Платиновая звезда

      Нориаки валялся в постели несколько дней подряд. Не потому, что боялся гнева Цезаря, который отвечал за его выздоровление - просто сил не было. Он и сам не понял, каким образом потерял столько крови из-за каких-то незначительных царапин, но его состояние говорило само за себя. Раны на лице и плече ныли, голова кружилась, а к горлу то и дело подкатывала тошнота, стоило ему сделать лишнее движение. Поэтому он не стал сопротивляться, когда плотник запретил ему вставать с постели.       Всё это время Энн приносила ему еду, оставляла её на стуле у двери и уходила, не дожидаясь ответа. Девочка вообще стала вести себя тише. Она не смеялась как обычно, не шутила, перестала задавать Нориаки вопросы и вообще, кажется, замкнулась в себе. Складывалось такое ощущение, словно события последних дней выжгли из неё что-то детское и озорное, оставив только взрослую серьёзность и тревожное беспокойство о близких.       Польнарефф тоже изменился. Если первый день на корабле в новом отличается мальчик пытался держаться за своё прошлое, то по прошествии времени он оставил попытки вспомнить, кем был до превращения. Маленький Жан-Пьер стал обычным ребёнком, который жил на корабле, как живут все дети, вынужденные расти слишком быстро: пытался помогать в камбузе, чем доводил кока до белого каления, но тот, глядя на светловолосого мальчугана, почему-то не ругался, а только ворчал себе под нос: «Мал, ещё мал… Куда ты со своим ножом? Порежешься ведь»; учился вязать узлы у Абдула, потому что напрочь забыл о своём таланте; пытался карабкаться по вантам следом за Игги и каждый раз срывался, больно ударяясь о палубу, пока, в конце концов, не научился держаться за канаты с цепкостью, которой от него никто не ожидал. Абдул, наблюдая за его падениями, лишь молча кивал - он помнил, сколько раз сам срывался с мачт, когда был юнгой. А теперь просто подавал руку светловолосому мальчишке, помогал подняться и никогда не смеялся.       Джотаро появлялся на палубе редко. Он проводил дни в своём кабинете с дедом, изучая старые карты и записи, оставшиеся от Лизы Лизы. Поэтому пираты видели его иногда - мельком, когда тот выходил к штурвалу, чтобы лично проверить курс. Капитан был всё таким же маленьким, но в его фигуре, в том, как он держался, появилось что-то новое. Не та неуклюжая пародия на взрослость, что была в начале, а настоящая уверенность человека, который уже принял свою временную слабость и научился жить с ней.       По крайней мере, так казалось со стороны.       Ведь часть его воспоминаний всё же стёрлись, хоть он и старался спать урывками, не погружаясь в глубокие сновидения. Но он не жаловался и вообще почти перестал говорить с тех пор, как они покинули Валенсию. Короткие приказы, односложные ответы - вот и всё, что слышала команда от своего капитана. Даже привычное «ну и ну» стало проскальзывать всё реже, словно Джотаро забывал не только людей, но и самого себя.       Иногда капитан заходил к рыжеволосому парню - без стука, как к себе домой (коим, по факту, и являлся этот корабль для Джотаро). Он не заводил разговоров и даже не смотрел на Нориаки, а просто сидел на краю лежака и неотрывно глядел в крошечный иллюминатор, за которым плескалось всё то же бескрайнее море.       Бывало, молчание длилось несколько коротких минут, иногда - полчаса. После этого Джотаро уходил так же бесшумно, как и появлялся, оставляя после себя только смутный запах табака, который, казалось, въелся в него намертво и не исчезал даже после превращения.       Сначала эти визиты смущали и настораживали юношу. Он не понимал, зачем капитан так упорно заявляется в его скромную каюту, чтобы просто посидеть. Может быть, хотел убедиться, что его «нянь» ещё жив. А может, искал тишины, которую не мог найти в своём кабинете, где старый Джозеф без устали ворошил бумаги и карты, бормоча под нос проклятия в адрес погибшей Мэрайи, исчезнувшего циркача и всех тайн, что сыпались на них, как песок сквозь пальцы.       Но потом Нориаки начал ждать этих непонятных посещений. Как ждут заката или утренней молитвы - не осознавая, почему это важно, но чувствуя, что без этого что-то будет не в порядке.       Так и прошло несколько долгих и нудных дней, наполненных солёным ветром за окном, скрипом снастей и тишиной, которая стала для рыжеволосого юноши почти привычной.       Сегодня же он, как и всегда, лежал на своей жёсткой постели, глядя в потолок, и считал трещины на старой балке. Парень знал их уже почти наизусть - эту, похожую на молнию, вон ту, что расходилась веером, как пальцы утопающего. Семь. Восемь. Девять. Где-то на десятой он сбивался и начинал заново.       Тишина в каюте начала ощущаться всё более удушающе. С тех пор, как они вышли в открытое море, даже скрип корабельных досок стал каким-то приглушённым, словно «Платиновая звезда» боялась потревожить своего уставшего маленького капитана лишним шумом. Но, несмотря на это, судно шло на всех парусах. Ветер, надувавший тяжёлую холстину, был попутным, будто само море решило помочь им добраться до Мальты как можно скорее.       Пролежав без дела минут тридцать, прислушиваясь к плеску волн, вглядываясь в трещины и наблюдая за лучами солнца, пробивающимися через запылённый иллюминатор, Нориаки осознал, что больше не может валяться пластом, дожидаясь редких визитов, которые скрасят его одиночество. Тем более, он чувствовал себя гораздо лучше - тело хоть ещё и ныло, но голова перестала кружиться, а боль в лице и плече притупилась до глухого нудного пульсирования, которое можно было терпеть, не морщась. Противная тошнота тоже отступила, оставив после себя лёгкое ощущение пустоты в желудке.       Нориаки встал с лежака, осторожно разминая затёкшие мышцы. Тело слушалось плохо, но парень заставил себя сделать несколько шагов по каюте, пока не перестал хвататься за стены. Солнечный свет обещал хорошую погоду, и юноша решил, что сегодня впервые за несколько дней выйдет на палубу.       Рыжеволосый натянул рубаху, поморщившись, когда грубая ткань коснулась заживающей раны на плече. Повязку парень решил не менять - под ней уже образовалась твёрдая корочка, и лишний раз тревожить её не хотелось. Бинты на лице он тоже оставил как есть: под ними кожа чесалась и ныла, но снимать их, не спросив Цезаря, было бы верхом глупости. Плотник и так смотрел на него последние дни с выражением «только попробуй». Не хватало ещё подтвердить его правоту.       Сапоги Нориаки натянул с трудом - ноги слегка опухли от долгого лежания, и кожа скользила, не желая налезать на ступню. Юноша чертыхнулся про себя, дёрнул сильнее и едва не упал, ударившись плечом о стену. Боль прострелила от шеи до локтя, и он замер на мгновение, зажмурившись, пережидая, пока пульсация утихнет. Потом выдохнул, дотянул сапог до конца и принялся за второй.       Когда обувь была зашнурована, рыжий собрал свои непослушные кудри в изумрудную ленту, которая чудом выжила после битвы с куклы, и, наконец, покинул свою каюту.       Целью юноши было не только подышать свежим воздухом, но и найти себе хоть какое-то занятие. Даже если оно будет самым наискучнейшим на всём белом свете. Хотя что может быть скучнее бездельного пролёживания fondoschiena в постели? Правильно - ничего.       Завидев рыжеволосого парня, пираты почтительно кивали. С тех пор, как Нориаки вырвал капитана из цепких лап смерти, он стал кем-то вроде местной легенды, заслужив безупречную репутацию даже среди самых грозных моряков. Ещё вчера его называли «лишним грузом», а теперь те же пираты, что ворчали на него за медленную уборку палубы, уступали дорогу и предупредительно спрашивали, не нужно ли ему чего. А недавно один молодой матрос, ещё до того, как парень слёг от потери крови, и вовсе попросил у него пару уроков фехтования - видимо, он видел, как Нориаки устраивал на палубе тренировочные спарринги на шпагах с Польнареффом.       Сейчас же парень в ответ на приветствия лишь смущённо улыбался и торопливо проходил мимо, стараясь ни с кем не встречаться взглядом слишком долго. Он не привык к такому вниманию. В отчем доме его, конечно, хвалили за успехи в учёбе, но то была похвала иного рода - сдержанная и какая-то обыденная. Здесь же пираты смотрели на него так, будто юноша совершил нечто большее, чем просто исполнил свой долг.       Правда, сам Нориаки не считал себя героем. Парень просто сделал то, что должен был. И если бы на его месте оказался кто-то другой, он поступил бы так же. А возможно, и лучше.       Торопливо вышагивая мимо пиратов, конопатый прошёлся по орудийной палубе, надеясь застать Цезаря в его мастерской. Работа с деревом - вот что сейчас нужно его голове. Ровные движения рубанка, запах свежей стружки, ощущение, как материал слушается рук - всё это обещало покой, которого так не хватало в последние дни.       Но у самого входа в мастерскую он замер.       Из-за чуть приоткрытой двери доносились голоса. Не те, что привык слышать Нориаки последнее время - тихие, усталые, срывающиеся на шёпот. В мастерской говорили громко.       - Джозеф! - голос Цезаря звенел от напряжения. - Ты понимаешь, что она может быть не в себе? Что эти годы в уединении могли…       - Могли, - обречённо согласился старпом. - Но у нас нет выбора. Ты сам слышал, что сказал Джотаро. И что сказала та кукла. Лиза Лиза - единственная, кто знает, с кем мы имеем дело.       - А если она откажется помогать? - возразил плотник. - Если скажет, что её время прошло, и она не хочет ворошить прошлое?       - Тогда будем уговаривать, - отрезал Джозеф. - Молить, ползать на коленях - да что угодно! Лишь бы она согласилась помочь.       Нориаки отшатнулся от дверного проема, чувствуя себя подлым соглядатаем. Он знал, что не должен этого слышать. Разговоры старших членов команды - не для ушей того, кто ещё недавно был просто пленником, балластом, по счастливой случайности оказавшимся спасителем.       Но тело предало разум: ноги отказывались уносить его прочь.       - А что, если она…       Цезарь не договорил - не смог произнести это вслух - но все услышавшие сразу поняли, что он имел ввиду.       - Не смей даже думать об этом, - голос Джозефа не дрогнул. - Эта женщина ещё нас с тобой переживёт.       - Джозеф, - усатый мастер стал тише, словно пытался успокоить своим голосом старого товарища. - Сколько, по-твоему, лет прошло с нашего последнего визита к ней? Двадцать? Двадцать пять? Она не молодеет, как и мы. И если с ней что-то случилось…       - Не случилось, - отрезал пират. Однако в его уверенности слышалась надломленность, которая появляется, когда человек пытается убедить не столько собеседника, сколько самого себя. - Я бы знал. Чувствовал бы.       Плотник громко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого.       - Чувствовал бы? - Цезарь прозвучал глухо, с горечью. - Джозеф, мы с тобой старые дураки, которые слишком долго плавали по морям и думали, что дома ничего не меняется. Ты не чувствовал, как твоя собственная дочь угасает день ото дня. Что уж говорить о женщине, которую ты не видел больше двадцати лет?       Юноша за дверью услышал, как что-то тяжёлое со стуком опустилось на деревянную поверхность - может быть, кулак, а может, инструмент, который плотник сжимал в руке. Рыжеволосый отступил назад так резко, что едва не задел больным плечом косяк. Дыхание перехватило, и он понял, что ещё шажочек влево, и его непременно услышали бы. Пальцы судорожно вцепились в ткань рубахи на груди - там, где сердце колотилось с такой силой, будто пыталось вырваться из клетки.       Нориаки сделал глубокий вдох, стараясь унять бешеный стук сердца. Он не должен был здесь находиться. Этот разговор не предназначался для его ушей. Он должен уйти. Сейчас же. Пока его не заметили. Но тело всё ещë не слушалось - как в том сне, когда мчишься куда-то, а ноги вязнут в трясине, и каждый шаг даётся с нечеловеческим усилием.       - Я не… - голос старпома сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот. Слова Цезаря попали в самую цель, оставив после себя только саднящую, ноющую пустоту, которую нечем было заполнить. - Не смей говорить мне о ней. Ты не знаешь, каково это - смотреть, как твоё дитя угасает, а ты даже не можешь…       - Не могу, - согласился, перебивая его, плотник. - Но я знаю. Я видел, как ты сходил с ума всё это время. Как метался по кораблю, как не спал ночами. Как смотрел на карты, будто они могли указать дорогу к спасению.       - Тогда зачем ты…       - Затем, что кто-то должен сказать тебе правду, - пират тяжело вздохнул. - Даже если ты не хочешь её слышать. Сеньора Лиза Лиза - не панацея. Она не воскрешает мёртвых и не исцеляет безнадёжных. Она просто женщина, которая знает больше, чем говорит. И если мы приплывём к ней, а она окажется бесполезна…       - Не окажется! - возразил бородач.       - А если окажется? - вздохнул Цезарь. - Если она не сможет помочь Холли? Если не поможет вернуть Джотаро? Что тогда? Ты сдашься? Признаешь, что проиграл эту битву?       Наступила тишина. Такая долгая, что Нориаки уже начал подумывать, не провалиться ли ему сквозь пол, чтобы не слышать продолжения. Но голос Джозефа, когда он заговорил, прозвучал неожиданно спокойно. Слишком спокойно для человека, который с каждым днём лишился какой-либо то ни было надежды.       - Я не знаю, что буду делать, - ответил старпом. - Я прожил долгую жизнь. Видел смерть, предательство, отчаяние. Думал, что меня уже ничем не проймёшь. А потом Холли заболела. И я понял: всё, что было раньше - это детские игры. Настоящий страх приходит, когда смотришь на своего ребёнка и понимаешь, что не в силах ему помочь. А потом внук…       - Джозеф…       - Дай закончить, - перебил его товарищ. - Я не знаю, что будет, когда мы встретимся с моей матерью. Не знаю, поможет ли она и сможет ли вернуть Джотаро. Но я знаю одно: я не сдамся. Пока сердце бьётся - буду искать. Даже если придётся обойти весь мир или продать душу морскому дьяволу, - голос Джозефа дрогнул, но тут же окреп, наливаясь той же сталью, которую Нориаки так часто замечал в его внуке. - Я найду способ спасти их обоих.       В мастерской снова стало тихо. Юноша стоял за дверью, боясь пошевелиться, и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Не от страха быть обнаруженным - от того, что услышал. От той боли, которую Джозеф, казалось, носил в себе многие недели, стараясь не показывая никому. От страха, что всё это может оказаться напрасным - и плавание, и надежды, и даже их путешествие к Лизе Лизе.       В этот момент Нориаки не выдержал. Он сделал шаг назад, потом другой, стараясь ступать бесшумно. И уже через секунду рыжеволосый развернулся и почти побежал прочь, не разбирая дороги. Парень миновал орудийную палубу, взлетел по трапу вверх, чуть не споткнувшись на последней ступеньке, выскочил на верхнюю палубу и подлетел к фальшборту, вдыхая полной грудью солёный воздух.       Игги, греющийся на бочке, лениво проводил его взглядом и, чихнув, снова уставился на Польнареффа, бегающего где-то рядом. Парень же прислонился к перилам, вцепившись пальцами в нагретое дерево. Сказанное Джозефом Джостаром всё ещё звучало в голове.             

«Пока сердце бьётся - буду искать. Даже если придётся обойти весь мир или продать душу морскому дьяволу. Я найду способ спасти их обоих».

             Эти слова заставили Нориаки задуматься о собственной матушке, о том, как она ждёт его где-то там, в Италии, и, наверное, каждый вечер смотрит на дверь, надеясь увидеть на пороге своего потерянного сына. И об отце, который, скорее всего, рвёт и мечет, обрывая все связи в поисках наследника.       А ведь юноша так и не написал им. Ни одного письма, ни одной весточки. Пираты не заходили в гавани, где можно было отправить послание в Сиену. Она была слишком далёкой от тех мест, куда причаливала «Платиновая Звезда». Да и не было у юноши местной валюты, чтобы весточка вообще была отправлена.       Нориаки вцепился руками в нагретое солнцем дерево и смотрел на бескрайнюю морскую гладь. Ветер трепал его рыжие волосы, выбившиеся из-под изумрудной ленты, и играл с краями бинтов на лице. Где-то там за горизонтом осталась Италия, родной дом и, самое главное, матушка и отец, которые, наверное, уже потеряли надежду когда-либо увидеть своего любимого сына.       Мысль об этом была такой острой, что парень на мгновение зажмурился, прогоняя непрошеную влагу с глаз.       Отец. Какёин-старший. В последнее время юноша старался не думать о нём. Слишком много боли было связано с ним: вечное недовольство, бесконечные упрёки, невозможность заниматься тем, что действительно нравится. Но сейчас, стоя на палубе пиратского корабля посреди моря, Нориаки вдруг понял, как сильно скучает по этому суровому, вечно ворчащему мужчине. По его тяжёлым, мозолистым рукам, которые он помнил с детства. По голосу, который мог быть и громовым, когда отец сердился, и тихим, почти ласковым, когда он думал, что сын не слышит.       А матушка… Матушка, наверное, совсем извелась. Она всегда была слишком чувствительной, слишком любящей. Нориаки представил, как она сидит в своей комнате, сжимая в руках платок, и смотрит на дверь, надеясь, что он вот-вот войдёт - растрёпанный, загорелый, но живой. Как она будет плакать, когда увидит его. Как будет гладить по голове и шептать: «Angioletta, angioletta mia…».       От этих мыслей к горлу подкатил комок.       Парень никогда не был писателем. Его послания родным всегда были короткими, сухими, по делу. Но сейчас он отдал бы всё - любые сокровища, любые деньги - за возможность просто написать: «Я жив. Я в порядке. Скоро вернусь».       Но денег не было. Подходящей гавани не было. Даже чернил с бумагой не было - только старые карты в капитанской каюте да обрывки, которые пираты иногда использовали для самокруток.       Рыжеволосый вздохнул и открыл глаза. Море, как всегда, было прекрасным - синим, бескрайним, равнодушным к людским горестям. Вода не ведала, что где-то за горизонтом женщина плачет по сыну. Ей было безразлично, что там, за этой бесконечной синевой, осталась жизнь юноши, невольно ставшим пленником на пиратском корабле. Та реальность, в которой он был сыном известного архитектора, наследником семейного дела, молодым человеком с блестящим будущим. Море просто катило свои волны, надувало паруса и гнало «Платиновую звезду» вперёд к новой цели.       Но самое странное, что эта новая жизнь уже не казалась ему таким же наказанием, как поначалу. И мысли эти были до того неожиданными и даже пугающими, что Нориаки отшатнулся от фальшборта, будто обжёгся.       С каких это пор он, аристократ до мозга костей, воспитанный в роскоши и уважении к традициям, стал считать пиратский корабль местом, где… не всё так плохо? Когда он успел привыкнуть к скрипу старых досок, к запаху смолы и солёной воды, к грубоватым, но честным лицам этих людей, которые поначалу казались ему сбродом, не заслуживающим даже взгляда?       Нориаки вспомнил свои первые дни на «Платиновой звезде». Как он ненавидел эту тесную каюту, жёсткий лежак и бесконечную качку, от которой постоянно мутило. Как мечтал сбежать, вернуться домой к вкусным пирогам и мягкой постели. И как презирал пиратов за их необразованность, грубость и полное отсутствие манер.       А теперь?       Теперь каюта казалась ему уютной. Лежак перестал быть жёстким - или просто спина привыкла. Качка - почти незаметной, словно тело научилось дышать в такт с волнами.       А пираты…       Нориаки оглянулся на палубу, где сновали матросы, выполняя привычную работу. Кто-то драил доски, кто-то проверял снасти, кто-то просто стоял у борта, глядя вдаль. И в каждом из них он теперь видел не разбойников и убийц, а обычных людей.       Взять хотя бы того пожилого пирата, который ворчал на него за медленную уборку. Нориаки случайно узнал, что у этого сурового мужчины где-то в Португалии осталась дочь, которую он не видел уже лет десять, и каждый месяц он отсылал почти всё своё жалованье ей, подписывая письма чужим именем - боялся, что его пиратское прошлое испортит ей репутацию.       Или молодого матроса, который просил уроков фехтования. Он мечтал накопить денег, купить небольшое судно и уплыть в Новый Свет, где, как говорили, земля была дешевая, а законы - не так суровы к тем, кто был вынужден стать пиратом из-за долгов и голода.       У каждого из них была своя история и боль, которую они скрывали за грубостью и напускной весёлостью. И Нориаки, сам того не замечая, начал видеть эти истории, слышать их в обрывках разговоров, в коротких взглядах, в долгих минутах молчания у фальшборта.       Парень чувствовал, что изменился. И дело было не только в мозолях на руках, заработанных шрамах или в том, как он научился стоять на палубе во время шторма, не цепляясь за что попало. Что-то сдвинулось внутри. То, что прежде пряталось под маской послушного сына и образцового наследника.       - Что ты здесь делаешь?       Голос раздался совсем рядом, и рыжий юноша вздрогнул так сильно, что едва не перевалился через перила. Он резко обернулся и увидел Джотаро.       - Капитан… - начал Нориаки, но тут же осёкся. - То есть… Джотаро.       Мальчик стоял в двух шагах от него, заложив руки за спину, и смотрел куда-то вдаль, туда, где небо сливалось с морем. Он был, как всегда, в своей неизменной треуголке, надвинутой на глаза, и в кафтане, который висел на нём, как на вешалке. Кафтан был словно с чужого плеча - синий, с золотым шитьём. Раньше он прекрасно сидел на мускулистой фигуре мужчины. Теперь же свисал с узких плеч мальчика бесформенным мешком, рукава были закатаны в несколько раз, а полы волочились по палубе, собирая пыль и мелкие соринки. Но Джотаро, казалось, не замечал этого неудобства. Он носил эту одежду так же, как привык носить - не задумываясь, не подстраиваясь, просто делая то, что считал нужным.       - Цезарь знает, что ты вышел? - спросил он.       - Ещё нет… - неловко признался Нориаки и начал оправдываться: - Но я чувствую себя лучше. Гораздо лучше. И мне надоело лежать.       Джотаро усмехнулся - уголком рта, как делал это когда-то взрослый капитан. Маленький мальчик скопировал эту привычку, но у него она выглядела… иначе. Словно он примерял чужую маску, и та не совсем подходила.       - Он будет злиться, - заметил капитан.       - Пусть злится, - пожал плечами Нориаки и тут же поморщился - движение отозвалось болью в плече. - Я больше не могу лежать и считать трещины в полотке. Там их всего двенадцать, знаете… знаешь? Я пересчитал их сто раз.       Джотаро усмехнулся снова - на этот раз чуть шире и теплее.       - Ты считал трещины в потолке? - в его голосе прозвучало что-то похожее на удивление. Или, скорее, на насмешку. Нориаки не мог точно определить. - Ну и ну… Тебе совсем нечем было заняться?       - А что мне оставалось? - хмыкнул Нориаки. - Лежать и смотреть в одну точку? Цезарь запретил мне даже книжки читать - сказал, что глазам нужен отдых. А у меня, между прочим, со зрением всё в порядке!       - Цезарь - старый перфекционист, - пожал плечами капитан. - Он всех лечит так, будто готовит корабль к долгому плаванию. Каждую деталь проверяет по десять раз.       - Я заметил, - устало вздохнул парень. - Он приходил ко мне каждое утро, перевязывал раны и каждый раз говорил одну и ту же фразу: «Если будешь лежать смирно - через неделю встанешь. Если нет - будешь лежать месяц, но уже привязанным к койке». Я не понял, шутил он или нет.       - С ним никогда не поймёшь, шутит ли он или говорит серьёзно, - согласился Джотаро. - Я уже много лет пытаюсь разгадать эту загадку. И до сих пор не уверен в ответе.       Они замолчали. Палуба жила своей привычной жизнью: где-то вдали слышались крики чаек, снизу доносился приглушённый стук молотков - Цезарь вернулся к работе. Ветер стих, и паруса обвисли, сделав «Платиновую звезду» почти неподвижной. Корабль словно замер в ожидании чего-то - может быть, попутного ветра, а может, какого-то важного решения, которое должно было изменить всё.       - Как твои раны? - поинтересовался мальчик, по-прежнему вглядываясь в горизонт.       Нориаки машинально коснулся бинтов на лице.       - Чешутся, - признался он. - И под бинтами, кажется, всё уже зажило. По крайней мере, боль почти прошла. Осталось только это противное ощущение, будто кожа стянута.       - Я смотрю, ты уже не боишься шрамов, - хмыкнул капитан.       Юноша пожал плечами.       - Наверное, я уже смирился, - сказал он со вздохом. - После того, как проснулся на пиратском корабле, шрамы кажутся не самой большой проблемой.       Парень замолчал, обдумывая собственные слова. Они прозвучали легче, чем он ожидал, будто он действительно научился принимать всё, что с ним случилось.       Но так ли это было на самом деле? Парень не был уверен. Слишком многое изменилось за последние недели, чтобы он мог с лёгкостью разобраться в собственных чувствах.       Джотаро ничего не ответил. Он стоял, глядя на воду, и в его молчании чувствовалась привычная отстранённость человека, который привык наблюдать, прежде чем сделать выводы. Ветер, наконец, снова наполнил паруса, и «Платиновая звезда» ожила, плавно набирая ход. Палуба под ногами чуть качнулась, и Нориаки, всё ещё не до конца привыкший к такой подвижности после дней лежания в койке, инстинктивно схватился за фальшборт.       - Ты не окреп, - заметил Джотаро.       - Я в порядке, - возразил рыжеволосый, разжимая побелевшие пальцы. - Просто… нужно привыкнуть.       - Ну и ну… - вздохнул пират, внутренне обсуждая его упрямство.       Больше он ничего не сказал. Ему казалось бесполезным тратить своё время на убеждение того, кто и так всё для себя решил.       Теперь они просто стояли рядом и глядели на бескрайнее море. Где-то за спиной слышались голоса. Польнарефф, кажется, опять затеял игру с Игги - мальчишеский смех звенел над палубой, перекрывая даже крики чаек.       Нориаки поймал себя на мысли, что этот смех, наверное, самый громкий звук, который он слышал за последние несколько дней. С того самого момента, как они покинули Валенсию, корабль словно погрузился в траур. Даже вечно недовольный кок ругался тише обычного, будто боялся потревожить хрупкое равновесие, в котором существовала команда.       - Он всё ещё ничего не помнит? - спросил рыжий, кивнув в сторону светловолосого мальчика, который гонялся за Игги по всей палубе. Мартышка, издеваясь, забиралась на канаты и свешивалась вниз головой, дразня преследователя огрызком яблока.       - Обрывки, - ответил Джотаро после долгой паузы. - Иногда ему кажется, что он должен что-то знать. Как завязать особый узел, как держать шпагу. Но стоит сосредоточиться - и всё исчезает. Как туман.       - А Вы.. то есть ты? - вопрос вырвался раньше, чем Нориаки успел подумать, уместно ли его задавать.       Джотаро повернул голову. Из-под полей треуголки, на юношу смотрели глаза - всё те же бирюзовые, огромные на детском лице, но в них появилось что-то новое. Или, наоборот, исчезло старое. Нориаки никак не мог понять.       - Я помню то, что должен помнить, - дал короткий ответ капитан и отвернулся обратно к морю, не желая продолжать этот разговор.       Парень не стал настаивать. Он уже понял, что с Джотаро бесполезно говорить о том, что тот не хочет обсуждать. Капитан раскрывался только тогда, когда считал нужным, и никакие уговоры не могли заставить его сделать это раньше времени.       Рыжеволосый вздохнул и тоже уставился на море, слушая размеренный плеск волн о борт. Но видел он не воду, а лицо Джотаро, каким оно было в тот день в таверне, когда капитан произнёс слова, которые не предназначались для чужих ушей. О матери, которая угасала. Поисках, которые, казалось, не приводили никуда. И о надежде, которую он, Джотаро Куджо, капитан «Платиновой звезды» держал в себе так бережно, что даже сам боялся дышать в её сторону.       Теперь же этот мужчина… нет, мальчик стоял рядом с ним, маленький и хрупкий, и пытался нести тот же самый неподъёмный груз, но уже на узких детских плечах.       А потом он почувствовал это.       Лёгкое, почти невесомое прикосновение к тыльной стороне своей ладони, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Оно было таким тихим, что в другой день и в другой час парень, возможно, вообще бы его не заметил - списал бы на порыв ветра, на случайное касание одежды или на игру воображения. Но не сейчас. Сейчас, когда каждый нерв был обнажён, когда тишина вокруг стала почти осязаемой, а море за бортом - бесконечным, он не мог ошибиться.       Это была рука Джотаро - маленькая, бледная, с ещё не огрубевшей детской кожей. Она лежала поверх его собственной. Пальцы капитана, обычно сжатые в кулак или уверенно державшие штурвал, сейчас были расслаблены. Они просто лежали, не сжимая и не требуя ничего взамен.       Сам же мальчик даже не смотрел на Нориаки. Его взгляд устремился куда-то за линию горизонта, а выражение лица оставалось невозмутимым, словно он делал это каждый день - касался чужих рук, вкладывая в этот жест то, что не мог выразить словами.       Первым побуждением рыжеволосого было отдёрнуть руку. От неожиданности или от страха - он не мог сказать точно. В груди всё сжалось в болезненный комок, а по спине пробежали мурашки, не имеющие ничего общего с ветром, гуляющим по палубе (который был сегодня особенно тёплым).       Но он не отдёрнул ладонь, позволяя Джотаро эту маленькую слабость. Потому что, глянув на него - на его узкие плечи под слишком широким кафтаном, на прядь тёмных волос, выбившуюся из-под треуголки, на то, как напряжённо сжаты губы, будто мальчик боялся, что если заговорит или пошевелится, то это мгновение исчезнет. И понял: капитан делает это неосознанно. Не как взрослый мужчина, который просчитывает каждый свой шаг. А как ребёнок, который ищет опору, тепло, подтверждение того, что он не один.       Может, Джотаро и старался не показывать, что с ним что-то не так, может, и притворялся убедительно, что он такой же, каким был, но зелье циркача всё-таки задело его ум. И теперь мальчик действительно искал хоть какую-то опору в этом пугающе огромном и опасном мире. Прямо как Польнарефф, постоянно виснущий на товарищах. Только тише и почти незаметно. Как крадущаяся тень, как дождь, который начинается не с грома, а с едва уловимой влаги на лице.       Они стояли так, наверное, с минуту. А может, больше. Нориаки потерял счёт времени, глядя на море, но ощущая на своей руке это невесомое тепло. Пальцы Джотаро не двигались, не сжимались - они просто были там, словно капитан проверял, не исчез ли рыжий парень, не растворился ли в солёном воздухе, как те воспоминания, что таяли с каждым днём.       Но это время слабости закончилось так же резко, как началось.       Польнарефф, заметив, что Джотаро и Нориаки стоят без дела у фальшборта, оставил свои попытки залезть на ванты за надоедливой мартышкой, подбежал к ним, спотыкаясь о собственные ноги. Игги, от которого, наконец, отстали, устроившись на бочке, принялся чистить шерсть, всем своим видом показывая, что эти двуногие со своими вечными проблемами ему решительно безразличны.       Светловолосый мальчик, запыхавшийся и раскрасневшийся, со звонким смехом влетел прямо между ними, и Нориаки почувствовал, как маленькие тёплые пальчики капитана тут же соскользнули с его ладони. Польнарефф, кажется, совсем не заметил, что помешал какому-то важному моменту. Его огромные голубые глаза, всё ещё полные той детской радости, которую взрослый Жан-Пьер так умело прятал за дурацкими шутками и балагурством, сияли.       - Джотаро! Джотаро! - мальчик дёргал капитана за рукав кафтана, прыгая на месте от нетерпения. - Ты не видел, как я сегодня залез на мачту? Почти до самого верха! Игги меня дразнил, но я не сдавался! Правда, Абдул сказал, что узлы я вяжу ещё плохо, но зато я крепко держусь!       Жан-Пьер переводил взгляд с одного на другого с такой искренней, отчаянной надеждой на одобрение и похвалу, что у Нориаки сжалось сердце. Он смотрел на этого ребёнка и видел в нём не тень того взрослого пирата, а совершенно нового человека. Малыша, который только учился миру, людям и самому себе. Человека, который, возможно, никогда не вспомнит, кем был, если им не удастся вернуть ему прежнюю форму.       Капитан молчал. Он стоял, глядя на Польнареффа сверху вниз, и в его глазах не было ни капли раздражения или холодной отстранённости, которую капитан обычно надевал как кафтан. Джотаро смотрел на мальчика с выражением, которое Нориаки не мог разгадать. Может быть, это была зависть. Или, наоборот, облегчение от того, что этому маленькому французу, в отличие от него самого, удалось забыть то, что помнить было невыносимо.       - Видел, - наконец, коротко ответил Джотаро, хоть на самом деле ничего не видел.       Польнарефф моментально просиял. Его улыбка была такой яркой, что, казалось, могла соперничать с солнцем, отражающимся от морской глади. Маленький светловолосый мальчик подпрыгнул на месте, едва не споткнувшись о собственную ногу и, не удержав равновесия, повис на рукаве капитана. Джотаро даже не шелохнулся - стоял как скала, позволяя этому живому шумному комку энергии цепляться за него. При этом на его лице не дрогнул ни один мускул.       - И ещё! Я хочу спросить! - вновь зазвенел голос мальчишки. - Почему иногда, когда я смотрю на Игги, мне хочется его стукнуть? Или обнять. А иногда и то, и другое одновременно.       Джотаро, услышав вопрос, на мгновение замер. Его брови, сдвинутые к переносице привычной суровой складкой, чуть расслабились, а в уголках губ мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.       - Это нормально, - кивнул он.       - А почему? - не унимался Жан-Пьер. - Почему я всё-таки хочу его стукнуть? Игги же хороший! Он делится со мной яблоками. Иногда.       - Ну и ну… - устало выдохнул Джотаро. - Какой же ты болтливый…       - Но иногда он смотрит на меня так, будто я… будто я… - мальчик замялся, подбирая слова. - Будто я какой-то дурачок, который ничего не понимает. А я понимаю! Я знаю, что я был кем-то другим. Большим и сильным! Я это чувствую, когда пытаюсь залезть на мачту. Или когда беру в руки нож. Мои пальцы помнят то, чего не помнит голова.       Он замолчал, и его светлые брови съехались к переносице, копируя то выражение, с которым взрослый Польнарефф смотрел на карты перед опасным манёвром.       - И это злит меня! - добавил мальчик, топнув босой ногой. - Игги, кажется, это понимает. Поэтому и дразнит. Ещё и кусается! Посмотри!       Нориаки посмотрел, куда указывал маленький Польнарефф. На предплечье мальчика чуть выше локтя красовался свежий след от укуса - аккуратный, почти идеально круглый, с чёткими отпечатками маленьких зубов. Кожа вокруг покраснела, но, судя по всему, рана была неглубокой - так, царапина, больше обидная, чем опасная.       Игги, словно почувствовав, что речь зашла о нём, с высоты своей бочки, издал короткий насмешливый звук - не то фырканье, не то чих - и, демонстративно отвернувшись, принялся вылизывать лапу с видом оскорблённой королевской особы, которую обвинили в чём-то, недостойном её величества.       - Видишь? - мальчик трагически взмахнул руками. - Он даже не отрицает!       Джотаро молчал. Он смотрел на маленького француза и, казалось, хотел что-то сказать - может быть, ободрить, может быть, объяснить, что Игги дразнит его именно потому, что помнит прежнего Жан-Пьера и скучает по нему. Но вместо этого капитан лишь коротко кивнул и произнёс:       - Игги - идиот.       - Вот именно! - обрадовался мальчик, принимая это как высшую похвалу своей правоте. - Идиот! Настоящий мохнатый идиот!       Жан-Пьер потряс кулаком в сторону примата, и тот, в ответ, не оборачиваясь, показал ему хвост - длинный, цепкий, которым он умел жестикулировать не хуже, чем руками. На это мальчишка обиженно надул губы, но спорить с мартышкой не стал. Вместо этого он перевёл взгляд на Нориаки и, прищурившись, спросил:       - А почему у тебя лицо замотано? Ты тоже подрался с Игги?       Парень коснулся бинтов.       - Нет, - ответил рыжий, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Это не Игги.       - А кто? - мальчик склонил голову набок с тем выражением искреннего детского любопытства, которое у взрослого Польнареффа выглядело бы насмешливым, а сейчас казалось трогательным. - Кто тебя так? Я могу за тебя заступиться! Я, знаешь, хоть и маленький, но уже умею… - он замялся, подбирая слова. - Ну, умею делать больно. Если надо.       Нориаки поймал себя на мысли, что улыбается. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь странное ощущение нереальности всего происходящего эта улыбка пробилась сама собой.       - Спасибо, - сказал он. - Но обидчик уже… исчез. Не волнуйся.       - А, ну ладно, - легко согласился Польнарефф. - Значит, ты справился сам. Капитан обязан тебя за это наградить! Я обязательно ему это передам! Вот только… - в этот момент мальчик замялся, неловко уставившись на свои босые ноги. - Вот только я ещё не видел капитана… Знаешь, он такой высокий, сильный и вечно хмурый. Если встретишь его, то скажи ему, что я просил тебя наградить.       Рыжеволосый, услышав эту просьбу, почувствовал, как что-то острое кольнуло в груди. Он перевёл взгляд на Джотаро, стоявшего совсем рядом, и увидел, как дёрнулся уголок губ капитана - то ли усмешка, то ли гримаса боли. Только маленький Польнарефф, увлечённый своими мыслями, не замечал, что человек, которого он так красочно описывает, стоит прямо перед ним. Просто в другом обличье. В обличье, которое он не мог узнать.       - Обязательно передам, - тихо сказал Нориаки, чувствуя, как голос садится. - Когда увижу.       Мальчик кивнул, совершенно удовлетворённый ответом, и тут же снова переключил внимание на Игги, который, закончив свой туалет, снова уставился на него с насмешливым прищуром. Польнарефф погрозил мартышке кулаком, но без прежней обиды - скорее, по привычке, как делают старые друзья, которые слишком много знают друг о друге, чтобы всерьёз обижаться на мелкие пакости.       - Ладно, я побежал! - воскликнул он и сорвался с места, снова понёсшись по палубе, подпрыгивая и размахивая руками. Игги нехотя спрыгнул с бочки и потрусил следом, не столько убегая, сколько подыгрывая в этой вечной игре в кошки-мышки.       Нориаки смотрел им вслед, и на душе у него было странно - и легко, и горько одновременно. Где-то там, в этом маленьком светловолосом вихре, ещё теплилась искра того Жан-Пьера, которого он знал. Не память, не привычки, а что-то неуловимое, то, что делает человека человеком. То, что нельзя стереть никаким зельем.       Юноша проводил взглядом удаляющуюся фигуру мальчишки, который уже через несколько шагов врезался в кого-то из пиратов, рассыпав пригоршню каких-то мелких деталей, и теперь виновато собирал их, бормоча извинения. Игги, сидя на борту шлюпки, смотрел на это с высоты своего невеликого роста с выражением, которое можно было прочитать как «и какого чёрта я с этим всем связался?».       Рядом тихо вздохнул Джотаро - коротко, почти неслышно, будто не хотел, чтобы кто-то заметил эту его маленькую слабость. Но Нориаки услышал. Он уже научился различать оттенки его дыхания - спокойное, когда капитан был в своей стихии, тяжелое, когда что-то шло не по плану, и вот такое - сдавленное, почти беззвучное, когда Джотаро позволял себе то, что не мог позволить взрослый мужчина.       - Он начинает забывать, кто ты… - осторожно произнёс Нориаки.       Джотаро не ответил. Он стоял, глядя вслед своему товарищу по несчастью, и его лицо под полями треуголки казалось высеченным из камня. Только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали напряжение. Джотаро сунул руки в карманы слишком широкого кафтана - жест, который у взрослого капитана выглядел бы уверенным, даже вызывающим, а у этого мальчика казался неуклюжей попыткой спрятать дрожь - и отвернулся от Жан-Пьера и слишком наблюдательного рыжеволосого юноши.       - Это не важно, - ответил он привычным спокойным тоном.       Нориаки не поверил ему. Не потому, что Джотаро был плохим актёром - нет, тот умел скрывать свои чувства лучше, чем кто-либо из пиратов на «Платиновой звезде». Просто юноша уже научился различать оттенки его голоса: когда капитан говорит правду и когда просто произносит слова, за которыми ничего нет.       - Это важно, - тихо произнёс юноша. - И ты знаешь это.       Джотаро дёрнул плечом - едва заметное движение, которое на взрослом человеке выглядело бы как жест нетерпения, а на этом маленьком мальчике казалось почти детской обидой.       - Ну и ну… - устало выдохнул он вместо резкого или раздражённого ответа, которого Нориаки ожидал.       В этот момент на палубе появился Абдул. Темнокожий пират неторопливо поднимался по трапу. Игги, завидев своего любимого человека, тут же оставил попытки дразнить Польнареффа и в два прыжка оказался на плече у мужчины. Примат устроился поудобнее, и его маленькие цепкие пальцы крепко вцепились в ткань рубахи.       Для капитана этот мужчина стал спасительным якорем от неловкой ситуации, в которою его втянул Нориаки. Он тут же зацепился взглядом за темнокожего пират, всем своим видом говоря, чтобы тот немедленно подошёл к ним и избавил его от ненужных расспросов.       И Абдул, словно почувствовав безмолвный призыв, тут же направился к ним.       - Капитан, - он кивнул спокойно и ровно. Мужчина всегда разговаривал с ним без тени того изумления, которое всё ещё читалось в глазах многих пиратов при виде превратившегося в ребёнка Джотаро. Темнокожий пират, как всегда, принимал реальность такой, какая она есть, не тратя силы на бесполезные сожаления.       - Как там наш курс? - спросил мальчик, возвращаясь к делам капитана. Голос его снова стал ровным, командным - Джотаро словно захлопнул дверь в ту комнату, где только что показывал свои чувства, и повернул ключ.       - Если ветер не переменится, к утру будем на месте, - отрапортовал Абдул. - Погода стоит тихая, так что, возможно, даже раньше.       - Хорошо, - кивнул капитан. - Передай деду и Цезарю, чтобы готовились. Мы с ними сойдём на берег.       - А я? - Нориаки не узнал свой голос. Он прозвучал слишком поспешно и громко. Поймав на себе взгляды Джотаро и Абдула, юноша неловко опустил голову вниз и отвёл взгляд в сторону. - Я хотел сказать… если я понадоблюсь… Я уже здоров... и… и могу быть полезен…       Голос Нориаки стих, и он почувствовал, как его лицо, скрытое бинтами, заливается краской. Он стоял, не поднимая глаз, и рассматривал палубу под ногами - старые доски, следы от сапог, крошечную щепку, застрявшую между половиц. Где-то там наверху кричали чайки. Где-то рядом стояли Джотаро и Абдул и смотрели на него. Двое пиратов - немые, неподвижные, выжидающие.       - Я ведь уже говорил, - вздохнул капитан и глянул на Нориаки с таким видом, будто это не он терял память после каждого сна, а этот рыжеволосый парень. - Ты с нами. Мне пригодится твоё умение решать всё дипломатично.       Нориаки поднял голову. В бирюзовых глазах мальчика не было насмешки - лишь усталая, слегка раздражённая серьёзность человека, который не привык повторять одно и то же дважды.       - Пригодится? - переспросил рыжеволосый, не веря своим ушам. - Моё умение решать всё... дипломатично?       - Ну и ну, - Джотаро отвернулся, поправляя треуголку. - Ты не глухой. Я сказал то, что сказал.       Абдул, стоявший в двух шагах, молча наблюдал за этой сценой. Его тёмное лицо было непроницаемо, но в уголках губ пряталась едва уловимая улыбка - та, с которой взрослые смотрят на детей, делающих свои первые, ещё неуклюжие шаги. Игги, устроившийся у него на плече, тоже смотрел на Нориаки, и в маленьких блестящих глазах читалось что-то похожее на любопытство.       - Я... - Нориаки запнулся, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. - Я думал...       - Вот и не надо, - перебил его капитан. - Думать будешь на берегу. Когда понадобится.       - Слушаюсь, капитан, - кивнул парень, просияв улыбкой.       - Не называй меня так, - машинально ответил Джотаро.       Он развернулся и, не прощаясь, направился в свой кабинет. Кафтан волочился по палубе, собирая пыль, но Джотаро, казалось, не замечал этого неудобства. Он шёл так, будто этот корабль, это море, этот мир всё ещё принадлежали ему - даже если сам он перестал принадлежать себе.       Нориаки смотрел ему вслед, и странное щемящее чувство разливалось в груди. Рыжеволосый не мог объяснить его - ни словами, ни даже мысленно. Это было похоже на то, как если бы он стоял на краю обрыва, зная, что внизу море, но не видя его из-за густого тумана. Ощущение падения, которое ещё не случилось, но уже заставило сердце биться чаще.       - Ты ему нужен, - произнёс Абдул прозвучав так, будто он отвечал на незаданный вопрос. - Больше, чем ты думаешь. И больше, чем он сам готов признать.       Нориаки перевёл взгляд на темнокожего пирата, но тот уже смотрел в сторону, куда ушёл капитан. Игги на его плече издал короткий одобрительный звук и ткнулся мордочкой в щёку мужчины, словно подтверждая сказанное.       - Он теряет себя, - тихо сказал юноша, наконец, формулируя то, что мучило его последние дни. - С каждым днём. С каждым разом, когда закрывает глаза. Он становится… меньше. Не только телом. Но и… - он запнулся, не находя слов.       - Духом, - закончил за него Абдул. - Да. Я заметил.       - И мы ничего не можем с этим сделать, - рыжеволосый запустил пальцы в волосы, сбивая ленту, и тут же поправил её дрожащими руками. - Мы просто плывём по течению и надеемся, что всё придёт в норму.       Нориаки замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Он смотрел на Абдула, ожидая от того привычной уверенности, твёрдого «мы справимся», но темнокожий пират молчал. В его темных глазах, отражающих бескрайнее море, читалась спокойная, давно принятая реальность человека, который слишком многое видел, чтобы верить в лёгкие решения.       Игги, почувствовав напряжение, перестал чесаться и замер на плече мужчины, уставившись на Нориаки своими блестящими бусинами глаз. Он смотрел так, словно понимал больше, чем хотел показывать.       - Когда я был маленьким, - наконец произнёс Абдул. - я верил, что взрослые всё знают. Что они всегда правы. Что если слушаться их и делать то, что велят, то всё будет хорошо.       Он замолчал, глядя куда-то за горизонт, где небо сливалось с водой в единую синюю бесконечность.       - А потом я вырос, - продолжил пират. - и понял, что никто ничего не знает. Что все мы плывём в тумане, надеясь не налететь на скалы. И единственное, что остаётся - держаться друг за друга. Не потому, что это гарантирует спасение. А потому, что так становится не так страшно.       Парень слушал, затаив дыхание. В этих простых словах, сказанных без пафоса и назидания, было столько мудрости, сколько он не встречал ни в одной книге. Он смотрел на этого молчаливого пирата, который никогда не жаловался, не требовал к себе особого отношения, не искал славы или признания - мужчина просто делал свою работу. Вязал узлы. Следил за порядком. Поддерживал тех, кто нуждался в поддержке. И делал это с такой естественной простотой, что его присутствие казалось таким же неизменным, как скрип корабельных досок или шум волн за бортом.       - Вы правы, - тихо сказал Нориаки, чувствуя, как его собственные слова звучат почти эхом мыслей Абдула. - Я никогда не думал об этом так.       Абдул кивнул - коротко, без лишних эмоций, и перевёл взгляд на море. Игги, устроившийся у него на плече, тоже смотрел вдаль, и в его маленьких блестящих глазах отражалась та же бесконечная синева.       - Просто оставайся рядом, - сказал пират. - И делай всё возможное. Пока можешь.       Он развернулся и неторопливо направился к штурвалу, оставив Нориаки одного у фальшборта. Игги проводил юношу коротким насмешливым взглядом и отвернулся, всем своим видом показывая, что ему, в общем-то, всё равно на переживания этих двуногих.       Но Нориаки не обижался. Он стоял, глядя на море, и чувствовал, как слова Абдула укладываются в душе чем-то тяжёлым и в то же время успокаивающим.       - Просто оставаться рядом… - шепнул юноша сам себе. - И делать всё возможное… Пока могу…       Нориаки вдохнул побольше воздуха в лёгкие и резко выдохнул. Волосы его, выбившиеся из-под ленты, шевельнул ветер, и он поправил их привычным жестом, который уже стал почти автоматическим. Нужно было занять себя чем-то - например, отправится в мастерскую к Цезарю. Правда, он чутка побаивался делать это, потому что тот мог отправить его обратно в койку. Цезарь, несмотря на все разрешения Джотаро, оставался верен себе: если он сказал «лежать», значит лежать. И никакие капитанские приказы не могли поколебать эту железную уверенность плотника в собственной правоте. Однако Нориаки понимал, что если сейчас вернётся в каюту, то снова начнёт считать трещины в потолке. А их, как он уже успел убедиться, было всего двенадцать, и они не менялись, сколько бы он ни лежал.       Парень спустился по трапу, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить никого из команды. В этот час большинство пиратов либо отдыхали в гамаках на орудийной палубе, либо коротали время за игрой в кости в кают-компании. Где-то внизу слышался приглушённый говор и редкие смешки, но в целом на корабле царила та особенная тишина, которая бывает только в преддверии важного события.       Мастерская Цезаря встретила его привычным запахом. Плотник сидел уже в одиночестве на корточках у верстака, склонившись над какой-то деталью, и что-то сосредоточенно вытачивал. Рядом с ним стоял ящик с инструментами - тот самый, с Майорки. Теперь он был почти пуст: несколько стамесок, пара рубанков и связка напильников - вот и всё, что осталось от загадочной находки.       - Синьор Цезарь, - позвал он, набравшись смелости.       Плотник не обернулся, но его руки на мгновение замерли, а потом продолжили работу с прежней сосредоточенностью.       - Твоя койка сломалась? - спросил он, не поднимая головы. - Или ты забыл, что я говорил про отдых?       - Я не могу больше лежать, - честно признался Нориаки. - Голова ясная, раны почти не болят. Дайте мне хоть какое-нибудь дело.       Цезарь хмыкнул, отложил инструмент и повернулся к нему. Взгляд его скользнул по лицу юноши, задержался на бинтах, на том, как ровно тот держится, и в глазах плотника мелькнуло что-то отдалённо похожее на одобрение.       - Упрямый, - констатировал он. - Как и все вы, аристократы. Вам бы только доказывать, что вы чего-то стоите.       - Я не… - начал было юноша, но Цезарь перебил его, жестом указывая на кучу досок у стены.       - Вот. Нужно остругать края. Аккуратно, чтобы без заусенцев. Справишься?       - Да, - с готовностью кивнул рыжий.       Он подошёл к верстаку, взял рубанок - тот самый, которым работал в прошлый раз - и, зажав доску в тисках, начал строгать.       Цезарь работал рядом. Он не мешал, не подсказывал, только изредка бросал короткие замечания - «легче», «не дави», «чуть под углом» - и Нориаки послушно менял хватку, наклон, усилие, стараясь запомнить каждое движение, каждый совет. Время тянулось медленно, но парень не замечал его. Он был полностью погружён в работу, и это чувство - когда руки делают то, что нужно, а голова свободна - казалось ему сейчас самым правильным состоянием.       Закончив с досками, Нориаки отложил рубанок и, взяв напильник, принялся обрабатывать края, сглаживая шероховатости. Пальцы слушались хорошо, несмотря на то что ещё недавно дрожали от слабости. Рана на плече ныла, но боль была терпимой, и юноша научился не обращать на неё внимания.       - Хорошо, - сказал Цезарь, осмотрев его работу. - Неплохо для того, кто ещё недавно лежал пластом.       - Я быстро восстанавливаюсь, - улыбнулся Нориаки и поморщился - швы на лице напомнили о себе.       - Не кривись, - проворчал плотник. - Шрамы - это не стыдно. У каждого, кто живёт настоящей жизнью, они есть.       Он подошёл ближе, взял одну из досок, провёл пальцем по краю, проверяя, и удовлетворённо кивнул.       - Эти пойдут на заделку трюма. Там старая течь открылась, нужно залатать, пока не разошлась шире.       - Я могу помочь, - тут же предложил Нориаки.       - Помочь? - Цезарь усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от того снисходительного одобрения, которым мастера награждают способных, но ещё зелёных учеников. - Ты только совсем недавно рубанок в руках держать научился. А в трюме темно, сыро, и если ты там оступишься, то расшибёшься так, что твои шрамы покажутся царапинами.       Нориаки хотел возразить, сказать, что он не такой уж неуклюжий, что он справится, что не хочет сидеть без дела, когда все вокруг работают. Но плотник, словно прочитав его мысли, покачал головой и жестом указал на стул у стены.       - Садись. Есть у меня для тебя другое дело. Более... подходящее для твоих рук.       Рыжеволосый, недоумевая, опустился на указанное место. Цезарь тем временем подошёл к полке в углу - той, где раньше сидела марионетка - и снял с неё поясную сумку, на вид небольшую, но по ощущениям увесистую.       - Это тебе, - плотник протянул сумку Нориаки.       Юноша взял её в руки. Кожа была старой, потёртой, но добротной - такие вещи служат десятилетиями, переходя от мастера к ученику. Пряжка, тускло поблёскивавшая на свету, была искусно вырезана в виде якоря - простого, без излишеств, но с таким изяществом, что Нориаки невольно залюбовался работой ювелира.       - Чего ждёшь, - подтолкнул его Цезарь. - Открывай, давай.       Пальцы юноши дрогнули расстёгивая ремешок. Он медленно, с опаской откинул крышку и заглянул в сумку.       Внутри лежали инструменты. Небольшие, но явно дорогие - рукояти из тёмного дерева, отполированные до блеска лезвия, ещё хранившие следы недавней заточки, стамески, несколько резцов, пара напильников и ещё какие-то приспособления, названий которых Нориаки не знал. Они лежали в аккуратных гнёздах, пришитых к мягкой кожаной подкладке, и казались не просто рабочими инструментами, а настоящим сокровищем.       - Это… - начал он и запнулся. Голос сел, в горле пересохло. Он поднял аметистовый взгляд на плотника, ища объяснений.       - Теперь это твоё, - Цезарь произнёс это так буднично, словно речь шла о том, что сегодня подают на обед. - Не смотри на меня так. Не я был инициатором.       - Тогда кто? - прошептал Нориаки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы, сжимавшие поясную сумку, дрожали - мелко, предательски, и он не мог с этим ничего поделать.       - Джотаро, - пожал плечами плотник.       - Капитан? - пуще прежнего удивился парень.       - Ага, - кивнул пират и по привычке накрутил изящный ус на палец. - Пришёл ко мне вчера, спросил, что нужно моему помощнику, и попросил собрать нужные инструменты.       Парень хлопнул глазами. В его голове никак не хотел укладываться этот факт. Чтобы капитан самолично распорядился выдать ему такое сокровище? Звучало немыслимо. Зачем этот человек, у которого своих проблем выше головы, тратит время и силы на то, чтобы собрать для случайного пленника, обузой висящего на корабле, набор таких хороших инструментов?       - Что? Не ожидал? - усмехнулся Цезарь, заметив его растерянность. - Я тоже, признаться, удивился. Видел бы ты его лицо, когда он это говорил. Стоит, смотрит в сторону, руки в карманах. Будто не подарок делает, а признаётся в чём-то постыдном.        Нориаки невольно представил эту картину. Капитан - маленький, насупленный, в этом съезжающем кафтане - стоит в дверях мастерской и, глядя куда-то в угол, бросает короткое: «Ему нужны инструменты. Собери лучшие». Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук слышен во всей мастерской. Он опустил взгляд на поясную сумку, на эти аккуратные гнёзда с инструментами и физически ощутил, как к горлу подкатывает солоноватый комок. Наверное, так чувствуют себя дети, которым впервые дарят то, о чём они мечтали всю жизнь, даже не смея просить.       А ведь он действительно мечтал. Всю жизнь. Не о дорогих безделушках, не о золоте - о чём-то таком, что можно держать в руках и создавать, строить, чинить, давать вторую жизнь вещам, которые без него рассыпались бы в прах.       - Это… слишком щедрый подарок, - сказал юноша, чувствуя, как слова застревают в горле. - Я не могу…       - Можешь, - отрезал мужчина и, усмехнувшись, вновь накрутил ус на палец. - И не вздумай отказываться. Джотаро не любит, когда его подарки возвращают.       Не удержавшись, Нориаки шмыгнул носом, стараясь удержать слёзы внутри себя.       - Он... он не говорил, - прошептал он, всё ещё не веря. - Мы только что виделись, но он не сказал об этом ни слова.       - А должен был? - Цезарь взял со стола стамеску, провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту, и убрал её на место. - Джотаро не из тех, кто отчитывается. Он просто делает то, что считает нужным.       Рыжеволосый сжал ремешок сумки. Кожа скрипнула под пальцами.       - Я… - начал парень и запнулся. Любые слова казались сейчас слишком ничтожными для того, что он чувствовал.       - Не надо, - перебил его мастер. Он отвернулся к верстаку, делая вид, что занят раскладыванием инструментов, но Нориаки видел, как напряглись его плечи, как замерли руки над столешницей. - Просто прими и используй по назначению. Понял?       - Понял, - тихо ответил юноша.       Пальцы, всё ещё дрожавшие, осторожно провели по коже. Она была тёплой - или просто нагрелась от его рук? Нориаки не знал. Знал только, что этот простой предмет сейчас значил для него больше, чем все золотые монеты мира.       Рыжеволосый просидел так несколько минут, не в силах оторвать взгляд от подарка. Инструменты в кожаном гнезде поблёскивали, и юноше казалось, что он слышит, как они шепчут ему что-то о доверии, о признании, о том, что он теперь не чужой на этом корабле.       - Ну, хватит рассиживаться, - голос Цезаря прозвучал неожиданно резко, вырывая юношу из задумчивости. - Инструменты инструментами, а работать надо. Бери свою стамеску и покажи, на что способен. Вон та доска у стены ждёт своего часа.       Нориаки кивнул, с неохотой откладывая сумку в сторону. Но плотник, заметив его движение, покачал головой.       - Нет, пояс надевай. Инструменты должны быть под рукой, - мужчина указал на свою сумку, висящую на талии. - Так ты быстрее привыкнешь к их весу и тому, как они лежат в ладони.       Парень послушно встал, застегнул ремешок на поясе. Сумка оказалась невероятно удобной - она не болталась и не мешала движениям, плотно прилегая к телу благодаря ещё одному ремешку, обтягивающему бедро.       - Хорошо сидит, - одобрил Цезарь, окинув его оценивающим взглядом. - Джотаро угадал с размером. Я боялся, что великовата будет, а она оказалась как раз.       Рыжеволосый кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Горло сжималось от подступившего комка, и он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то не то или всё-таки заплачет. А, может, и то, и другое одновременно.       Плотник, кажется, понял его состояние, потому не стал больше ничего говорить. Вместо этого он взял доску, зажал её в тисках и жестом указал Нориаки на инструменты.       - Давай. Приступай к работе.       Так они и проработали, прерываясь лишь на обед. И только когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багрянец, работа была закончена. Доски, приготовленные для починки трюма, лежали аккуратной стопкой у стены, и Нориаки, вытирая руки о тряпку, чувствовал удовлетворение, которое не получал ни от одного чертежа в мастерской отца.       Цезарь, покончивший с последней доской, отложил рубанок в сторону и, кряхтя, выпрямился. Его спина хрустнула, и он, поморщившись, провёл ладонью по пояснице. Может, пират и выглядел моложе своего возраста, но проблемы с суставами из-за постоянного нахождения в море давали о себе знать.       - Ладно, - сказал плотник, оглядывая их работу. - На сегодня хватит. Пора на ужин, а потом в койку.       Нориаки кивнул, убирая инструменты в подаренную сумку. Пальцы сами находили каждому свой кармашек, укладывали в нужном порядке. Он уже почти не смотрел на них - знал на ощупь, где лежит стамеска, где резец, где напильник. Сумка стала продолжением его руки.       - Ты быстро учишься, - заметил Цезарь, наблюдая за его сборами. - Другие неделями запоминают, какой инструмент куда класть. А ты за день освоил.       - Просто я… - Нориаки запнулся, подбирая слова. - Я привык к порядку. Отец всегда говорил, что в мастерской должен быть идеальный порядок. Иначе работа встанет.       - Умный мужчина, - хмыкнул пират.       Нориаки промолчал. Слова плотника отозвались в груди неприятной болью - там, где ещё недавно было тепло от подаренных инструментов, теперь словно занозой засело напоминание об отце. О том, что они так и не смогли понять друг друга. О том, что даже сейчас, за сотни миль от дома, он всё ещё чувствовал его невысказанное разочарование.       Цезарь, заметив, как потускнел взгляд юноши, не стал продолжать. Он только хлопнул его по здоровому плечу - тяжело, по-мужски, без лишней нежности - и кивнул в сторону выхода.       - Иди, - сказал плотник. - А то кок опять будет ругаться, что мы опаздываем.       Нориаки кивнул, подтянул ремешок на поясе и направился к выходу. Но, поднявшись на палубу, замер, поражённый видом.       Вечернее солнце, клонившееся к горизонту, заливало «Платиновую звезду» багряными тонами. Паруса, ещё недавно белые, теперь казались алыми, как кровь. Команда, уставшая после дневных работ, неторопливо собиралась в кают-компанию: кто-то, насвистывая, протирал шпагу, кто-то перебрасывался шутками с товарищами, а кто-то уже клевал носом, сидя на бочке и дожидаясь ужина.       Где-то в глубине корабля слышался звон посуды - кок, судя по всему, уже раздавал ужин, и запах тушёного мяса с травами поднимался в воздухе, смешиваясь с вечерней прохладой. Нориаки глубоко вдохнул, и этот аромат вдруг показался ему самым родным из всего, что он когда-либо чувствовал. Тесная мастерская Цезаря, запах дерева и смолы, привычный вес инструментов на поясе, а теперь ещё и этот - уютный, домашний, обещающий тепло и сытость после долгого дня.       Он перевёл взгляд на бочку, где ещё утром носились Польнарефф и Игги. Сейчас там было пусто - только чья-то забытая тряпка свисала с края бочки. Мальчика и примата нигде не было видно, и юноша вдруг поймал себя на том, что ищет их взглядом. Он волнуется и переживает так, как будто они стали частью его нового мира, такой же важной, как его собственное дыхание.       - Нориаки!       Голос Энн раздался откуда-то сверху. Парень поднял голову и увидел девочку, сидящую на рее. Она болтала ногами и смотрела на него сверху вниз с лёгкой улыбкой.       - Ты чего, застыл? Иди ужинать!       Он махнул ей рукой, показывая, что слышит, и направился в кают-компанию. Ноги несли сами, и конопатый почти не заметил, как оказался у двери.       Внутри было шумно - пираты, уставшие за день, переговаривались, смеялись, кто-то уже успел стянуть у соседа кусок хлеба. В углу за дальним столом сидели Джозеф и Абдул. Старпом, надвинув шляпу на глаза, мрачно ковырялся в тарелке, почти не прикасаясь к еде. Темнокожий пират, напротив, ел с аппетитом человека, который давно усвоил: нужно брать своё, пока дают. Рядом с ними на отдельном стульчике устроился Польнарефф - глаза его слипались, но он из последних сил пытался казаться бодрым. Игги, по-хозяйски устроившийся у мальчика на коленях, методично выуживал из его тарелки самые аппетитные куски, а Жан-Пьер, кажется, даже не замечал этого.       Капитана нигде не было видно. Но это не удивительно - Джотаро был нечастым гостем в кают-компании и предпочитал трапезничать в своём кабинете.       - Чего, опять встал? - Энн, спрыгнувшая с реи и влетевшая в кают-компанию секундой позже, бесцеремонно потянула его за рукав. - Проходи!       Он послушно шагнул внутрь, чувствуя, как несколько пар глаз обратились на него. Раньше это смущало бы, заставляло искать взглядом свободный угол, куда можно забиться и стать незаметным. Но не теперь - пираты смотрели на него с уважением, кивали, кто-то даже приподнял кружку в приветствии. Нориаки ответил коротким кивком и, прежде чем Энн успела увлечь его к столу, свернул к коку.       - Ты куда? - удивилась девочка. - Твоя порция уже на столе.       - Отнесу ужин капитану, - ответил он, чувствуя, как пальцы сами тянутся к поясу, проверяя, на месте ли сумка с инструментами.       Энн лишь пожала плечами и спорить не стала. Она уже давненько заметила, что эти двое стали уж очень близки. Вечно стоят где-то рядом, шушукаются, как два заговорщика, а с ней не делятся. Было обидно, но тут ничего не поделаешь - они оба мужчины, а у мужчин свои тайны, в которые женщинам лучше не соваться. Даже если эта женщина провела на пиратском корабле больше времени, чем в любом доме на суше.       Нориаки забрал у кока поднос с ужином для капитана, чувствуя на себе одобрительный взгляд старика. Тот, кажется, наконец-то простил ему злополучный день с морковью, превратившейся в паутинку, и теперь относился к юноше с молчаливым уважением.       - Не забудь сказать ему, что я положил побольше мяса, - проворчал кок, поправляя фартук. - Ему надо сил набираться.       Парень кивнул и, удерживая поднос одной рукой, направился к кабинету капитана. Путь до него был коротким, но парень успел несколько раз мысленно прокрутить то, что скажет.       - «Просто поставлю поднос и уйду», - мысленно решил он. - «Нечего отвлекать капитана от важных дел».       Но пальцы, сжимавшие край подноса, почему-то дрожали, а сердце билось чаще обычного.       Нориаки постучал в дверь кабинета. Ответа не последовало - только тишина, густая и почти осязаемая, нарушаемая лишь мерным гулом корабельной жизни и стуком ложек за спиной. Он постучал ещё раз, но настойчивее, и только тогда из-за двери раздался глухой, срывающийся на непривычно высокие ноты голос, который он еле расслышал в окружающем шуме:       - Входите.       Получив разрешение, рыжеволосый юноша толкнул дверь и переступил порог. Створка за ним тут же захлопнулась.       - Капитан, - голос Нориаки прозвучал тише, чем он хотел. - Я принёс ужин.       Парень было шагнул к столу мужчины, однако тут же замер на пороге, едва не выронив поднос.       Кабинет капитана - обычно строгий и доведённый до полного порядка - сейчас выглядел так, будто здесь прошел небольшой ураган. Карты, ещё утром аккуратно разложенные на столе, теперь лежали на полу, некоторые были скомканы и разорваны. Чернильница опрокинулась, оставив на дубовой столешнице тёмную лужу, в которой отражался свет заходящих лучей солнца. Любимый кафтан капитана, к которому тот всегда относился с предельной аккуратностью, небрежно валялся на диване - скомканный и наполовину переползающий на пол. Оборванная сзади треуголка с кружевом, перьями и невероятной детализации металлическими украшениями лежала прямо под столом, покинутая, словно никому ненужная вещь.       Но не беспорядок привлёк внимание юноши.       Джотаро стоял посреди этой разрухи, повернувшись к окну спиной. Золотистое зарево заката освящало его маленькую тонкую фигуру. Он не посмотрел на скрипнувшую дверь - только узкие плечи напряглись ещё сильнее, а пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Всё его внимание было сосредоточено на старой пожелтевшей карте, лежащей на столешнице. Дыхание было тяжёлым, прерывистым - совсем не таким, каким Нориаки привык его слышать в минуты сосредоточенности.       - Капитан? - позвал рыжеволосый, делая осторожный шаг вперёд.       Джотаро резко поднял голову. В бирюзовых глазах мелькнуло что-то, чего парень раньше не видел - растерянность, почти паника. Но длилось это лишь мгновение. Уже в следующую секунду капитан выпрямился, насколько позволял детский рост, и лицо его приняло привычное непроницаемое выражение.       - Я сказал, не называй меня так, - сказал он.       - Простите… то есть прости, - спокойно ответил Нориаки, хотя внутри всё кипело от беспокойства. - Я просто… что случилось?       Пират опустил голову, снова уставившись на карту. Говорить ему об этом явно не хотелось.       - Ничего, - бросил мальчик. - Оставь ужин и уходи.       Но вопреки всему, Нориаки не двинулся с места. Он стоял, сжимая поднос, и смотрел на маленькую напряжённую фигуру у стола. Что-то было не так. Что-то неправильное в том, как Джотаро держал спину - слишком прямо, будто боялся, что если ссутулится, то рассыплется на части. Что-то в том, как его пальцы нервно барабанили по карте, словно выстукивая какой-то только ему слышимый ритм отчаяния.       Нориаки шагнул вперёд и опустил поднос на край стола - единственное свободное от бумаг и чернильных клякс место. Прошуршала деревянная ложка, ударившись о край тарелки. В тишине кабинета этот звук прозвучал удивительно оглушительно.       Капитан вздрогнул - едва заметно, но рыжеволосый, привыкший за эти дни читать его настроение по малейшим движениям, сразу это заметил.       - Я не уйду, пока Вы… пока ты не скажешь, что случилось, - сказал юноша твёрже, чем он ожидал.       Пальцы капитана, барабанившие по карте, замерли. Он резко обернулся. В глазах на мгновение полыхнул гнев. Однако уже в следующую секунду капитан взял себя в руки и вновь вернулся своему лицу капитанскую непроницаемость.       - Я сказал, - голос его, хотя и детский, прозвучал командно и устрашающе, прямо как у взрослого Джотаро. - оставь еду и уходи. Это приказ.       Нориаки не двинулся с места. В груди всё клокотало от противоречивых чувств - страха, упрямства, желания помочь и понимания, что он лезет не в своё дело. Но парень не мог уйти. Не сейчас, когда капитан стоял посреди разгромленного кабинета и смотрел на него так, словно ему нужна помощь, о которой он из гордости никогда не попросит.       - Я не уйду, - упрямо нахмурился Нориаки, прямо как во все разы, когда ситуация требовала быть упёртым, как баран. - Ты можешь кричать, можешь приказать, можешь даже вышвырнуть меня за борт - но я всё равно вернусь.       - Ты забываешь, кто тут капитан, - голос Джотаро стал тише, но от этого не менее опасным. Он шагнул вперёд, и в этом движении, несмотря на детскую неловкость, чувствовалась та хищная грация, которая всегда присутствовала в прежнем капитане. - Я могу приказать заковать тебя в цепи и бросить в трюм до самого конца твоей жизни, или привязать к ноге камень и пустить на дно. И никто не посмеет перечить. Ты хоть это понимаешь?       Нориаки выдержал его взгляд. Аметистовые глаза смотрели в бирюзовые спокойно, без страха, но и без вызова. Просто с пониманием, которое иногда бывает сильнее любых слов.       - Понимаю, - сказал он. - Но ты не сделаешь этого.       - Почему это? - усмехнулся капитан, но в усмешке его не было прежней уверенности.       - Потому что ты нуждаешься в том, чтобы кто-то остался, - ответил Нориаки, и слова эти дались ему нелегко. - Даже если никогда в этом не признаешься. Даже если будешь кричать и приказывать уйти - ты всё равно будешь рад, что я не послушался.       Джотаро замер. Его рука, сжимавшая край стола, дрогнула, и он медленно, словно через силу, разжал пальцы. На дубовой столешнице остались глубокие вмятины - следы от ногтей, которые, кажется, стали острее за последние дни. Или, может быть, он просто не умел больше сдерживать силу, которая всегда в нём жила.       - Ты слишком самонадеян, - бросил капитан, отворачиваясь к окну. - Я прекрасно справлюсь и без твоей… опеки.       Нориаки сделал ещё один шаг вперёд. Поднос остался на столе, и теперь ничто не мешало ему приблизиться к капитану почти вплотную. Настолько, что он чувствовал запах табака, въевшийся в одежду мальчика, и видел, как вздымаются его узкие плечи от каждого сбивчивого вдоха.       - Я знаю, - мягко сказал рыжий. - Но иногда даже капитанам нужна помощь. Или хотя бы… просто присутствие кого-то рядом, кто не будет задавать лишних вопросов.       Джотаро молчал. Он стоял, глядя на закат, и в его позе не было ничего от того уверенного в себе мужчины, который ещё недавно командовал кораблём. Сейчас это был просто мальчик - напуганный, потерянный, пытающийся спрятать свою слабость за маской безразличия.       - Я забыл, - вдруг сказал он содрогнувшимся голосом. - Сегодня утром я проснулся и не мог вспомнить, как зовут моего деда. Целую минуту смотрел на него и не понимал, кто это. А он стоял и улыбался, делая вид, что ничего не случилось, но я видел… я видел его глаза.       Нориаки молчал. Он знал, что сейчас не нужно перебивать и утешать пустыми словами. Нужно просто слушать - и быть рядом.       - Я стал записывать, - продолжил капитан. - Всё, что могу вспомнить. Имена, события, лица. Каждый вечер перечитываю, чтобы не забыть к утру. Но с каждым днём записей становится всё меньше. Я просыпаюсь и чувствую, что память… тает.       Он вытащил из кармана штанов небольшую потрёпанную книжку. Она была маленькая, почти игрушечная, с обгоревшими краями и пятнами, похожими на следы от слёз. Кожаный переплёт, когда-то бывший дорогим, сейчас истёрся до дыр, а страницы, выглядывающие из-под обложки, пожелтели от времени. Или, может быть, от частого использования - Нориаки не знал. Он знал только, что эта книжечка стала для капитана якорем, за который тот цеплялся из последних сил.       - Я могу посмотреть? - спросил юноша, протягивая руку.       Джотаро колебался секунду - может быть, две. Его пальцы, сжимавшие книжку, побелели, а в глазах мелькнуло что-то отдалённо похожее на страх. Но потом он всё же протянул её парню, и этот жест показался Нориаки более доверительным, чем любое рукопожатие.       Рыжеволосый осторожно, боясь повредить хрупкие страницы, раскрыл книжку. Почерк был мелким, торопливым. Такой бывает только у людей, которые боятся не успеть записать самое важное перед тем, как забудут. Некоторые фразы обрывались на полуслове, другие были перечёркнуты и написаны заново. А несколько страниц и вовсе остались пустыми - только пожелтевшая бумага и следы от чернил, которые расплылись, будто их размыли слёзы.              «Дед - Джозеф Джостар. Любит ром и свои дурацкие выдуманные рассказы. Всегда поправляет шляпу, когда нервничает».              «Абдул - Мухаммед Абдул. Самый надёжный товарищ. Кормит Игги. Не смотрит косо, когда я задаю ему странные вопросы - всегда отвечает».              «Польнарефф - Жан-Пьер Польнарефф. Француз. Говорит слишком много, шутит неуместно. Так же, как и я стал ребёнком. Пообещал ему, что решу эту проблему».              «Цезарь - Цезарь Антонио Цеппели. Плотник. Ворчун. Знает о кораблях больше, чем кто-либо».              «Энн. Маленькая надоедливая блошка. Но я должен её защищать. Потому что никого, кроме нас, у неё нет».              Нориаки перелистнул страницу. Дальше шли имена людей, которые он слышал, но лично не знал. Лиза Лиза Джостар. Сьюзи Джостар. Холли Куджо. И ещё десяток других, которые ничего юноше не говорили. Некоторые были зачёркнуты - видимо, тех, кто их носил, Джотаро забыл окончательно, оставив лишь смутные воспоминания о том, что они когда-то были важны.       А потом его взгляд упал на страницу, где было написано всего одно имя. Без пояснений, без описаний. Просто имя, выведенное таким же торопливым почерком, но с какой-то особой тщательностью, будто каждая буква стоила целой жизни.              «Джотаро».              И больше ничего.       Всего одно слово, выведенное на пожелтевшей странице, но в нём было столько смысла, что у парня перехватило дыхание. Он понял это не сразу - только когда пальцы, державшие книжку, дрогнули, а глаза защипало. Джотаро записывал не только тех, кого боялся забыть. Он записал самого себя. Словно пытался закрепить собственное существование на бумаге - на случай, если однажды проснётся и не вспомнит даже собственного имени.       Нориаки медленно закрыл книжечку, стараясь, чтобы его пальцы не дрожали. Он вернул её капитану, и тот, даже не глядя, сунул обратно в карман штанов - жестом, который говорил о многолетней привычке.       - Поэтому Вы… - юноша вновь запнулся. Он никак не мог привыкнуть к новому обращению. - ты просишь называть тебя по имени? - тихо спросил рыжеволосый, и вопрос этот прозвучал не как обвинение или разгадка, а как запретное прикосновение к чужой ране. - Чтобы… слышать его? Чтобы не забыть, кто ты?       Джотаро не ответил. Он смотрел на закат, и отблески багряного неба отражались в его бирюзовых глазах, делая их похожими на два осколка штормового моря. Молчание затягивалось, становясь тяжёлым, почти осязаемым, и Нориаки уже жалел, что задал этот вопрос. Слишком личный и болезненный. Слишком близко юноша подобрался к тому, что капитан, должно быть, пытался спрятать даже от самого себя.       - Прости, - тихо сказал он, отводя взгляд. - Я не должен был…       - Нет, - голос Джотаро прозвучал глухо, но в нём не было злости. Лишь та самая усталость, что появляется, когда больше нет сил притворяться. - Кто-то должен это знать.       Он отвернулся от окна и посмотрел на Нориаки. В его глазах, стоял далеко не страх или надежда, а что-то среднее, что появляется, когда смотришь в пропасть и не знаешь, сможешь ли из неё выбраться.       - Я не боюсь смерти. С ней я уже смирился. Особенно после того, как множество раз висел на волоске от неё, - сказал капитан, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, оттуда, где прятал все свои слабости. - Я боюсь исчезнуть. Стать кем-то другим. Или никем. А они… - он кивнул куда-то в сторону двери, туда, где за тонкой стеной шумела команда, жила своей привычной жизнью, не зная, что их капитан каждую ночь борется за право помнить своё имя. - Они будут смотреть на меня и делать вид, что ничего не изменилось. А я буду смотреть на них и не понимать, кто они.       Нориаки слушал, не решаясь ни заговорить, ни отвести взгляд, чувствуя, как слезы подступают к горлу, хотя совсем недавно он боялся даже моргнуть из-за свежих швов на лице. Этот маленький, хрупкий на вид мальчик, который сейчас стоял перед ним и говорил о смерти и забвении с такой пугающей взрослой серьёзностью, был тем же самым Джотаро Куджо, который когда-то одним своим видом заставлял его трепетать от ужаса или восхищения и подчиняться. Только теперь Нориаки видел не стальную маску капитана, а живого человека, отчаянно цепляющегося за остатки себя.       И парень сделал то, что считал единственно правильным в этот момент. Он шагнул вперёд и осторожно, боясь причинить боль или спугнуть это хрупкое доверие, положил руки на плечи мальчика. Пальцы его дрожали - он чувствовал, как под тканью рубахи напряжены узкие плечи, как бьётся сердце - слишком часто, слишком отчаянно для того, кто только что говорил о смерти с таким пугающим спокойствием.       - Ты не исчезнешь, - тихо, но не дрогнув, произнёс юноша. - Даже если забудешь всё - имена, лица, события… даже если проснёшься однажды и не вспомнишь, кто ты… ты всё равно останешься собой. Потому что ты - это не память или воспоминания. А то, что ты делаешь и то, как относишься к другим. Ты заботишься о команде и семье, даже когда сам не в силах пошевелиться. Ты рисковал жизнью, чтобы спасти Энн, хоть силы были и не равны. Ты отчаянно искал Польнареффа, а потом спас его от опасности, хоть и самому она грозила не меньше. Даже сейчас ты заботишься не о себе, а о них, - вздохнул парень и чуть сжал свои ладони на плечах мальчика. - Да, забудешь. Ну и что? Мы то будем помнить, что ты наш капитан и сделаем всё возможное, чтобы тебя вернуть. Даже если ты забудешь дорогу обратно, мы придём и напомним. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Пока ты не вспомнишь. Пока не станешь собой.       Он замолчал, понимая, что говорит слишком много, слишком эмоционально для того, кто всего несколько недель назад был чужим на этом корабле. Но слова не шли обратно, повисли в воздухе тяжёлые и искренние, требующие ответа.       Джотаро молчал. Он стоял, глядя куда-то в сторону, и Нориаки видел, как дрожат его ресницы - длинные, тёмные, такие же, как у взрослого капитана.       - Ну и ну… - вдруг с усмешкой вздохнул мальчик. - Тебе уже говорили, что ты слишком разговорчивый?       Нориаки невольно улыбнулся - несмотря на швы, несмотря на тяжесть только что сказанных слов. Эта усмешка, знакомая до боли, была как глоток свежей воды после долгого перехода по пустыне.       - Говорили. Но я предпочитаю называть это эмоциональной отзывчивостью и желанием помочь тому, кто в этом нуждается.       - Ну и ну, - повторил Джотаро. - Твоя отзывчивость когда-нибудь доведёт тебя до беды.       - Возможно, - согласился Нориаки. - Но сегодня явно не тот день.       Он убрал руки с плеч капитана, чувствуя, как напряжение, ещё минуту назад сковавшее тело мальчика, постепенно уходит. Джотаро не отстранился, но и не сделал шага навстречу. Мальчик стоял, глядя куда-то в сторону, и в этом взгляде было что-то от того прежнего капитана - уверенного, решительного, способного вести за собой даже тогда, когда сам не видел дороги.       - Твоя еда остынет, - тихо сказал Нориаки, кивнув на поднос, который он поставил на край стола. - Кок будет ругаться.       Джотаро перевёл взгляд на тарелку, но не двинулся с места.       - Не хочу.       - Знаю, - ответил рыжеволосый. - Но поесть всё равно нужно.       Он подошёл к столу, отодвинул в сторону скомканные карты и чернильницу, освобождая место для подноса. Джотаро наблюдал за его движениями с непроницаемым лицом, но не мешал. Только когда Нориаки протянул ему ложку, капитан нехотя взял её, словно делал одолжение, и забрался на своё капитанское кресло.       - Кок положил тебе двойную порцию, - сказал юноша, усаживаясь на край дивана подальше от разгрома, но достаточно близко, чтобы продолжить разговор. - Сказал, что тебе надо набираться сил.       Пират хмыкнул, но ничего не ответил. Он принялся за еду медленно, без аппетита - просто механически отправлял куски в рот, прожёвывал, глотал. Нориаки смотрел на него и думал о том, как неестественно выглядят эти детские пальцы, сжимающие ложку. Словно Джотаро учился заново делать то, что когда-то умел, не задумываясь.       За окном медленно угасал день. Солнце, багровое и тяжёлое, опускалось всё ниже, касаясь горизонта, и море под ним загоралось алыми отсветами. Корабль чуть покачивался на волнах, и этот мерный ритм - скрип досок, плеск воды за бортом, дальние голоса команды в кают-компании - действовал успокаивающе, как колыбельная, которую поёт сама стихия.       - Джотаро, - позвал рыжеволосый, и мальчик, отрываясь от трапезы, поднял на него глаза. - Я сегодня получил твой подарок.       - Какой ещё подарок? - удивился капитан. - Я ничего тебе не дарил.       - Инструменты, - пояснил Нориаки, и его пальцы сами потянулись к поясной сумке, проверяя, на месте ли она. - Цезарь сказал, что это ты попросил собрать их. И даже размер пояса угадал.       Джотаро замер. Ложка зависла в воздухе, так и не донеся еду до рта. Он смотрел на парня широко раскрытыми глазами, в которых мелькнуло растерянное, почти испуганное выражение человека, которого поймали на том, чего он не хотел показывать.       - Это… - начал капитан и запнулся. - Я не помню…       - Что именно? - тихо спросил Нориаки. - Что просил Цезаря? Или зачем?       - Всё, - голос мальчика звучал глухо, сдавленно. Он опустил ложку и уставился на свои руки. - Я не помню, чтобы говорил об этом с Цезарем. Не помню, чтобы выбирал инструменты. Помню только… - он запнулся, и рыжеволосый увидел, как вздрогнули его плечи. - что хотел это сделать.       - Это не важно, - мягко отмахнулся Нориаки, понимая, что нужно срочно сгладить эту неловкость, чтобы капитан не погрузился обратно в самокопание. - Ты всё равно сделал это. И я… я хотел поблагодарить. Это лучший подарок, который мне когда-либо делали.       Нориаки говорил правду. В этом сомневаться не приходилось - по тому, как его пальцы сжимали ремешок поясной сумки, по тому, как он смотрел на Джотаро, не отводя взгляда. В аметистовых глазах не было ни капли лести или желания угодить - только чистая, чуть ли не детская благодарность.       Капитан молчал. Его лицо, освещённое багряными отсветами заката, оставалось маской, но Нориаки видел, как дёрнулся уголок его рта - то ли от смущения, то ли от чего-то ещё, чему юноша не находил названия.       - Инструменты - это не подарок, - сказал наконец пират, отводя взгляд. - Это необходимость. Ты теперь помощник Цезаря. Без хороших инструментов ты просто бесполезный рот, который ест нашу еду.       - Ты мог бы дать мне старые, - возразил Нориаки. - Такие, которые уже не нужны. Или которые сломаны. Я бы починил. Но ты попросил собрать лучшие.       - Цезарь, наверное, преувеличил, - буркнул мальчик.       - Не преувеличил, - покачал головой рыжеволосый. - Я сам видел. В этой сумке нет ни одного старого или дешёвого инструмента. Каждый подобран с душой. Каждый - лучший в своём роде.       - Ты опять слишком много говоришь, - отрезал Джотаро, но без командной жёсткости. Он снова взял ложку и принялся за еду, однако теперь движения его стали более нервными, словно мальчик пытался спрятаться за этим занятием от неудобного разговора.       Нориаки не стал настаивать. Парень просто откинулся на спинку дивана, чувствуя, как усталость, которую старательно игнорировал весь день, настигает его. Раны на лице заныли, плечо отзывалось глухой болью при каждом движении, но он не жалел, что провёл этот день за работой. Руки помнили тепло инструментов, пальцы - гладкость отструганного дерева, и это ощущение было важнее любой усталости.       Джотаро ел молча, но юноша заметил, что ложка двигается быстрее, чем в начале. Капитан, кажется, действительно был голоден - просто не хотел этого показывать. Упрямство, которое бесило в нём ещё несколько недель назад, теперь казалось даже каким-то трогательным. Мальчик, который боялся исчезнуть, продолжал цепляться за привычные ритуалы - еду, приказы, тишину в кабинете. Словно это могло удержать его от растворения в небытии.       За окном окончательно стемнело. Море слилось с небом в одну непроглядную черноту, и только редкие звёзды, пробивавшиеся сквозь облака, напоминали о том, что там, за пределами этого маленького деревянного мира, всё ещё существует что-то большое и бесконечное.       В кабинете стало совсем темно - только слабый отсвет масляной лампы на столе, которую Нориаки зажёг, пока капитан, был поглощён едой, боролся с наступающими сумерками. Тени плясали по стенам, превращая знакомые очертания карт и книг в причудливые силуэты, и в этой зыбкой полутьме сам кабинет казался не просто помещением, а частью корабля - живой, дышащей, помнящей голоса всех, кто когда-то здесь бывал.       Джотаро отодвинул пустую тарелку и откинулся на спинку кресла. В свете лампы его лицо, ещё недавно такое напряжённое, сейчас выглядело усталым, но спокойным. Без привычной треуголки, без кафтана и в одной простой рубахе, он казался не капитаном целого галеона, а обычным мальчишкой, которого судьба забросила слишком далеко от дома.       Тишина затянулась. Было слышно, как потрескивает фитиль в лампе, как где-то внизу скребётся что-то маленькое и шустрое, как вода мерно лижет борт «Платиновой звезды». Казалось, весь корабль замер вместе с ними, не желая нарушать эту странную атмосферу, что возникла в полумраке капитанского кабинета.       Нориаки смотрел на Джотаро и думал о том, как быстро может измениться человек. Всего несколько недель назад они были чужими. Капитан - для него пугающий, непонятный, с холодными глазами, от которых хотелось спрятаться. Он сам - лишний груз, досадная помеха, которую терпят только потому, что не знают, куда деть. А теперь…       Теперь он сидел на диване в кабинете человека, который доверил ему свою слабость. Который, не глядя, протянул ему книжку с выцветшими страницами, где записаны имена тех, кого он боялся забыть. Который до сих пор прятал взгляд - упрямо, по-детски - потому что не умел просить о помощи, даже когда она была нужна больше всего на свете.       - Нориаки, - голос Джотаро прозвучал глухо, почти неслышно. - Ты… останешься?       Вопрос повис в воздухе, и рыжеволосый сначала не понял, о чём его спрашивают. А когда понял - сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.       «Остаться» - здесь, сейчас, в этом кабинете, где за окном плещется чёрное море, а на столе догорает лампа, отбрасывая пляшущие тени на стены. «Остаться» - чтобы капитан не был один в предстоящую ночь, полную страха забыть и быть забытым.       - Да, - ответил Нориаки, не колеблясь. - Если ты хочешь.       Пират кивнул - один раз, коротко, словно ставил галочку в невидимом списке дел. Его лицо, освещённое тусклым светом лампы, оставалось бесстрастным, но юноша заметил, как расслабились плечи мальчика, как чуть разжались пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла.       Нориаки поднялся с дивана, подошёл к столу и, не спрашивая разрешения, начал убирать. Движения его были плавными, практически неслышными. Он собрал разбросанные карты, складывая их аккуратной стопкой на краю стола, подобрал скомканные листы, расправил их, стараясь не смотреть на то, что на них написано - слишком личное.       Мальчик молчал, наблюдая за ним из-под полуопущенных век. Он не мешал - просто сидел, вжавшись в спинку кресла, и смотрел, как чьи-то чужие руки наводят порядок в его кабинете, в его мыслях, в его отчаянной попытке удержаться на плаву.       Закончив с бумагами, рыжеволосый взял тряпку, что висела на спинке стула, и промокнул чернильную лужу на столешнице. Ткань, ещё недавно белая, почернела, впитывая в себя тёмную жидкость.       - Тебе нужно поспать, - сказал он, скомкивая тряпочку и не глядя засовывая её в карман своих кюлот. - Завтра важный день.       - Знаю, - голос Джотаро снова стал ровным, чуть ли не безразличным. - Не могу.       - Понимаю, - Нориаки прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. - Но поспать всё равно нужно.       Они замолчали. Тишина в кабинете стала какой-то уютной - такой, какая бывает только между теми, кому не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. За окном плескалось море. Где-то за дверью перекликались дозорные, их голоса, приглушённые расстоянием, казались частью ночного пейзажа - такой же естественной, как звёзды на небе или ветер, гуляющий по палубе.       - Нориаки, - вдруг позвал Джотаро.       - М? - удивлённо наклонил голову парень, отрываясь от того, что поправлял стопку бумаг на столе капитан.       - Ты… - мальчик запнулся. В этой заминке послышалось что-то от того мальчика, которым он, должно быть, был когда-то - до того, как море сделало его сталью. - Спой что-нибудь.       - С-спеть? - Нориаки от удивления широко открыл глаза и посмотрел на капитана. В темноте кабинета его лицо казалось бледным пятном, только глаза блестели - две бирюзовые точки, отражающие свет лампы. - Но… Я не умею петь…       - Не важно, - отрезал Джотаро, а затем со вздохом спрыгнул со своего громоздкого кресла, направляясь к дивану. - Просто… что-нибудь. Тихо.       Нориаки помолчал, собираясь с мыслями. Он никогда не считал себя певцом. В отчем доме музыкой занимались другие - учителя, приглашённые отцом, который считал, что образованный человек должен уметь играть хотя бы на одном инструменте. Нориаки выбрал скрипку - и ненавидел её всей душой. Смычок скользил по струнам, извлекая жалобные, фальшивые звуки, а учитель, старый музыкант с вечно недовольным лицом, качал головой и вздыхал: «Не ваше это, синьор Какёин. Не ваше».       Но однажды, когда отец был в отъезде, а матушка, нарушив все правила, позвала его в гостиную и села за клавесин. Она играла не очень хорошо - пальцы путались, ноты иногда срывались, мелодия то и дело сбивалась. Но она пела. Тихо, мягко и очень красиво. В этом пении было столько любви, столько тепла, столько желания утешить, что Нориаки, тогда ещё мальчишка, вдруг понял: не важно, как ты поёшь. Важно - зачем.       - Ладно, - сказал он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок от воспоминаний о матушке. - Но ты не смейся.       - Не буду, - пообещал капитан, устраиваясь на диване поудобнее.       Нориаки глубоко вздохнул. В голове вертелось что-то знакомое - колыбельная, которую когда-то пела ему матушка. На итальянском, с мягкими певучими окончаниями, со вздохами в конце каждой фразы. Он не помнил всех слов - только обрывки, которые застряли в памяти с детства и отказывались уходить, даже когда всё остальное уже стёрлось.       Собравшись с мыслями, он запел. Тихо, почти шёпотом, боясь, что голос сорвётся или прозвучит слишком громко в этой тишине. Слова были неразборчивыми, мелодия - фальшивой, но в этом не было ничего страшного. Страшное было в другом - в том, как капитан, услышав эти неуверенные, сбивчивые звуки, вдруг обмяк на диване. Как его плечи опустились, а голова склонилась набок.       Нориаки смотрел на него и продолжал петь. О море, о доме, о том, как звёзды отражаются в воде, и как легко потеряться, если не держаться за что-то большое и сильное. Он не знал, понимает ли Джотаро итальянский. Наверное, нет. Но это было не важно - язык, на котором поют колыбельные, не нуждается в переводе.       - Ты… - голос капитана прозвучал сонно. - Ты и вправду не умеешь петь.       - Я предупреждал, - ответил Нориаки, лишь чуть-чуть обидевшись.       Джотаро не ответил. Он уже спал - сидя на диване, поджав ноги, вжавшись в спинку. Во сне его лицо разгладилось, утратив ту настороженную жёсткость, что была наяву. Теперь это был просто мальчик - всё такой же напуганный, но впервые за долгое время чувствующий себя в безопасности.       Нориаки осторожно подошёл к дивану и накинул на плечи капитана кафтан - тот самый, что валялся рядом с ним. Ткань была тёплой, пахла табаком и морем. Джотаро пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся.       Рыжеволосый постоял ещё немного, глядя на спящего капитана. Потом с благодарностью провёл пальцами по гладкой коже своей сумки и вышел из кабинета, стараясь не шуметь.       Кают-компания была пуста. Юноша так и не поужинал. Но оно было и не важно. Главное, что он смог сделать хоть что-то. Пусть не так, как умеют другие - не оружием, не командой, не железной волей, которая заставляет подчиняться. Просто - словами, которые так были нужны.       Нориаки прошёл к выходу из кают-компании, держась за столы, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Когда он отворил дверь, ночной ветер ударил в лицо, растрепал волосы, сорвал ленту. Он поймал её на лету, сжал в кулаке и, не расправляя, сунул в карман.       Небо было чёрным - ни луны, ни звёзд. Только бескрайняя темнота, в которой тонули корабельные огни. Море шумело - мерно, успокаивающе, словно само время замедлило свой бег, давая передышку тем, кто слишком долго боролся со штормами.       На палубе было пусто. Дозорные, закутавшись в плащи, дремали у мачт, положив рядом с собой заряженные пистолеты. Игги, устроившись на бочке, лениво приоткрыл один глаз, проводил взглядом юношу и снова закрыл, молча говоря, что ночные прогулки его совершенно не интересуют.       Нориаки подошёл к фальшборту, где стоял утром, прислонился к прохладному дереву и взглянул на море, желая увидеть в нём хоть какой-то просвет, хоть какую-то надежду на то, что завтрашний день принесёт не новые испытания, а ответы на вопросы, которые мучили их всех. Но ночь была непроглядной, и только редкие огоньки на горизонте напоминали о том, что где-то там есть суша - может быть, Мальта, а может, и другой порт, который станет следующим шагом на их долгом пути.       Он вздохнул, поправил пояс с инструментами, проверяя, на месте ли пряжка, и направился к своей каюте.       Завтра им предстояло встретиться с женщиной, от которой, возможно, зависело всё. Завтра капитан, Джозеф, Цезарь и он сойдут на берег, чтобы, наконец, получить ответы. А сегодня... сегодня можно было просто стоять на палубе, слушать море и верить, что всё будет хорошо.       Или хотя бы - не слишком плохо.             

...To Be Continued