выражением, в котором смешались жалость и растерянность. Она привыкла видеть ДжоДжо другим - высоким, широкоплечим, занимающим полкомнаты одним своим присутствием. А теперь капитанское кресло, в котором он обычно сидел, откинувшись на спинку и закинув ноги на стол, казалось огромным, а сам капитан - потерявшимся в нём, как нашкодивший мальчишка, которого заставили сесть на стул взрослого.       Цезарь обогнул девчушку и по-хозяйски присел на диван. Польнарефф прошмыгнул следом и забрался на сундук, которого рыжеволосый парень раньше не замечал, и теперь, глядя на него, гадал, откуда тот взялся.       Игги, который, оказывается, дрых в кабинете на полке, вдруг встрепенулся, спрыгнул на пол, подбежал к месту, где сидел Жан-Пьер, и, не спрашивая разрешения, запрыгнул к нему на колени. Мартышка устроилась поудобнее, свернулась калачиком и, издав короткий одобрительный звук, закрыла глаза. Польнарефф, который ещё минуту назад трясся от страха и холода, вдруг расслабился. Его маленькая рука сама собой поднялась и начала гладить тёплую шерсть. Удивительно, но Игги не сопротивлялся.       Нориаки так и остался стоять у двери. Лицо горело, голова кружилась, и он чувствовал, как кровь снова начинает сочиться из-под бинтов, пропитывая ткань, стекая по щеке, закапывая за воротник. Он вытер её рукавом, но это мало помогло.       - Садись, - бросил Джотаро, не глядя на него.       Рыжий послушно опустился на диван рядом с Цезарем. Мягкая обивка, казалось, приняла его, удерживая от того, чтобы просто рухнуть в обморок, как ему того хотелось. Он прислонился спиной к прохладной спинке, закрыл глаза и просто дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки.       - Теперь рассказывайте, - голос Джотаро прозвучал ожидаемо по-детски, но в нём слышалась самая настоящая сталь, от которой у команды подкашивались колени. - И по порядку.       Цезарь начал первым. Он говорил коротко, отрывисто, будто докладывал о поломке, которую нужно было устранить как можно быстрее. О марионетке, которую Энн принесла с Майорки, о том, как Нориаки заметил странное движение в мастерской, о схватке, о слове, вырезанном трещинами в столешнице. О том, что кукла назвала имя Лизы Лизы и говорила о каком-то «господине» - предположительно, том самом «Dio».       Джотаро слушал, не перебивая. Его лицо, даже в этом детском обличье, оставалось непроницаемым - только пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, сжимались и разжимались, то впиваясь в дерево, то разжимаясь, словно он с трудом сдерживал желание что-то сломать.       Энн, сидевшая на полу двери, слушала, не проронив ни звука. Её лицо, когда Цезарь дошёл до куклы, побелело, а веснушки стали похожи на тёмные пятна на бледной коже. Она не сказала ни слова в своё оправдание, не попыталась объяснить, что не знала, что именно принесла на корабль. Девочка просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Джотаро, словно ждала приговора.       -Ты не виновата, - наконец произнёс капитан, снимая треуголку и водружая её на середину стола. - Если бы не ты, кукла так и лежала бы на полке. И мы бы ничего не узнали.       - Но она пыталась убить Цезаря, - прошептала Энн. - И Нориаки… она могла убить вас всех.       - Но не убила, - отрезал Джотаро. - И мы знаем теперь больше, чем знали утром.       Он замолчал, и в тишине каюты стало слышно, как скрипит корабельное дерево, как где-то далеко перекликаются дозорные и кок, как тяжело дышит Нориаки, сидящий на диване. Голова его кружилась всё сильнее, и он боялся, что если встанет, то просто рухнет на пол. Плечо, где долото марионетки разодрало кожу, саднило и ныло, отдаваясь тупой болью в шею и лопатку. Кровь всё ещё сочилась из-под бинтов, и он чувствовал, как она тёплой, липкой струйкой стекает за воротник, пропитывая рубаху.       - «Dio», - повторил капитан, когда Цезарь закончил. - Это имя? Или обращение?       - Мы не знаем, - ответил Нориаки, через силу приняв нормальное положение, стараясь не выдать дрожи в теле. - Но кукла говорила так, будто молилась. Словно обращалась к кому-то, кто сильнее.       Польнарефф, до этого молчавший, вдруг подал голос. Он звучал тонко, почти испуганно:       - Тот циркач… он тоже говорил о каком-то господине. Перед тем, как… исчезнуть.       Все взгляды обратились к нему. Даже Игги приподнял голову, уставившись на мальчика, в котором не узнавал, но чуял своего товарища по беготне на палубе. Мальчик поёжился под таким пристальным вниманием нескольких пар глаз, но продолжил:       - Он сказал: «Господин, помогите». А потом… - голос его дрогнул. - потом просто растаял. Как будто его и не было.       - «Господин», - повторил Джотаро. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как якорь, сорвавшийся с цепи.       Нориаки видел, как пальцы капитана, лежавшие на подлокотниках, сжались с такой силой, что побелели костяшки. Детские руки, худые, с ещё не огрубевшей кожей, но в этом жесте вдруг проступил тот самый взрослый Джотаро - тот, кто мог одним ударом сломать челюсть орангутангу.       - И циркач, и кукла, - продолжил капитан. - Оба говорили о ком-то, кому служат. О том, кто стоит выше. И оба назвали одно и то же слово. По крайней мере, я помню, как в его затихающем шёпоте услышал чёткое «i».       Цезарь, сидевший рядом с Нориаки на диване, тяжело выдохнул.       - Синьора Лиза Лиза, - произнёс он имя, которое заставило всех в каюте замереть. - Кукла сказала, что она знает этого «господина».       - Она сказала: «Спроси у своей старой капитанши», - уточнил Нориаки, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы.       - Ну и ну… Значит, моя прабабка, - вздохнул капитан. Он посмотрел куда-то в сторону огромных окон за своей спиной, где уже совсем стемнело, и только редкие звёзды проступали на тёмном небе. В этом взгляде было что-то от прежнего Джотаро - холодное, цепкое, просчитывающее варианты быстрее, чем любой другой успел бы сообразить, что происходит.       - Нужно дождаться деда и Абдула, - наконец сказал он. - Узнать, что им удалось выяснить у Мэ… этой женщины. А потом… - он помолчал. - Будем решать, что делать дальше и как вернуть нас в нормальное состояние.       Польнарефф шмыгнул носом. Он смотрел на свои маленькие руки, теребящих грубую шёрстку обезьянки, и в этом взгляде было столько отчаяния, что Нориаки не выдержал. Парень осторожно поднялся, стараясь держать спину прямой и несгибаемой, подошёл к сундуку, сел рядом и, не говоря ни слова, положил руку на плечо мальчика. Ребёнок вздрогнул, но не отстранился.       - Всё будет хорошо, - тихо сказал конопатый. - Мы что-нибудь придумаем.       Маленький Жан-Пьер кивнул.       - А сейчас можете быть свободны, - скомандовал капитан. - Мне нужно побыть в одиночестве, чтобы всё это переварить.       Повинуясь приказу, Цезарь вышел первым, бросив на прощание короткое: «Я на палубе, если что». Игги спрыгнул с коленей Жан-Пьера и ускакал следом.       Энн поднялась следом за плотником. Она подошла к Польнареффу и протянула ему руку.       - Пойдём, - сказала она. - Я покажу тебе корабль.       Маленький Польнарефф посмотрел на её ладонь, потом на Нориаки, потом снова на Энн. В его глазах, огромных и голубых, плескалось что-то детское, беззащитное - то, что взрослый Жан-Пьер никогда бы не позволил себе показать.       - Я… - начал он и запнулся.       - Не бойся, - улыбнулась Энн. - Я друг.       Ребёнок соскользнул с сундука и, не оглядываясь, пошёл за девочкой. На пороге он замешкался, обернулся, посмотрел на Нориаки, потом на Джотаро, который всё так же сидел в капитанском кресле, глядя в темноту за окном.       - Мы… мы снова станем собой? - спросил маленький Жан-Пьер, и голос его дрогнул.       - Да, - ответил капитан, не оборачиваясь. - Я обещал.       Этого, кажется, было достаточно. Польнарефф кивнул и вышел, осторожно притворив за собой дверь.       В кабинете стало тихо. Нориаки так и остался сидеть на сундуке, смотря на дверь, не в силах подняться и оставить капитана с его бедой в одиночестве - и всё это несмотря на собственное плачевное состояние. Джотаро же, кажется, это полностью устраивало. Он уже так основательно привык к присутствию этого рыжеволосого бедствия с лекарствами и бинтами, маячившего где-то рядом, что перестал его замечать.       Мужчина - нет, мальчик - спрыгнул с кресла, подошёл к огромному окну и замер, глядя на тёмную воду. В его позе, в том, как он стоял, было что-то от взрослого, привыкшего не показывать слабости. Но Нориаки видел, как дрожат его детские ручки, безвольно висящие вдоль тела. Как напряжены плечи под слишком широким кафтаном и как он кусает губу, глядя в тёмную воду, где отражаются редкие звёзды. И не знал, что сказать. Не находил слов, которые могли бы сейчас помочь.       Однако Нориаки всё равно тяжело поднялся с сундука, чувствуя, как каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью в плече и лице. Голова кружилась, под бинтами пульсировало, и он на мгновение зажмурился, пережидая очередную волну дурноты. Когда открыл глаза, картинка перед ними качнулась, но удержалась на месте.       Юноша сделал шаг. Потом ещё один. Ноги слушались плохо, словно он шёл не по ровному полу капитанской каюты, а по палубе в самый сильный шторм. Он слышал, как скрипит дерево под его сапогами, как где-то за стеной плещется вода, как тяжело дышит Джотаро, хотя тот старался делать это почти неслышно.       - Капитан, - тихо сказал Нориаки, подходя ближе и присаживаясь на корточки, чтобы не свалится. Парень всеми возможными силами пытался не выдавать своего состояния - просто потому, что чувствовал, что должен быть сейчас сильным. - Вам нужно отдохнуть.       Джотаро не ответил. Он смотрел на воду, на отражение звёзд, которые дрожали в тёмной глубине, и думал о чём-то своём. Нориаки видел, как движутся желваки на его скулах, как напряжена шея - та самая, что ещё недавно была широкой и сильной, а теперь казалась тонкой, почти хрупкой.       - Я не могу отдыхать, - наконец произнёс мальчик. - Не сейчас. Не тогда, когда…       Он не договорил. Но юноша и так понял: не тогда, когда я стал таким; не тогда, когда не знаю, смогу ли вернуться обратно; не тогда, когда мать умирает, а я даже не могу помочь ей.       - Вы сможете, - сказал Нориаки, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. - Мы найдём способ. Я обещаю.       Джотаро повернулся к нему. В бирюзовых глазах мелькнуло то, чему Нориаки не сразу нашёл название. Благодарность, усталость и ещё что-то тёплое, нежное, такое уместное на этом детском, бледном лице.       - Ты всегда держишь слово, - тихо, со вздохом сказал капитан.       Он протянул руку - маленькую, ещё не знавшую ни штурвала, ни шпаги - и осторожно коснулся бинтов на лице рыжего парня. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки.       - Больно? - спросил Джотаро.       - Нет, - соврал парень.       - Врёшь, - тихо сказал капитан. Его пальцы, маленькие и тёплые, замерли на краю повязки, не касаясь раны, но чувствуя её жар через ткань. - Ты весь дрожишь. И кровь всё идёт.       Нориаки не нашёлся, что ответить. Рыжий сидел на корточках перед этим мальчиком, чувствуя, как силы оставляют его с каждым вздохом. Лицо горело, плечо ныло, а в голове шумело так, будто он стоял под тем ливнем, что обрушился на Валенсию час назад. Но он держался. Держался из последних сил, потому что кто-то должен был быть сильным сейчас. Потому что капитан, который всегда был для всех опорой, превратился в мальчика и не должен был остаться один со всем этим ужасом, который обрушился на них сегодня.       - Я в порядке, - повторил он, и ложь вышла такой неубедительной, что даже ему самому не захотелось в неё верить.       Они стояли так несколько секунд - слишком близко, слишком тихо, и где-то на задворках сознания, Нориаки понимал, что это неправильно. Что капитан не должен смотреть на него так, что сам он не должен чувствовать то, что чувствует сейчас - тепло, комфорт и странное сосущее чувство по ложечкой, от которого хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли схватить этого мальчишку в охапку и не отпускать, пока мир не станет таким, как прежде.       Но он не сделал ни того, ни другого. Просто сидел, чувствуя на своей щеке детские пальцы, и не мог пошевелиться.       - Нориаки, - вдруг сказал Джотаро. - Если я не смогу вернуться…       - Вернётесь, - перебил его рыжий.       - Слушай, - голос капитана стал твёрже. - Если я не смогу вернуться, ты должен будешь…       Он не договорил. Потому что в этот самый момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Джозеф.       Старый пират выглядел так, будто прошёл сквозь ад. Его одежда была изорвана, на рубахе темнели алые пятна, а лицо, обычно такое живое и подвижное, сейчас было серым, осунувшимся. Он смотрел на внука - на этого маленького худого мальчика в большой одежде - и в зелёных глазах было столько боли, что Нориаки невольно поднялся на ноги и отступил на шаг.       - Джотаро… - содрогнувшись, произнёс старпом. - Что с тобой?       - Дед, - капитан шагнул вперёд. В его голосе вдруг прорезалось что-то детское, испуганное. - Мы… нас…       - Я вижу, - Джозеф опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне с внуком. Его рука, крупная, исчерченная шрамами и морщинами, поднялась, чтобы коснуться лица мальчика, но замерла в воздухе, не решаясь. - Вижу, парень. Всё вижу.       Парень, чувствуя себя лишним в этой сцене, попятился к выходу. Ему казалось, что он вторгается в чужую боль и слабость, которую никто из этих двоих не хотел бы показывать постороннему. Но Джотаро, даже не посмотрев на него, словно почувствовал это отступающее движение, тихо, но так, что рыжий остановился, сказал:       - Останься.       Нориаки не двинулся с места. Он остался стоять возле дивана, стараясь не смотреть на то, как старый пират дрожащими руками обнимает своего внука, превратившегося в хрупкого подростка. Джозеф держал его в своих руках молча, но в этом безмолвии было столько невысказанных слов, столько боли и вины, что у Нориаки защипало в носу. Рыжеволосый краем глаза видел, как вздрагивают широкие плечи старпома, как его пальцы впиваются в ткань чужого кафтана, будто боясь, что если он отпустит, то Джотаро исчезнет.       - Ты не должен был уходить с корабля, - голос Джозефа прозвучал глухо, срываясь на хрипотцу.       - Дед, - перебил его капитан. В его голосе не было упрёка - только усталая взрослая снисходительность, которая на этом детском лице казалась чем-то противоестественным. - Я не мог знать, что всё так обернётся. Никто не мог.       - Знать? - Джозеф резко отстранился, и в его глазах, воспалённых, с красными прожилками, полыхнула ярость. Та самая, которую Нориаки уже видел однажды - в трюме, когда старый пират кричал на орангутанга, защищая внука. Но сейчас эта ярость была направлена не на зверя, а на него самого. - Я должен был знать! Я должен был предвидеть! Эта женщина… эта Мэрайя… Она с самого начала была приманкой, а мы, старые дураки, повели себя как мальчишки на ярмарке! Это я виноват! Я…       Он не договорил. Голос его сорвался, и Нориаки увидел, как по щеке старого пирата скатилась слеза, потерявшаяся в складках морщин. Она повисла на седой бороде, дрогнула и упала на рубаху, оставив тёмное пятно.       - Дед, - вздохнул Джотаро. - Ты здесь ни при чём. И Мэрайя была не приманкой. Она была пешкой. Как и тот циркач. Как эта кукла.       - Циркач? Кукла? - старпом поднял голову. В его глазах, мокрых, воспалённых, мелькнуло недоумение.       - Да, - кивнул капитан. - Которую Энн принесла с Майорки. Она ожила и пыталась убить Цезаря и Нориаки. И оставила послание.       - Какое послание? - голос Джозефа стал тише, напряжённее.       - «Dio», - ответил капитан, и слово это повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовая пуля. - И сказала, что Лиза Лиза знает, кто это.       Джозеф замер. Его рука, всё ещё лежавшая на плече внука, дрогнула и медленно опустилась. Он смотрел на мальчика перед собой, но взгляд его был устремлён куда-то вглубь себя, в те годы, когда он был молод, а «Платиновая звезда» принадлежала его матери - той самой женщине, имя которой сейчас прозвучало в этом кабинете после долгих лет молчания.       - Лиза Лиза, - повторил он, и голос его звучал так, будто он пробовал это слово на вкус, пытаясь вспомнить что-то давно забытое. - Она никогда не говорила ничего ни о каком «Dio».       - Но кукла сказала, что она знает, - настаивал Джотаро. - «Спроси у старой капитанши», - вот её слова.       Пират медленно поднялся на ноги. Движения его были какими-то неуверенными, словно он разучился держать спину прямой. Он прошёл к дивану и тяжело опустился на него, по-стариковски ссутулившись. В этом человеке, ещё утром таком бодром и неунывающем, сейчас не было ни капли прежней силы. Старпом выглядел так, будто годы навалились на него разом, раздавив своей тяжестью.       - Дед, - Джотаро подошёл к нему и встал напротив, глядя снизу вверх. - Что случилось с вами?       Джозеф не ответил сразу. Он сидел, уставившись в одну точку на полу, и молчал так долго, что Нориаки уже начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего-то серьёзнее, чем просто усталость. Но потом старый пират поднял голову, и в его глазах застыло такое выражение, от которого у рыжеволосого парня перехватило дыхание.       - Мэрайя мертва, - сказал Джозеф. - Удар молнии. Прямо на наших глазах.       - Она назвала имя? - спросил капитан.       - Не успела, - покачал головой дед. - Молния ударила раньше. Но я расслышал первую букву…       - Ну и ну… Дай угадаю, - усмехнулся капитан. - «D»?       - Именно, - устало согласился старпом.       - Значит, всё сходится, - голос Джотаро прозвучал глухо, почти безжизненно. Он отошёл от деда, снова приблизился к окну и замер, глядя на тёмную воду. - Этот «Dio»... он стоит и за циркачом, и за куклой, и за Мэрайей, и даже за тем орангутаном и сиреной. И, судя по всему, он же как-то связан и с болезнью матери.       Джозеф поднял голову. В его глазах, воспалённых, с красными прожилками, мелькнуло что-то - непонимание, страх, надежда.       - При чём здесь Холли? - спросил он. - Она никогда не выходила в море. Никогда не имела дела с пиратами. С чего ты взял, что...       - Вспомни, - перебил его капитан. - Всё началось, когда она заболела. Не постепенно, не с мелочей, а сразу - слабость, бледность, потеря сил. Лекари разводят руками, говорят, что она здорова, но тает на глазах. А мы с тех пор только и делаем, что натыкаемся на странности. Сирена, которая почему-то напала именно на наш корабль. Орангутанг с ядовитой слюной, подброшенный нам на Майорке. Записка от Мэрайи, которая привела нас прямиком в ловушку. И теперь этот «Dio», имя которого всплывает везде, куда бы мы ни сунулись.       Нориаки слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что сейчас в этом кабинете наконец-то начинает складываться картина, которую он пытался разглядеть с того самого дня, как очнулся на пиратском корабле. Слишком много совпадений. Слишком много странных, необъяснимых событий, которые словно вели их по ниточке от одной ловушки к другой.       - Ты думаешь, кто-то намеренно ведёт нас за нос? - голос Джозефа прозвучал глухо, сдавленно. - Что вся эта история... что кто-то специально...       - Не кто-то, - покачал головой Джотаро. - Этот «Dio». Тот, кого кукла называла господином. Тот, кому молился циркач, прежде чем исчезнуть. И если он действительно стоит за болезнью матери, то все эти нападения, все эти странные события - не случайность.       Старый пират медленно поднялся с дивана. Движения его были какими-то неуверенными, словно он разучился держать спину прямой. Он подошёл к внуку и встал рядом.       - Дед, - твёрдо произнёс мальчик. - Нам нужно к Лизе Лизе. Это единственный способ узнать, с кем мы имеем дело.       - Она на Мальте, - ответил старый пират. - Живёт одна, поливает огород и никого не хочет видеть.       - Тогда поплывём на Мальту, - кивнул капитан. - Выясним, что ей известно. А заодно, - он помолчал, глядя на свои маленькие и худые руки. - найдём способ вернуть нас с Польнареффом обратно.       - Поплывём, - согласился Джозеф. Голос его был глухим, но в нём уже не было той надломленности, что звучала минуту назад. - Утром. С рассветом. А сейчас всем отдыхать. Особенно тебе, - он обернулся и кивнул на Нориаки, который стоял, пошатываясь. - Завтра понадобятся силы.       Рыжеволосый хотел возразить, сказать, что он в полном порядке, ему не нужен никакой отдых, и он ещё может быть полезен. Но слова так и не прозвучали в слух, потому как не успел Нориаки даже рта раскрыть - мир перед глазами качнулся, и парень схватился за край дивана, чтобы не рухнуть. Пальцы скользнули по обивке, не находя опоры, и только чья-то сильная рука, схватившая его за локоть, удержала от падения.       - Тихо-тихо, - приговаривал Джозеф, поддерживая Нориаки. - Сядь.       Парень опустился на диван, чувствуя, как комната медленно перестаёт вращаться. Плечо ныло, лицо горело, а под бинтами снова запульсировало - кровь, видимо, опять начала сочиться. Он поднёс руку к щеке, коснулся влажной ткани и поморщился.       - Я провожу тебя, - отозвался Джотаро и, не дожидаясь ответа, подошёл к дивану. Его детские руки, тонкие и бледные, легли на плечо Нориаки, и юноша ощутил сквозь ткань рубахи, как дрожат эти пальцы. Не от слабости - от напряжения, которое капитан, даже став мальчишкой, не умел сбрасывать, как старую кожу.       - Что? - встрепенулся Нориаки. - Не нужно! - выпалил он, помахав перед собой руками. Ему было странно, что это предложение вообще прозвучало. Капитан должен был остаться здесь со своим дедом, разбирать то, что случилось, строить планы. А он прекрасно дойдёт сам. Может быть, придерживаясь за стены. Может быть, пару раз остановившись перевести дух. Но дойдёт.       - Я провожу, - возразил капитан.       В голосе мальчика прозвучала такая решимость, что рыжий не нашёл в себе сил спорить. Да и, если честно, сил вообще почти не осталось - только слабость во всём теле, пульсирующая боль в лице и плече да тягучая пустота внутри, которая, казалось, высасывала последние крохи энергии. Он кивнул, чувствуя, как от этого простого движения голова снова идёт кругом.       Вставать не хотелось. Но Джотаро уже ждал, стоя у двери с таким видом, будто провожать израненных людей было для него делом привычным и совершенно обыденным. Нориаки с трудом поднялся, опираясь на спинку дивана, и сделал шаг. Потом второй. Ноги слушались плохо, но держали.       Они вышли в кают-компанию, и рыжеволосый сразу понял, что допустил ошибку. Без привычной картинки капитанской каюты, где можно было зацепиться взглядом за знакомые предметы, мир вокруг снова пришёл в движение. Стены медленно поплыли перед глазами, пол качнулся под ногами, и он, кажется, начал заваливаться на бок, но детская рука, маленькая и неожиданно сильная, вцепилась ему в локоть, удерживая на месте.       - Держись, - голос Джотаро прозвучал глухо, срываясь на непривычно высокие ноты. - И дыши.       Нориаки послушно вдохнул - глубоко, как учил его когда-то отец, когда они поднимались по бесконечным лестницам соборов, которые тот проектировал.       - Главное - ритм, Нориаки, - говорил Какёин-старший. - Если сбиваешься - останавливайся. Здание не убежит.       Корабль тоже никуда не денется. Каюта его никуда не денется. Нужно только дойти. Шаг. Вдох. Ещё шаг. Выдох.       - Так лучше? - спросил капитан, и парень кивнул, не решаясь открыть рот - казалось, стоит ему разжать зубы, и всё, что он с таким трудом удерживал внутри, выплеснется наружу вместе с новой волной дурноты.       Они двинулись дальше и вместе вышли на палубу, где уже почти стемнело. Корабельные фонари ещё не зажгли, и только слабый свет, пробивавшийся из камбуза, падал на старые доски, создавая причудливую игру теней. Где-то в трюме глухо стучали молотки - Цезарь, несмотря на поздний час, не мог оставить свою работу, а может быть, просто не хотел оставаться наедине с мыслями, которые наверняка роились в голове после всего случившегося.       Нориаки шёл медленно, стараясь ступать ровно, не глядя по сторонам, чтобы не провоцировать новый приступ головокружения. Рука капитана, маленькая и тёплая, лежала на его локте, и это прикосновение было странно успокаивающим. Он чувствовал, как дрожат пальцы мальчика, как напряжены его плечи под слишком широким кафтаном, и понимал: Джотаро держится не хуже, чем он сам. Просто умеет это скрывать.       У двери в каюту рыжеволосого они остановились. Нориаки открыл рот, чтобы сказать хоть что-то правильное, ободряющее или просто поблагодарить, но не успел. Пират вдруг шагнул вперёд и, прежде чем юноша понял, что происходит, прижался лбом к его груди.       Парень буквально окаменел. Тело свело судорогой, дыхание перехватило, и он вдруг понял, что совершенно не знает, что делать с этим маленьким, хрупким человеком, который приник к нему, вцепившись в рубаху детскими пальцами. Руки Нориаки повисли вдоль тела, тяжёлые и бесполезные. В голове, только что пульсировавшей болью, вдруг стало пусто и тихо. Он смотрел на тёмную макушку капитана и чувствовал, как замирает сердце, а потом бьётся с такой силой, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.       - Капитан... - голос его прозвучал хрипло, срываясь на шёпот.       - Не называй меня так, - глухо, не поднимая головы, ответил мальчик. - Не сейчас.       Нориаки замолчал. Он чувствовал, как детские пальцы впиваются в ткань его рубахи, как дрожат эти маленькие, такие беззащитные сейчас плечи, и вдруг понял, что капитан - нет, Джотаро - не просит его о чём-то, не ждёт слов утешения или обещаний. Он просто держится за него. За единственного, кто оказался рядом в этот миг, когда стена, которую пират строил годами, дала трещину.       Осторожно, боясь спугнуть, парень поднял руку. Пальцы дрожали, и Нориаки не знал, правильно ли то, что он собирается сделать. Но юноша опустил свою ладонь на затылок мальчика. Волосы Джотаро оказались мягкими, неожиданно тонкими, и от этого прикосновения у парня что-то сжалось в груди. Капитан, который всегда был для всех опорой, который, даже раненый, продолжал командовать и принимать решения, сейчас стоял перед ним маленький, хрупкий и такой потерянный.       - Я боюсь, - наконец, сказал Джотаро. Голос капитана был тихим, срывающимся, совсем не похожим на тот низкий, уверенный бас, к которому привык Нориаки. - Я боюсь, что не смогу вернуться. Что останусь таким и потеряю память, как Польнарефф. Я уже чувствую, как она ускользает. Что мать умрёт, а я даже не смогу… - он замолчал, и рыжий ощутил, как рубашка становится влажной там, где лицо капитана прижалось к его груди.       Слёзы. Джотаро Куджо, человек, который мог одним взглядом заставить замолчать любого, не дрогнул, когда его пытались убить, и держал штурвал, даже когда сознание покидало его - плакал. Тихо, беззвучно, как ребёнок, боящийся, что его слабость увидят.       Нориаки всё ещё не знал, что делать. Он никогда не видел капитана таким. Его рука, лежавшая на затылке мальчика, замерла, не понимая, гладить дальше или убрать.       Слова, которые казались правильными, рассыпались прахом, не в силах выразить и десятой доли того, что творилось у него в груди. Нориаки чувствовал, как влажная ткань рубашки холодит кожу там, где лицо Джотаро прижалось к ней, и эта холодная мокрота, кажется, пробиралась всё глубже, добираясь до самого сердца.       Он не был готов к тому, что капитан - нет, мальчик, который сейчас дрожал в его руках - может быть таким беззащитным, напуганным и потерянным.       Аметистовые глаза защипало, и Нориаки быстро моргнул, прогоняя непрошеную влагу. Сейчас не время для слёз. Сейчас нужно быть сильным.       - Мы найдём способ Вас вернуть, - с уверенностью, в которую даже он сам поверил, произнёс юноша.       Джотаро поднял голову. В темноте коридора его глаза, бирюзовые и огромные, казались двумя осколками моря, в которых отражались звёзды.       - Если я не вернусь… - начал он.       - Вернётесь, - перебил Нориаки.       - Если я не вернусь, - повторил Джотаро, заговорив уже с командными нотками. - ты должен будешь присмотреть за командой. За Энн. За дедом. Он старый и не справится один. И за Польнареффом. Ему сейчас очень страшно, так что стань для него опорой.       Нориаки хотел возразить, сказать, что это не его забота, и он здесь вообще никто, случайный пленник, который и сам не знает, что делает на этом корабле. Но не сказал этого, потому что понял: это уже неважно. Важно то, что этот человек, который ещё недавно был для него чужим, опасным, непонятным, сейчас стоит перед ним и просит о том, что может доверить только самому близкому.       - Хорошо, - сказал парень. - Я присмотрю. Мы все присмотрим.       Джотаро кивнул. Он снова шагнул ближе, и на этот раз Нориаки не стал ждать. Парень обнял его сам - осторожно, боясь причинить боль и спугнуть это мгновение, когда капитан, наконец, позволил себе быть просто мальчиком, которому страшно и одиноко.       - Всё будет хорошо, - прошептал Нориаки в тёмные, пахнущие дымом и морем волосы. - Мы всё исправим.       Пират не ответил, но и не отстранился. Он стоял, вжавшись лицом в грудь юноши, и молчал. Только дыхание его, прерывистое и горячее, прожигало ткань рубахи насквозь, и слёзы - тихие, беззвучные - продолжали катиться по щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Нориаки гладил его по голове, путаясь в тёмных, ещё не утративших детскую мягкость волосах, и чувствовал, как дрожат его собственные руки.       - Нориаки, - тихо сказал капитан.       - Да?       - Ты… ты нужен мне. Живой. Не… не дохлая развалина.       Рыжий усмехнулся. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь страх, который никак не отпускал, эта усмешка пробилась сама собой.       - Я помню, - сказал он. - Вы уже говорили.       В этот самый момент где-то на палубе раздался громкий радостный крик Энн, и тишина ночи разлетелась вдребезги.       - ДжоДжо! Нориаки! Идите сюда! Смотрите, что мы с Польнареффом наши!       Они резко отстранились друг от друга. Джотаро отступил на шаг, и Нориаки увидел, как на его лице медленно проступает краска. Его детские руки, только что вцепившиеся в рубаху юноши, теперь судорожно поправляли сползающий с плеча кафтан, и в этом движении было что-то почти виноватое, словно капитана поймали на том, что он позволил себе слишком много.       - Ну, где вы там! Дайте быстрее! - снова послышался голос Энн.       - Ну и ну… - выдохнул пират, по привычке пытаясь поправить треуголку, которой на голове не было. - Если я в конечном итоге стану таким же шумным ребёнком, сбрось меня в море.       - Не смогу, - посмеялся юноша. Улыбаться ему было больно из-за ран на лице, но он через силу растянул губы. - Я детей не обижаю.       Капитан бросил на него короткий взгляд со знакомой насмешкой, что так часто пряталась в уголках его губ, когда он смотрел на мир с высоты своего роста.       - Тогда просто не давай мне делать глупости, - сказал мальчик и, не дожидаясь ответа, направился на зов Энн.       Нориаки двинулся следом. Каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью, но он не жаловался. Не сейчас, когда капитан шагал впереди, и в его походке, в том, как тот держал спину, было что-то от прежнего Джотаро. Того, кто никогда не показывал слабости. Того, кто вёл за собой, даже когда сам не знал дороги.       На палубе их ждала странная картина.       Энн, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, кружилась вокруг Польнареффа, который сжимал в руках что-то, поблёскивающее в свете фонарей. Игги, сидя на бочке, смотрел на это представление с ленивым презрением существа, которого ничем не удивить.       - Смотрите! - девочка подскочила к ним, едва не сбив с ног заплетающегося в длинной рубахе Жан-Пьера. - Он поймал светлячка! Настоящего!       Польнарефф разжал ладони, и в них, переливаясь голубым, билось маленькое трепещущее существо. Оно было похоже на звезду, упавшую с неба и застрявшую между детскими пальцами.       - Я… я не помню, чтобы видел таких раньше, - тихо, с восхищением сказал беловолосый ребёнок, заставив Нориаки невольно улыбнуться.       Взрослый Польнарефф, которого он знал, никогда бы не смотрел на светлячка с таким восторгом. Он бы, может быть, хмыкнул, бросил какую-нибудь шутку и пошёл дальше. А этот мальчик стоял, раскрыв ладони, и смотрел на крохотный огонёк, будто видел чудо или впервые в жизни позволил себе увидеть его.       - Красиво, - тихо выдохнул Джотаро.       Нориаки перевел взгляд с маленького Жан-Пьера на капитана и обомлел.       Джотаро стоял рядом, вглядываясь в трепещущий огонек, и его лицо - всё ещё слишком детское для той тяжести, что лежала на его плечах - вдруг показалось парню невероятно уязвимым. В огромных бирюзовых глазах, в том, как они следили за светлячком, было что-то от того мальчика, которым он, должно быть, был когда-то - до того, как стал капитаном, до того, как море и ответственность выковали из него сталь. Что-то почти забытое, но всё ещё живое где-то глубоко внутри.       Светлячок посидел ещё мгновение на раскрытых ладонях, потом сорвался и, описав круг над головами, улетел в темноту. Польнарефф проводил его взглядом и вдруг погрустнел.       - Ничего, - сказала Энн, беря его за руку. - Завтра ещё поймаем.       - Завтра? - переспросил мальчик, и в голосе его звучала такая надежда, что Нориаки отвернулся.       Он смотрел на тёмную воду, на отражения звёзд, которые дрожали на волнах, и думал о том, что завтра они снимутся с якоря. Что поплывут на Мальту к женщине, которая, возможно, знает ответы на вопросы, мучившие их всех. Что капитан и Польнарефф, может быть, снова станут собой. А может и нет.       Он не знал. Никто не знал.       - Нориаки, - голос Джотаро прозвучал рядом, и рыжеволосый вздрогнул, не заметив, как тот подошёл. - Иди. Тебе нужно в каюту.       - Я в порядке, - начал было он, но мальчик смотрел на него так, что спорить не хотелось.       - Ты дрожишь, - сказал капитан. - И кровь снова идёт.       Нориаки поднёс руку к лицу. Пальцы стали влажными - бинты, которые наложил Цезарь, пропитались насквозь.       - Я просто…       - Ты просто идёшь в каюту, - перебил его Джотаро. - Это приказ.       Нориаки открыл рот, чтобы возразить - из чистого упрямства, потому что в груди ещё теплилось отчаянное желание быть полезным, не сдаваться, не показывать слабость. Но капитан смотрел на него своими огромными бирюзовыми глазами, и в этом взгляде было столько усталой, непрошеной нежности, что все слова рассыпались прахом, не успев родиться.       - Хорошо, - тихо сказал он. - Я иду.       Парень сделал шаг, другой, чувствуя, как подкашиваются ноги, как мир вновь начинает плыть перед глазами. И вдруг понял, что не дойдёт. Что сейчас просто рухнет на палубу, и тогда этот маленький, измотанный мальчик, который и так слишком много вынес за сегодня, будет тащить его в каюту, звать на помощь, тратить последние силы на того, кто сам должен был заботиться о нём.       - Нориаки!       Голос капитана прозвучал откуда-то издалека сквозь шум в ушах. Рыжеволосый почувствовал, как его хватают за рукав, как маленькие руки пытаются удержать, но он уже падал, проваливаясь в темноту, такую густую и тёплую, что не было сил сопротивляться.              

***

      Нориаки очнулся от того, что кто-то несмело поправил его тонкую подушку.       - Ну и ну, - донёсся знакомый голос, и юноша, ещё не открыв глаз, уже знал, что сейчас увидит. - Даже не думай умирать.       Он медленно приоткрыл аметистовые зенки. Над ним, сидя на краю лежака, сидел капитан. Маленький, босой, в своём кафтане, который так и не снял, но уже в штанах и рубахе по размеру. Рука, та самая, что должна была быть перемотана, свободно двигалась - юноша только сейчас заметил, что ядовитая рана полностью исчезла, хотя ранее расползлась огромным синяком под ключицей и на всё плечо.       - Ваша рука, - хрипло сказал Нориаки, прозвучав так, будто он не говорил, а скрёб чем-то по дереву.       - Есть и плюсы у этого превращения, - кивнул Джотаро.       Юноша попытался сесть, но голова закружилась, и он снова рухнул на подушку.       - Не дёргайся, - велел мальчик. - Цезарь сказал, что тебе нужно лежать. Раны на лице не смертельные, но ты потерял много крови. И вообще, по словам старика, ты сейчас «хрупкий, как рассохшаяся доска».       - Я не хрупкий, - возразил рыжий и прозвучал так слабо, что они оба не поверили.       Джотаро усмехнулся.       - Конечно, - сказал темноволосый мальчик. - Слабые не бросаются на ножи и не лезут под стамески оживших кукол.       Нориаки хотел ответить, что он просто сделал то, что должен был, и любой на его месте поступил бы так же. Но не сказал. Потому что в этот момент взглянул на капитана ещё раз. Под глазами Джотаро появились глубокие тёмные синяки, губы пересохли и потрескались, кожа стала бледнее, чем прежде.       - Вы не спали? - спросил юноша.       Джотаро промолчал. Он смотрел куда-то в иллюминатор, где небо светлело с каждой минутой. Первые лучи зари, ещё робкие, бледные, пробивались сквозь мутное стекло, ложась на его лицо длинными золотистыми полосами. И в этом свете Нориаки вдруг увидел то, чего не замечал раньше - как изменился капитан за одну ночь. Не внешне - нет, внешне он всё ещё был мальчишкой лет тринадцати, с острыми, ещё не обретшими мужскую жёсткость чертами и глазами, слишком большими для этого детского лица. Но в нём самом, в том, как он сидел на краю лежака, как держал спину, как смотрел в окно, было что-то от прежнего Джотаро. И что-то от нового - того, кого Нориаки не знал и, возможно, никогда не узнает.       - Капитан, - позвал он. - Вы должны поспать, потому что иначе у Вас не будет сил и…       - Я боюсь заснуть, - вдруг перебил его мальчик. - Я боюсь, что проснусь и ничего не вспомню. Как Польнарефф. Сегодня он проснулся и совсем не помнит, кто он. Только моё и своё имя, а ещё то, что вчера было страшно. Но, думаю, это тоже забудется. Не сегодня, так завтра.       Нориаки посмотрел на этого маленького босого мальчика, который сидел на краю его лежака, и вдруг понял, что тот боится не просто заснуть. Джотаро боится исчезнуть. Раствориться в этом детском теле, оставив вместо себя лишь пустоту и смутные воспоминания о том, кем он был когда-то.       Парень с трудом приподнялся на локтях, игнорируя боль, которая тут же прострелила от шеи до висков. Комната качнулась перед глазами, но он заставил себя смотреть прямо на капитана.       - Я помню, кто Вы, - сказал рыжий, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. - Кто Польнарефф, Энн, Цезарь, Джозеф, Абдул и остальные. Я запомню для Вас каждого. И если что - напомню. Каждую мелочь. Каждый приказ, который Вы отдаёте. Каждую Вашу дурацкую привычку - как Вы курите эту отвратительную трубку, от которой потом вся каюта воняет, или как поправляете треуголку, приговаривая: «Ну и ну». Даже то, как Вы смотрите на море, когда думаете, что никто не видит.       - Ты слишком много на себя берёшь, - произнёс капитан, и в голосе его прозвучало что-то от прежнего Джотаро - сухое и отстранённое. - Запомнить всё, что я делаю? Даже я сам не всё помню.       - Тогда будем вспоминать вместе, - ответил Нориаки, и эта простая фраза вдруг показалась ему самой важной из всех, что он когда-либо произносил.       Капитан усмехнулся. Усмешка вышла кривой, неловкой - такой, какая бывает у людей, которые давно разучились улыбаться и теперь не знают, как это делать правильно.       - Ну и ну, - тихо выдохнул он. - Нашёл себе занятие. Вместо того, чтобы отдыхать и лечить свои раны, ты собираешься хранить мои воспоминания?       - А что мне ещё остаётся? - пожал плечами юноша и тут же поморщился - движение отозвалось болью в плече, где марионетка полоснула долотом. - Лежать и смотреть в потолок я всё равно не умею.       Теперь уже они оба замолчали. Тишина в каюте была густой, практически осязаемой, и в этом безмолвии Нориаки вдруг отчётливо понял, что больше не хочет называть этого мальчика на «Вы». Слишком многое изменилось за последние дни - и дело было не только в росте или возрасте. Что-то сдвинулось в их отношениях, какая-то невидимая грань стёрлась, и теперь юноша смотрел на Джотаро не как на капитана, которому обязан подчиняться, а как на того, кто нуждался в нём. Не в его услугах лекаря, не в умении драить палубы или резать морковь, а в нём самом. В его присутствии, в голосе и в этом обещании помнить.       Хоть и на время, но их отношения можно было назвать… дружескими? Однако, возможно, Нориаки слишком много себе навоображал, и как только мужчина снова станет обычным собой, они вновь превратятся в лишний груз на корабле и капитана этого самого корабля. Опять будут незнакомцами, которые не способны доверять друг другу тайны.       Но пока есть это время, рыжеволосый отчаянно хотел им насладиться. Даже если это странно и неправильно - ему было плевать. Слишком многое из того, что случилось за последние дни, не укладывалось ни в какие рамки. После всего произошедшего, его воспитание, с детства вбивавшее, что существуют определённые границы, казалось чем-то далёким и ненастоящим.       - Джотаро, - тихо сказал он, впервые называя его по имени без капитанского звания, без почтительного «синьор», без той дистанции, которую они оба упорно соблюдали с первого дня. - Я не дам тебе пропасть.       Мальчик поднял голову. В глазах мелькнуло удивление, растерянность, а может быть, и то тепло, которое Нориаки видел лишь однажды в таверне, когда капитан, сам не зная зачем, гладил его по волосам.       - Ты всегда такой уверенный? - спросил Джотаро. - Даже когда не знаешь, что будет дальше?       - Нет, - честно ответил Нориаки. - Но иногда нужно просто верить. Даже если страшно.       Капитан смотрел на него долгим, изучающим взглядом, таким, которым он, бывало, рассматривал карты перед опасным манёвром, просчитывая риски и возможности. А затем сказал с лёгкой усмешкой:       - Ну и ну, ты такой странный. Когда я впервые тебя увидел, то подумал: «Ещё один напыщенный аристократ, который будет ныть и проситься домой». А ты вместо этого полез на рожон, сражался с сиреной, потом бросился на нож, потом… - он запнулся, и его маленькие пальцы сжались в кулаки. - Ты спас мне жизнь. Несколько раз. И не попросил ничего взамен.       - Я попрошу, - неожиданно для себя сказал Нориаки. - Когда-нибудь. Обязательно.       - Что же? - приподнял бровь мальчик.       Юноша не ответил. Он не знал, что сказать. Потому что то, чего рыжий хотел на самом деле, нельзя было выпросить ни за какие заслуги. Нельзя было потребовать, как плату за спасённую жизнь. Можно было только надеяться, что однажды это случится. Или не случится. Его мечты и желания зависели только от него самого и отца, с которым у Нориаки предстоит серьёзный разговор после того, как он наконец-то вернётся домой. Если, конечно, вернётся. Сомнения - особенно в свете последних событий - теперь стали ещё более осязаемыми, чем при первом пробуждении на этом корабле.       - Ладно, - Джотаро, не дождавшись ответа, поднялся с лежака, подошёл к иллюминатору и замер, глядя на светлеющее небо. - Мне пора. Дед поднял команду ещё час назад. Мы скоро отплываем.       Нориаки попытался сесть, но мальчик, не оборачиваясь, махнул рукой:       - Лежи. Твоё дело - не мешать. Цезарь сказал, что если ты встанешь до того, как затянутся раны, он лично привяжет тебя к мачте.       - Он не посмеет, - слабо возразил юноша, но в голосе его не было уверенности. Цезарь посмеет. В этом он не сомневался.       Джотаро усмехнулся.       - Посмеет, - сказал он. - Ещё как посмеет.       Они вновь замолчали. В каюте становилось светлее. Нориаки видел, как тени тают, как проступают очертания знакомых вещей: стул, на котором он иногда сидел, когда нечем было заняться, и сундук, где теперь лежала его немногочисленная одежда. Больше в комнате ничего не было, но и этого было достаточно.       - Нориаки, - вдруг практически прошептал Джотаро. - Тот светлячок… он был настоящим?       Рыжеволосый не сразу понял, о чём он спрашивает. А потом вспомнил: голубой огонёк на ладонях Польнареффа, его удивлённый радостный голос, Энн кружащуюся вокруг и темноволосого мальчика, заворожённо смотрящего на насекомое.       - Да, - ответил он.       - Я его почти не помню, - тихо сказал капитан. - Только то, что он был. И что Польнарефф смеялся. А потом… как будто всё стёрлось. Будто его и не было.       Нориаки посмотрел на мальчика у иллюминатора, и внутри у него всё сжалось. Джотаро стоял к нему спиной - маленький, напряжённый, с руками, заложенными за спину так, будто он всё ещё был тем взрослым капитаном, который привык с серьёзным видом разглядывать горизонт. Но сейчас этот жест казался неуклюжей пародией на самого себя - детские пальцы не могли сомкнуться в замок так же властно, плечи были слишком узкими для той уверенности, которую он пытался изобразить.       - Ты запомнишь его? - спросил Джотаро, не оборачиваясь. - Светлячка? Чтобы, если я забуду… напомнить.       - Запомню, - тихо ответил Нориаки.       - И всё остальное?       - Да.       Мальчик кивнул - один раз, коротко, будто ставил галочку в невидимом списке дел, которые нужно успеть сделать, пока он ещё помнит, зачем они нужны.       - Тогда спи, - оборачиваясь сказал Джотаро. - Набирайся сил. Мне нужно, чтобы ты был рядом, когда мы пойдём к моей прабабке.       Нориаки кивнул, хотя внутри всё вновь сжалось от этого «рядом». Не как подчинённый, не как лишний груз на корабле, а как тот, кто нужен. Тот, на кого рассчитывают. Тот, без кого, возможно, не справятся. Ответственность тяжелым камнем легла на плечи, но в то же время в груди разливалось странное тепло - совсем не похожее на лихорадочный жар, преследовавший его последние дни.       - Слушаюсь, капитан, - ответил он. Голос сорвался на последнем слове, потому что Джотаро вдруг шагнул к лежаку и, прежде чем юноша успел сообразить, что происходит, легонько щелкнул его по лбу.       - Не называй меня так, - сказал мальчик, и в этом «так» было всё: и усталость от звания, которое он носил с гордостью, и страх, что оно перестанет ему принадлежать, и просьба - детская и несмелая - побыть сейчас просто Джотаро. Не капитаном и не тем, от кого зависит жизнь команды, а просто мальчишкой, который боится забыть, как выглядит светлячок.       - Тогда… Джотаро, - поправился Нориаки, чувствуя, как непривычно это имя звучит на языке. Оно казалось слишком личным, слишком тёплым для того, чтобы произносить его вслух. Но Джотаро одобрительно кивнул.       - Отдыхай, - повторил он и направился к двери.       Когда мальчик вышел из его скоромной каютки, парень ещё долго лежал, глядя в потолок. Где-то там наверху слышались голоса - отрывистые команды, скрип блоков, топот босых ног по палубе. Корабль оживал, готовясь к отплытию, и эта привычная суета казалась сейчас почти неправдоподобной после всего, что случилось.       Юноша поднёс руку к лицу. Бинты, которые сменили ему, пока он был без сознания, вновь пропитались кровью и затвердели, превратившись в неудобную маску, мешавшую двигать челюстью. Под ними кожа горела и чесалась - верный признак того, что раны начали затягиваться. По крайней мере, парень на это надеялся.       Где-то наверху раздался голос Джозефа - хриплый, сорванный, но командный. Старпом раздавал указания, и в его тоне не было ни тени вчерашней растерянности. Только привычная властность человека, который слишком долго стоял у штурвала, чтобы позволить себе слабость.       - Поднять паруса! - донеслось сквозь переборки. - Отдать швартовы! Живей, живей, черти б вас побрали!       Нориаки улыбнулся, несмотря на то, что улыбаться было больно. Джозеф, кажется, пришёл в себя. Или сделал вид, что пришёл - для команды, для внука, для себя самого. Это было похоже на старика: вчера он стоял на коленях, обнимая превратившегося в ребёнка Джотаро, а сегодня уже командовал отплытием, будто ничего не случилось.       - «Так держать», - подумал Нориаки, чувствуя, как сознание снова начинает затягиваться липкой полудремотой.       Где-то наверху заорал Польнарефф - вернее, тот, кто был Польнареффом, а теперь, судя по звонкому, срывающемуся на петушиный фальцет голосу, просто светловолосый мальчишка, которого Энн пыталась накормить сладостями.       - Я не хочу! Я ничего не помню! Отстань от меня, незнакомая девочка!       Нориаки услышал, как конопушка что-то ответила - неразборчиво, но успокаивающе, как говорят с испуганными детьми или ранеными животными. Потом голоса стихли, и снова остался только привычный шум порта, крики чаек да скрип снастей.       Юноша закрыл глаза и быстро провалился в сон без сновидений - глубокий, чёрный, как вода под килем корабля, уходящего в открытое море.              

...To Be Continued