Платиновая звезда

      Ночь прошла спокойно. Но Нориаки почти не спал - видимо, выспался за все эти дни безделья.       Только ненадолго, парень всё же задремал. Но сон был тревожным, полным обрывков кошмаров, в которых ожившие куски дерева гонялись за ним по коридорам странного корабля, а где-то внизу в тёмной воде, кто-то смеялся - низко и глухо. А проснулся он от того, что его трясли за плечо.       - Вставай, - голос Энн прозвучал резко, по-командирски. - Скоро приплываем. ДжоДжо сказал, чтобы ты был на палубе через полчаса.       Нориаки сел, протирая глаза. За иллюминатором было темно, но в каюте горел тусклый свет - девочка, видимо, зажгла лампу, когда вошла.       - Я готов, - сказал он, прикрывая широкий зевок рукой.       - Выглядишь как-то совсем не очень, - безжалостно заметила Энн, смотря на его растрёпанные кудри, синяки под глазами и общую небрежность. - Ты что, совсем не спал?       - Немного, но этого достаточно, - признался юноша, запуская свою пятерню в волосы. Нориаки взъерошил пряди ещё сильнее, отчего те окончательно превратились в гнездо, и устало моргнул. Энн стояла, скрестив руки, и явно не собиралась уходить, пока он не начнёт шевелиться быстрее.       - Врёшь ты всё, - отрезала девочка, но голос её чуть смягчился. - Умойся хотя бы. И бинты смени. А то будешь пугать старух на берегу.       Нориаки хотел возразить, что он не настолько страшный даже с этими бинтами, но девочка уже выскочила за дверь, оставив его в одиночестве.       Он быстро умылся ледяной водой - она обожгла лицо, но помогла окончательно прогнать остатки сна. Затем юноша принялся менять бинты. Разматывая старые, он с удивлением заметил, что шрамы окончательно затянулись: грубая ткань больше не прилипала к ещё недавно влажным краям ран. В принципе, повязки больше не требовались - только чуть опухшие полосы рубцов напоминали о недавних ранениях. И всё же Нориаки снова замотал лицо свежими бинтами. Туго и привычно. Не потому, что была нужда, а потому, что он ещё не научился принимать себя без них. Эта ткань была единственной защитой - не столько от грязи, сколько от собственного непривычного отражения в зеркале.       Покончив с бинтами, он собрал непослушные кудри в ленту. Сегодня это удалось ему лучше обычного - с первого же ловкого движения. Пряди, обычно норовящие выбиться из причёски, на этот раз словно замерли в послушании.       Следующим движением юноша накинул зелёный камзол, расшитый золотым цветочным узором (кюлоты и рубаха уже были на нём), натянул сапоги и замер. Взгляд упал на поясную сумку с инструментами. Лёгкое сомнение кольнуло где-то под ложечкой - брать или оставить? И всё же глупое, почти детское желание - не расставаться с этой драгоценной сумкой ни на минуту - в итоге победило. Он закрепил её на поясе, и довольная улыбка тронула губы. А затем, затушив огонёк в лампе, юноша лёгкой пружинистой походкой выскочил из своей каюты на палубу - навстречу свежему ветру и утреннему небу.       Там уже кипела жизнь. Пираты, которых Джозеф отобрал для отдачи якоря, носились туда-сюда, проверяя, всё ли готово к высадке. Абдул - спокойный, невозмутимый, словно вырезанный из обсидиана - стоял в стороне, наблюдая за тем, как из трюма выгружают пустые ящики. Совсем скоро они наполнятся свежей провизией. Прямо после того, как высадят на шлюпке небольшую компанию, направляющуюся к Лизе Лизе. Остальные же под командованием темнокожего пирата и мартышки поплывут на другой остров пополнять трюм. Игги, разумеется, будет здесь главным авторитетом - и, кажется, сам примат был того же мнения, поэтому гордо восседал на плече мужчины и внимательно наблюдал за тем, как продвигается работа.       Польнарефф, сонный и взлохмаченный (пряди светлых волос торчали во все стороны, будто он всю ночь воевал с подушкой), сидел на бочке и устало тёр кулаками глаза. Он явно не понимал, зачем его подняли ни свет ни заря, и каждое его движение выражало немой и даже скорее философский протест против раннего подъёма.       - Выглядишь ты, - протянул кто-то.       Рыжий обернулся и увидел Жан-Пьера, который уже спрыгнул с бочки и смотрел на него всё ещё сонными, но любопытными глазами. Лёгкая усмешка бродила в уголках его губ.       - Как будто тебя только что вытащили из воды. И забыли высушить.       - Спасибо, наверное… - сухо ответил Нориаки. - Ты тоже хорош.       - Я вообще красавчик, - горделиво хмыкнул мальчишка, высоко задирая подбородок. В его голосе вдруг прорезалась та самая самоуверенная насмешка от прежнего взрослого Польнареффа, которую Нориаки уже начинал забывать. Знакомая интонация кольнула где-то в груди - тёплым воспоминанием и лёгкой горечью одновременно.       Но через мгновение она исчезла, и на её месте снова появилась детская растерянность. Жан-Пьер моргнул, потёр переносицу и уже куда тише добавил:       - По крайней мере, мне так говорил... Кто-то… Не помню, кто.       Нориаки хотел ответить, но в этот момент из кают-компании показался Джотаро. Капитан был, как всегда, в своей неизменной треуголке, надвинутой на самые глаза, и в кафтане, который сегодня сидел на нём даже как-то нормально - не волочился по доскам и не висел бесформенным мешком. А может, это и вовсе был другой кафтан? Кто ж его знает. Нориаки уже привык не задавать лишних вопросов, когда речь заходила о Джотаро.       Мальчик окинул палубу быстрым цепким взглядом - из-под козырька треуголки, глаза блеснули по-капитански холодно. Проверил, все ли на местах, и, убедившись, что порядок, коротко бросил своим детским, но удивительно командным голосом:       - Сбросить якорь!       Двое пиратов, уже стоявших у грот-мачты, тотчас сорвались с мест. Один из них - коренастый, с заросшим щетиной подбородком - побежал к бизани, где возле самого фальшборта крепился толстый промасленный канат, уходящий в клюз - чугунное отверстие, через которое якорный канат уходил за борт. Второй метнулся к шпилю - массивному вертикальному вороту с деревянными вымбовками, длинными как вёсла.       - Отдать найтовы! - крикнул Джотаро, и голос его, хоть и звонкий по-детски, резанул с такой командной ноткой, что даже Польнарефф перестал тереть глаза.       Коренастый пират ловко перерубил топором смолёную верёвку, которая стягивала якорный канат в бухте у борта. Второй пират в рваной рубахе начал поворачивать шпиль, выбиваясь из сил, но медленно - слишком медленно. Канат нехотя подавался вперёд.       Абдул молча шагнул к шпилю, отстранил одного из матросов и сам навалился на вымбовку. Пираты, увидев это, поднажали дружнее. Механизм заскрипел, и якорный канат, наконец, зашевелился быстрее.       - Трави! - нетерпеливо рявкнул Джотаро.       Пират у клюза отпустил канат. Тот с шорохом и глухим рокотом рванул вперёд, уходя за борт. В следующее мгновение снизу из-под воды донёсся тяжёлый всплеск и глухой удар - якорь рухнул в пучину, поднимая тучи песка со дна. Корабль дрогнул, качнулся и, словно почувствовав невидимую узду, замер на месте, лишь слегка покачиваясь на волнах. Канат натянулся струной, взвизгнув на железном клюзе.       - Выбрать слабину, - уже почти равнодушно бросил Джотаро и, надвинув треуголку ещё ниже, повернулся к сходням. - Шлюпку на воду. Выступаем через десять минут.       Нориаки стоял, прислонившись к фальшборту, и смотрел на тёмную, едва тронутую рассветом воду. Где-то там, в глубине, тяжёлая железяка намертво вцепилась в дно, удерживая их над чужим незнакомым берегом. Влажный ветер трепал выбившиеся из-под ленты рыжие кудри, бросал в лицо мелкие солёные брызги - холодные, как первый намёк на пробуждение моря.       За спиной шумели пираты, заканчивая последние приготовления: глухо стучали вёсла, укладываясь в шлюпку, звенели цепи, перекликались приглушённые голоса. Кто-то выругался вполголоса, кто-то хрипло рассмеялся привычной шутке. Жизнь на палубе кипела, но Нориаки чувствовал себя отстранённым от этой суеты - словно стоял в прозрачном коконе, отделявшем его от всего остального мира.       Он не обернулся, когда услышал шаги. Лёгкие, почти неслышные - такие бывают только у детей или у тех, кто привык двигаться бесшумно, годами не выдавая себя ни единым лишним звуком. Но Нориаки всё равно узнал эту походку. Парень уже научился различать её среди десятка других - по едва уловимому ритму, по особой упругости шага. Он не знал, когда это умение появилось, но теперь оно казалось таким же естественным, как собственное дыхание.       - Не боишься? - голос Джотаро прозвучал совсем рядом, и тогда рыжеволосый заметил, что мальчик стоит, опершись спиной о фальшборт, и смотрит не на берег, а на него. Треуголка была надвинута на глаза, но Нориаки знал, что под ней скрывается привычный тяжёлый взгляд.       - Нет, - ответил он и сам не поверил своим словам. Голос прозвучал глухо, как будто чужой.       - Врёшь, - беззлобно усмехнулся капитан. - И не умеешь врать. Совсем. Это плохо для того, кто живёт среди пиратов.       - Может быть, - согласился Нориаки, отводя взгляд к берегу. В предрассветной дымке уже угадывались очертания построек - невысоких, каменных, с плоскими крышами. Где-то там, в этом ещё спящем месте, их ждала женщина, имя которой заставляло старых пиратов «Платиновой звезды» нервничать, а молодых - вздыхать от восхищения. - Просто… я не знаю, чего ожидать. А неизвестность всегда пугает.       - Неплохие слова, - заметил Джотаро, чуть склонив голову набок. Козырёк треуголки качнулся, на мгновение открыв напряжённые глаза. - Для того, кто почти не спал всю ночь.       Нориаки виновато опустил взгляд. Юноша подумал, что капитан сейчас начнёт его отчитывать за то, что он не послушался и не отдохнул перед таким важным мероприятием. Рыжий уже приготовился услышать привычное ворчание про «дохлую развалину», но Джотаро молчал. Мальчик просто стоял рядом, глядя на берег, и в этом молчании не было ни осуждения, ни раздражения. Лишь тихая, ничем не высказанная забота - или то, что на неё очень похоже.       - Я тоже почти не спал, - признался капитан. Голос его звучал ровно, будто речь шла о чём-то обыденном, но Нориаки уловил едва заметную заминку перед последними словами. - Когда ты ушёл, я проснулся, а потом… думал. О том, что будет, когда мы встретимся с ней. Что она скажет. Вспомнит ли меня.       Лицо Джотаро, освещённое первыми лучами зарождающегося дня, казалось бледным и каким-то отстранённым - словно мальчик смотрел сквозь него, куда-то далеко, на тот берег, а может, и дальше. Тени под глазами стали темнее, чем вчера, и рыжеволосый вдруг понял: капитан выглядит ещё более измотанным, чем он сам. Только держится прямее и говорит спокойнее - привычка, въевшаяся в кровь.       - Ты боишься, что она тебя не узнает? - тихо спросил Нориаки. Вопрос повис в сыром утреннем воздухе, тяжёлый и хрупкий одновременно. - Или что ты не узнаешь её?       Джотаро молчал так долго, что парень уже начал жалеть о своём вопросе. Тишина тянулась, густела, обволакивала их обоих, и рыжеволосый парень уже открыл было рот, чтобы забрать слова обратно, но потом мальчик дёрнул плечом - тем самым жестом, который у взрослого капитана означал «отстань», а у этого ребёнка выглядел как попытка стряхнуть с себя что-то липкое и тяжёлое.       - И то, и другое, - сказал он, прозвучав глуше, чем обычно, будто слова приходилось вытягивать откуда-то глубоко из себя. - Старик говорит, что она была… необычной. Что она всегда знала больше, чем говорила. И что она никогда не ошибалась в людях.       - Хорошие качества для того, кто живёт среди пиратов, - усмехнулся Нориаки, передразнивая интонацию капитана - ту самую лениво-насмешливую, которой Джотаро обычно припечатывал чужие глупости.       Джотаро бросил на него короткий взгляд. Из-под треуголки блеснули бирюзовые глаза - без привычной тяжести, скорее удивлённые. В уголках его губ мелькнула тень улыбки.       - Ну и ну. Умничаешь, - усмехнулся он.       - Учусь у лучших, - отбил рыжий.       Они замолчали. На палубе стало светлее - солнце, наконец, показалось из-за горизонта, окрашивая небо в нежные розово-золотистые тона. Тени на досках укорачивались, предрассветный туман таял, открывая берег.       - Остров рыцарей, - тихо произнёс Джотаро. - Говорят, здесь до сих пор чувствуется их дух.       - Ты здесь бывал раньше? - поинтересовался Нориаки.       - Не помню, - честно признался капитан. Он чуть поправил треуголку, словно этот жест мог помочь памяти. - Возможно. Но даже если и был - память стёрла всё, кроме названия.       В голосе капитана не было горечи. Только констатация факта - спокойная, почти безразличная, с которой он, кажется, начал смиряться. Нориаки подумал, что это, наверное, самое страшное: не знать, что ты потерял, и даже не иметь возможности скучать по этому.       - Может, этот визит запомнится лучше, - осторожно предположил рыжеволосый.       Джотаро ничего не ответил, но и не отвернулся. Они стояли так, глядя на берег, и Нориаки чувствовал, как напряжение, сковавшее плечи мальчика, постепенно отпускает. Не до конца - капитан был слишком закалён, чтобы расслабляться перед важной встречей - но достаточно, чтобы перестать казаться натянутой струной, готовой лопнуть в любой момент.       На палубе послышались шаги. Нориаки обернулся и увидел Джозефа. Старый пират выглядел так, будто тоже не спал всю ночь: лицо осунулось, под глазами залегли тени, а в бороде запутались какие-то нитки, словно он нервно теребил её, сидя над картами.       - Шлюпка готова, - устало хрипнув сказал он, подходя ближе. - Можем отчаливать.       Джотаро кивнул и, не глядя на деда, оттолкнулся от фальшборта.       - Нориаки, - бросил он на ходу. - Идёшь со мной.       Это был не вопрос и не приказ. Просто утверждение, которое не требовало ответа.       Рыжеволосый поспешил за ним, ощущая, как сердце начинает биться чаще. Он не знал, что ждёт их на берегу - опасность, разочарование или, может быть, ответы, которые изменят всё. Знал только, что должен быть рядом.              

***

      Шлюпка, загруженная припасами и людьми, быстро понеслась к берегу. Нориаки сидел на корме рядом с Джотаро и смотрел, как «Платиновая звезда» медленно тает в утренней заре. Вода была спокойной, почти зеркальной, и в её глубине отражались яркие лучи солнца, поднимавшиеся над горизонтом.       Польнарефф, которого тоже взяли на берег, устроился между Цезарем и Джозефом и смотрел на приближающийся берег с таким напряжённым интересом, что Нориаки невольно улыбнулся. Мальчик явно ничего не понимал, но его тело и инстинкты - те, что жили где-то глубоко внутри - уже чувствовали приближение чего-то важного.       - Страшно? - тихо спросил Нориаки.       - Нет, - ответил Польнарефф и тут же поправился: - Не знаю. Может быть. Я не помню, что такое страх. Но внутри… как будто что-то сжалось. И не отпускает.       - Это и есть страх, - сказал юноша.       - Противный, - поморщился мальчик. - Не понимаю, зачем он нужен.       - Чтобы мы не делали глупостей, - усмехнулся Джозеф. - Или наоборот, чтобы мы их делали. Но гораздо осторожнее.       Польнарефф хотел спросить, что это значит, но в этот момент шлюпка ткнулась носом в землю, и все разом замолчали. Берег был пуст - только старые рыбацкие лодки, вытащенные на сушу, да сети, развешанные для просушки. Где-то вдалеке виднелись домики - маленькие, белые, с плоскими крышами, скорее похожие на палатки, чем на крепкие сооружения. А над ними на холме возвышалось здание - самая настоящая крепость, построенная рыцарями Ордена Святого Иоанна - Башня Святой Марии. Она была частью цепи оборонительных сооружений, которые размещались в стратегических точках вдоль побережья Мальтийских островов для защиты от набегов, пиратства и контрабанды. Именно поэтому они не стали приближать «Платиновую звезду» слишком близко к острову - это могло бы иметь неприятные последствия.       - Остров Камино. Здесь поселилась моя мать после того, как покинула корабль, - сказал Джозеф, и голос его почему-то дрогнул. - Не самое безопасное место для пиратов, - он усмехнулся. - но эта женщина всегда мыслила нестандартно.       Джотаро выпрыгнул из шлюпки первым, не дожидаясь, пока её вытащат на берег. Сапоги увязли в сыром песке, но капитан даже не обратил на это внимания - его взгляд был прикован к огромной крепости, мрачно возвышавшейся на холме. Каменные стены, тёмные бойницы. Она выглядела опасной. И наверняка там были дозорные - Нориаки сам насчитал с десяток глаз, затаившихся за стенами.       Но их почему-то никто не попытался остановить. Ни свиста стрел, ни окрика, ни звука трубы. Тишина стояла такая, будто крепость вымерла - или их приезда ждали заранее. От этой мысли Нориаки поёжился, хотя утро было тёплым.       - Идём, - бросил Джотаро и, отвернувшись от крепости, зашагал вперёд. Он не знал дороги, но предполагал, что его прабабка поселилась подальше от этого опасного сооружения.       Остальные последовали за ним. Джозеф, который вдруг стал каким-то непривычно молчаливым - словно из него разом выкачали всю обычную жизнерадостную болтовню, - шёл рядом с внуком. Он то и дело бросал на Джотаро быстрые встревоженные взгляды, но ничего не говорил, лишь молча указывал верное направление.       Цезарь нёс на плече мешок с припасами, второй рукой придерживая Польнареффа. Тот то и дело спотыкался на неровной дороге - камни выскальзывали из-под ног, песок осыпался, и каждый раз француз тихо ругался себе под нос, хватаясь за локоть Цезаря.       Нориаки замыкал шествие. Сердце колотилось где-то у горла, ладони стали влажными от волнения, а под бинтами снова начало саднить - тупой, ноющей болью, напоминанием о том, что шрамы ещё слишком свежи, даже если выглядят затянувшимися. Но парень не жаловался. Потому что понимал: он не может себе этого позволить. Не здесь, не сейчас, не рядом с капитаном, который и так держится на одной выдержке.       Дом Лизы Лизы оказался не таким уж и большим. Двухэтажное здание из серого камня с узкими окнами-бойницами и массивной дубовой дверью, окованной почерневшим железом. Оно больше напоминало ещё одну сторожевую башню, чем усадьбу - мрачное, приземистое, словно вросшее в землю. Вокруг не было ни души: только ветер шелестел в жёсткой траве, да где-то вдалеке надрывно кричали чайки.       Джозеф поднялся на крыльцо первым. Он постоял с минуту, глядя на дверь - спина его была напряжена, плечи расправлены, - а потом несколько раз постучал кулаком в дверь и крикнул:       - Лиза Лиза! Это я, Джозеф. Открывай.       Тишина.       - Я знаю, ты здесь, - продолжил он, и в его голосе послышались умоляющие нотки - такие непривычные для обычно бодрого и самоуверенного старика, что Нориаки невольно поёжился. - Мне нужна твоя помощь. Моему внуку. Он… с ним случилось кое-что странное. И нам сказали, что ты можешь знать, кто это сделал.       Джозеф замолчал. Над крепостью повисла тишина - густая, давящая, почти осязаемая. Нориаки слышал, как рядом нервно дышит Польнарефф, как поскрипывает лямка мешка на плече Цезаря.       Но дверь не открывалась.       Юноша перевёл взгляд на Джотаро. Маленький капитан стоял, вцепившись побелевшими пальцами в края своего кафтана, и смотрел на дверь с таким напряжением, будто от того - или от того, кто находился за ней - зависела вся его жизнь. Его лицо, ещё недавно такое непроницаемое, сейчас казалось вылитым из воска: бледное, застывшее, с плотно сжатыми губами. Только глаза под козырьком треуголки метались - едва заметно, но Нориаки видел. Он видел, как в этой маленькой фигурке боролись надежда и страх, как мальчик силился сохранить спокойствие, хотя внутри у него, наверное, всё кипело.       Рыжеволосому вдруг захотелось ободряюще сжать его плечо, сказать что-нибудь тёплое и глупое вроде: «Всё будет хорошо». Но он не решился. Джотаро не был тем, кто принимал утешения в присутствии посторонних. И Нориаки просто стоял рядом, готовый поддержать, если капитан пошатнётся.       - Пожалуйста, - тихо сказал Джозеф, с отчаянием стукнув костяшками по двери в последний раз. Плечи его опустились - былая уверенность вдруг потеряла всю свою силу. Старик выглядел разом постаревшим на десяток лет.       И в этот самый момент дверь издала едва уловимый скрип - долгий, протяжный, словно тот, кто стоял за ней, долго сомневался, стоит ли впускать непрошеных гостей. А потом створки медленно, почти нехотя, разошлись, выпуская из прохода клубы густого сладковатого дыма. Он потянулся по крыльцу, пополз по земле, стелился низко, как утренний туман, застилая фигуру, появившуюся в дверном проёме.       Сначала Нориаки увидел только ноги - длинные, стройные, обтянутые чёрными кожаными сапогами на небольшом каблуке, которые доходили до середины бедра. Выше начиналась ткань - плотная, синяя, почти чёрная в сумерках утра, собранная на поясе широким кожаным корсетом. И только когда дым немного рассеялся, он смог разглядеть её целиком.       Нориаки ожидал увидеть кого угодно - дряхлую старуху, опирающуюся на кривую палку, сумасшедшую отшельницу, вооружённую до зубов. Но определённо не такую женщину.       На вид ей было лет пятьдесят - может, чуть меньше. Тёмные волосы, с проседью, собранные в пучок, открывали высокий лоб, изрезанный морщинами, но не старости, а скорее привычкой думать - много, часто, с усердием. Лицо - красивое, но суровое, с резкими чертами, идеально выточенными скулами и яркими, словно окрашенными кровью, губами. А глаза… в них словно плескалось штормовое море - неукротимое и холодное, как глубины, где никогда не бывает солнца.       Она смотрела на непрошеных гостей с ленивым превосходством человека, чей покой был вероломно нарушен. В её руке дымилась изящная трубочка - именно из неё тянулся тот самый сладковатый дым. Женщина медленно затянулась, не сводя с гостей тяжёлого оценивающего взгляда, и только потом, выпустив очередное облако, произнесла:       - Джозеф, - голос её прозвучал ровно, без удивления, словно она не просто ждала их прихода, а видела эту сцену сотни раз. - а ты постарел.       - А ты - нет, - усмехнулся старый пират. - Как тебе это удаётся, мама?       - У всех свои секреты, зарытые на дне морском, - женщина чуть склонила голову и в полумраке блеснула серьга в ухе.       Она перевела взгляд на Джотаро. Лиза Лиза смотрела на мальчика долго, изучающе, словно читала его насквозь, не обращая внимания на треуголку, надвинутую на глаза, на сжатые кулаки и напряжённые плечи.       - А это, - сказала она наконец, и в её голосе впервые мелькнуло что-то человеческое. - я так понимаю, мой правнук.       Джотаро не шелохнулся. Он смотрел на свою прабабушку снизу вверх, и его детское лицо оставалось непроницаемым - только пальцы сильнее вцепились в края кафтана, да желваки чуть заметно заходили под бледной кожей. Он молчал так долго, что Нориаки начал беспокоиться, не случилось ли чего. Но потом мальчик выдохнул - глубоко, по-взрослому - и произнёс:       - Джотаро Куджо, - голос капитана прозвучал неожиданно твёрдо, без единой детской нотки. - Капитан «Платиновой звезды».       Он не добавил «к вашим услугам», не поклонился, не протянул руку. Только назвал себя - весомо, как бросают якорь на чужой земле.       Лиза Лиза медленно кивнула. В её взгляде мелькнуло что-то - то ли одобрение, то ли старая, давно забытая боль. Будто женщина узнала в этом маленьком упрямце не только правнука, но и кого-то ещё, давно потерянного.       - Заходите, - сказала она, отступая в глубь дома, и её тень метнулась по каменному полу, как чёрная птица. - Только шум не поднимайте. И если кто-то из вас сядет на мои диваны в мокрых штанах - я скормлю его рыбам.       Женщина развернулась и пошла по коридору, даже не обернувшись проверить, следуют ли за ней гости. Её сапоги звонко цокали по каменным плитам, и каждый шаг звучал приговором: здесь она хозяйка, и пререкаться не принято. В этом ритме, в этой уверенной, неторопливой поступи чувствовалась сила, которая не нуждается в демонстрации - она просто есть.       Джозеф тяжело вздохнул - выдох получился шумным, с хрипотцой, словно старик набирался смелости перед прыжком в ледяную воду - и первым перешагнул порог. Остальные потянулись за ним: Цезарь, придерживая Польнареффа, обменялись быстрыми взглядами, Джотаро прошёл, не ускоряя шага, с каменным лицом, под которым угадывалось напряжение.       Нориаки вошёл последним. И в тот самый момент, когда его сапог коснулся каменного пола внутри, он услышал за спиной тихий щелчок. Массивная дверь сама собой закрылась, отрезая путь назад. Где-то внутри, в глубине дома, продолжали цокать сапоги Лизы Лизы - удаляясь, приглашая, завлекая.       Рыжеволосый нервно сглотнул и пошёл за остальными.       Внутри дом оказался гораздо просторнее, чем выглядел снаружи. Длинный коридор с высокими потолками вёл в большую комнату, больше похожую на гостиную богатого купца, чем на жилище отшельницы. Тяжёлые портьеры из тёмного бархата закрывали окна, но сквозь щели всё же пробивались лучи утреннего солнца, высвечивая танцующие пылинки в воздухе. В камине, несмотря на ранний час, уже потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные старинными картами и странными амулетами.       Лиза Лиза жестом указала на массивный деревянный стол, за которым могло уместиться человек десять. Сама же устроилась в глубоком кресле у камина, положив ногу на ногу и вновь затянувшись своей длинной трубочкой. Дым потянулся вверх, образуя причудливые фигуры, которые растворялись, прежде чем их можно было разглядеть. Её лицо, освещённое пляшущими языками пламени, казалось высеченным из камня: такое же непроницаемое, как у Джотаро в минуты сосредоточенности. Ни единая морщина не выдавала возраста, ни один мускул не дрогнул - только глаза жили своей собственной тёмной жизнью.       Они вообще, если присмотреться, были с Джотаро очень похожи. Те же ледяные глаза, напоминающие цветом морские просторы в шторм, те же тёмные, почти чёрные волосы, та же прямая осанка, за которой чувствуется привычка командовать. И главное - та аура силы и власти, присущая, наверное, только капитанам. Нориаки переводил взгляд с прабабки на правнука и обратно, и внутри него росло странное чувство. Кровь - вот что это было. Кровь, которая не врёт даже сквозь поколения.       - Рассказывайте, - коротко бросила Лиза Лиза, не глядя ни на кого конкретно, но при этом, казалось, видела всех сразу.       Джозеф Джостар не заставил себя упрашивать. Он говорил коротко, отрывисто, как докладывал о положении дел на корабле - о болезни дочери, о поисках лекарства, о странных событиях, которые преследовали их с самого начала. О сирене, об орангутанге, о записке от Мэрайи. О циркаче и кукле.       Лиза Лиза слушала молча, не перебивая. Только когда Джозеф произнёс слово «Dio», её лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но Нориаки, который не сводил с неё глаз, это увидел.       - Дио, - повторила она. - Ты уверен, что именно это имя?       - Кукла вырезала его на столе, - неожиданно даже для себя отозвался рыжеволосый. - Трещинами.       Женщина медленно выдохнула дым, и на этот раз он не рассеялся, а застыл в воздухе тонкой дрожащей фигуркой, похожей на осьминога. Она смотрела на него несколько долгих секунд - молча, пристально, будто видела в этой дымной игрушке что-то своё, давно забытое. А потом резким, почти раздражённым движением отогнала прочь.       Дымный осьминог вздрогнул, распался на десятки мелких щупалец, которые заметались в воздухе, как перепуганные змеи, извиваясь и сплетаясь между собой, прежде чем окончательно рассеяться. Лиза Лиза проводила их взглядом - долгим, полным неподдельной усталости. Не той, что приходит от бессонной ночи, а той, что копится годами, оседая тяжелым грузом на плечи. Казалось, на миг она забыла, где находится, или, может быть, наоборот - слишком хорошо это помнила.       - Дио, - повторила она, произнося это имя так, будто пробовала его на вкус после долгих лет забвения. - Значит, он ещё жив.       Джозеф подался вперёд, его стул жалобно скрипнул под внезапно напрягшимся телом.       - Ты знаешь, кто это? - голос старпома неожиданно сломался, прозвучав надтреснуто. В этой дрожи было столько надежды, сколько Нориаки не слышал ни в ком за все последние дни. - Кто это? Что ему нужно от нас? От Холли?       Лиза Лиза не ответила сразу. Она поднялась с кресла - плавно, без единого лишнего движения, словно была не женщиной из плоти и крови, а частью этого дома, его тенью - и подошла к окну. Её пальцы, длинные и бледные, коснулись тяжёлой бархатной портьеры, отдёрнули её, впуская в комнату больше света. За окном открывался вид на море - голубое, спокойное, почти ленивое, сливающееся с горизонтом в единую бесконечную гладь. Такое мирное, что невозможно было поверить, будто оно когда-то штормит.       - Бросьте корабль, - её голос прозвучал глухо, почти безразлично. - И оставьте все попытки найти его. Вернитесь домой. Живите, как жили. Забудьте всё, что с вами случилось.       В комнате повисла тишина. Такая густая, что даже потрескивание поленьев в камине стало вдруг оглушительно громким. Нориаки перевёл взгляд на Джотаро - мальчик сидел неподвижно, только пальцы его, сжатые в кулаки, побелели до синевы. Никто не дышал. Даже Польнарефф, до этого неуютно ёрзавший на стуле, замер, испуганно уставившись на незнакомую женщину.       Джозеф медленно поднялся на ноги. Его лицо, ещё минуту назад надеявшееся, теперь казалось высеченным из того же камня, что и стены этого дома. В глазах старика медленно разгорался холодный, опасный огонь.       - Ты хоть понимаешь, что просишь?! - прикрикнул старпом. - Забыть? Моя дочь умирает, Джотаро… он… - старик запнулся, глядя на внука, который сидел, не поднимая головы - такой маленький и хрупкий, теряющий себя с каждой секундой, проведённой в этом мире.       Лиза Лиза медленно обернулась. Её лицо, освещённое утренним солнцем, было непроницаемо, но в глазах, в этих холодных глазах, которые, казалось, ничто не могло пробить, мелькнуло что-то отдалённо похожее на искреннее сожаление.       - Я не прошу, Джозеф, - тихо сказала она. - Я предупреждаю. Дио не человек. И не бог, которому можно молиться. Он в разы опаснее, чем любое чудовище, которое вы успели встретить.       Нориаки слушал этот лишённый эмоций голос, и внутри у него всё холодело. Он смотрел на женщину у окна - на её идеальную осанку, на спокойные руки, на лицо, которое не выражало ровным счётом ничего - и не мог поверить, что та самая Лиза Лиза, о которой с таким трепетом и уважением говорили бывшие члены её команды, просит их сдаться и бросить всё на пол пути.       - Мама, - голос Джозефа дрогнул, и в этой дрожи было столько боли, сколько, наверное, не накопилось бы за целую жизнь обычного человека. - Ты не понимаешь. Если мы ничего не сделаем, Холли умрёт. Джотаро теряет себя с каждым днём. Ты видишь, во что он превратился?       Лиза Лиза снова медленно затянулась своей трубочкой. Дым потянулся вверх, сворачиваясь в причудливые спирали и Нориаки почему-то показалось, что в этих клубах можно разглядеть лица - искажённые, кричащие, умоляющие. Но длилось это лишь мгновение. Потом дым рассеялся, и лицо женщины стало прежним - непроницаемым, как скала, о которую разбиваются волны.       - Я вижу, - ответила она. - И поэтому говорю вам - остановитесь. Пока не поздно.       - Поздно? - Джозеф шагнул вперёд. Его стул с грохотом упал на пол. Старый пират тяжело опёрся руками о стол, и Нориаки вдруг заметил, как дрожат его мозолистые пальцы. - Ты говоришь о том, что уже поздно? Как ты не можешь понять! Твоя внучка умирает! А правнук превращается в… в…       Он не договорил. Голос его сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный кашель, и на мгновение Нориаки испугался, что старпом сейчас рухнет на пол. Но Джозеф выпрямился, с силой вцепившись в край стола.       - Мы не остановимся, - твёрдо сказал он. - Даже если ты откажешься помогать. Даже если придётся искать ответы на свой страх и риск. Мы будем идти до конца.       - И умрёте, - спокойно констатировала Лиза Лиза.       Нориаки смотрел на эту сцену, и внутри у него всё клокотало. Он видел, как сжались кулаки Джотаро на столе, как побелели костяшки его маленьких пальцев. Видел, как Цезарь, до этого молчавший, напрягся, готовый в любой момент вмешаться. Видел Польнареффа, который сидел, вжавшись в стул, и его светлые огромные глаза смотрели на Лизу Лизу с каким-то странным, недетским выражением - будто он понимал больше, чем хотел показывать.       И что-то щёлкнуло в голове у рыжеволосого юноши. То, что он сдерживал всё это время - уважение к старшим, страх сказать не то, понимание, что он здесь чужой - вдруг отошло на второй план. Потому что парень уже несколько дней подряд смотрел на маленького мальчика в слишком большом кафтане и видел, как тот медленно, но верно гаснет. А эта женщина, его собственная прабабка, сейчас стояла и смотрела на него с ледяным спокойствием, даже не попытавшись предложить хоть каплю надежды.       - Прошу прощения, - Нориаки прозвучал тише, чем он хотел, но в наступившей тишине его услышали все.       Лиза Лиза медленно перевела взгляд на него. Её глаза оценивающе скользнули по его лицу, по бинтам, выглядывающим из-под ворота рубахи, по зелёному камзолу с золотым узором, задержались на секунду на поясной сумке с инструментами. Нориаки почувствовал себя так, будто его раздели догола и выставили на всеобщее обозрение.       - А это ещё кто? - спросила она. В голосе её не было интереса - лишь ленивое удивление человека, который привык, что в его дом не врываются незнакомцы. Или, может быть, лёгкое раздражение от того, что какой-то мальчишка посмел открыть рот без разрешения.       - Ка… Какёин Нориаки, - представился юноша, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого пристального взгляда. - Я… помощник плотника на «Платиновой звезде».       Слова прозвучали жалко даже для его собственных ушей. Помощник плотника. Среди капитанов, пиратов, легенд - просто помощник плотника, который лечит и вечно мешается под ногами по совместительству. Но Нориаки заставил себя не опускать взгляд.       - И что же «помощник плотника» хочет сказать? - женщина выпустила облако дыма. Оно повисло в воздухе тяжёлым давящим шаром, отделяя её от остальных.       Нориаки сглотнул. Ладони взмокли, под бинтами снова засаднило, но он сделал шаг вперёд. Не физически - только взглядом.       - Я хочу сказать, что Вы ошибаетесь, - произнёс парень, не отрывая от неё взгляда, хотя внутри всё кричало: опусти глаза, замолчи, не лезь.       Джозеф резко обернулся к нему. В глазах мужчины мелькнуло удивление и страх. Кажется, старый пират испугался, что этот лисёнок сейчас скажет что-то, что навсегда закроет для них дверь этого дома.       Но Нориаки не остановился.       - Вы говорите нам забыть. Вернуться домой. Жить, как жили, - голос юноши, дрожавший вначале, теперь звучал ровно и твёрдо. - Но Вы не учитываете одного. Мы не можем вернуться к тому, что было. Потому что «было» больше не существует.       Он перевёл дыхание. В комнате никто не шевелился.       - Мой отец думал, что я стану архитектором. Он строил планы на мою жизнь, даже не спросив, хочу ли я этого сам. И я… я ненавидел его за это. Ненавидел до тех пор, пока не оказался на корабле, где каждый день мог стать последним.       Он запнулся. К горлу неожиданно подкатил комок - липкий, горячий, мешающий дышать.       - И знаете, что я понял там? Посреди моря, под вечной угрозой смерти? - Нориаки сглотнул и продолжил: - Что я скучаю по нему. По его ворчанию, по вечному недовольству, по тому, как он смотрел на мои чертежи и говорил: «Могло быть и лучше». По тому, как он любил меня. Своим дурацким, нелепым способом, но любил. И если бы я сейчас мог написать ему хотя бы письмо, я бы сказал: «Спасибо». За то, что хотел для меня лучшего. Даже если его «лучшее» оказалось не моим.       В комнате стало тихо. Настолько, что слышно было, как потрескивают угли в камине. Ни один мускул на лице Лизы Лизы не дрогнул - но было видно, что она слушает. По-настоящему. Не как хозяйка, снисходящая до наглеца, а как человек, который узнаёт в чужих словах что-то своё.       - А теперь представьте, что у вас нет даже этого, - юноша шагнул к Джотаро и осторожно, почти неслышно, положил руку на его узкое плечо. Мальчик вздрогнул - но не отстранился. Не сбросил ладонь, как делал обычно. Только напрягся ещё сильнее. - Вы хотите, чтобы капитан вернулся домой и… что? Смотрел на мать, которая умирает, и не понимал, кто это? Слушал, как дед называет его по имени, и гадал, откуда тот его знает?       Нориаки замолчал на секунду. В его голосе вдруг прорезалась странная уверенность.       - Вы предлагаете нам сдаться, потому что «Дио опасен». А я вам скажу: опасность - это не повод отступать. Это повод идти вперёд. Иначе какой во всём этом смысл?       Он замолчал. Пальцы, сжимающие плечо Джотаро, дрожали. Сердце колотилось как безумное - где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. А взгляд Лизы Лизы - тяжёлый, оценивающий, нечитаемый, - не отрываясь, буравил его насквозь, словно пыталась разглядеть, что там внутри. Где прячется настоящий Нориаки под всей этой внезапно прорвавшейся храбростью.       - Ты много говоришь, мальчик, - с усмешкой произнесла женщина. Усмешкой, так похожей на типичную лениво-насмешливую ухмылку Джотаро, что у Нориаки ёкнуло сердце. Кровное родство, подумал он, страшная сила. - И слишком эмоционально.       - Я просто хочу, чтобы Вы нас услышали, - ответил Нориаки, не отводя взгляда аметистовых глаз. Его рука на плече капитана чуть сжалась. - Мы пришли не за лёгкими ответами и не за тем, чтобы Вы решили все наши проблемы. Мы пришли за правдой. Даже если она страшная. Даже если после неё мы пожалеем, что вообще задавали вопросы.       Повисла тишина. Тяжёлая, как мокрая тряпка. Джозеф замер, боясь дышать. Цезарь положил руку на плечо Польнареффу - скорее для себя, чем для мальчика.       - Правда, не всегда спасает, - непреклонно ответила Лиза Лиза. Голос её стал тише, но от этого не потерял в весе. - Иногда она убивает быстрее любого клинка.       - Тогда мы умрём. - Нориаки пожал плечами - легко, почти безразлично, как будто речь шла о чём-то простом и незначительном. Казалось, смерти он совсем не боится. Или боится, но уже научился с этим жить. - Но с открытыми глазами.       Лиза Лиза долго молчала. Дым из её трубки тянулся вверх тонкой, почти невесомой нитью, и Нориаки казалось, что прошла целая вечность. Он чувствовал, как под его ладонью напряжены плечи Джотаро - маленькие, но твёрдые, как натянутый канат. Мальчик так и не сбросил его руку. И это, пожалуй, было важнее любых слов.       А потом женщина подошла к столу. Её длинные пальцы, унизанные массивными кольцами, легли на столешницу, и Нориаки увидел, как напряглись мышцы на её руках. Будто она сдерживала себя. Будто внутри неё что-то боролось - желание оттолкнуть, защитить, спрятать идущих на смерть и другая, куда более древняя сила, которая когда-то привела её саму на край света.       - Ты прав, - сказала она, и в её голосе вдруг проступило что-то человеческое. Усталость. Сожаление. А может быть, и боль - такая старая, что она уже не резала, а лишь тянула глухой, ноющей нотой. - В одном ты прав. Я не имею права решать за вас, стоит ли рисковать. Но я имею право предупредить.       Она перевела взгляд на Джотаро - на этого маленького мальчика, который сидел, вцепившись в край стола, и смотрел на неё с такой надеждой, что даже такое ледяное сердце, как у неё, должно было дрогнуть. И во взгляде женщины наконец-то мелькнуло что-то тёплое - слабый, едва уловимый проблеск, похожий на луч солнца в пасмурный день.       Может быть, это было воспоминание. О том, каким был этот мальчик, когда она видела его в последний раз. Ещё не капитаном, не тем, кто держал штурвал с ледяным спокойствием и отдавал приказы, которым подчинялись взрослые пираты. А просто ребёнком. Шумным. Упрямым. С вечно растрёпанными тёмными волосами и глазами, в которых горел огонь - тот самый, который она сейчас видела снова после долгих лет.       - Дио, - произнесла она, и имя это упало на стол тяжёлым свинцовым грузом. - Это имя я слышала много лет назад. Задолго до того, как ты родился, Джотаро, - Лиза Лиза говорила тихо, но каждое её слово, казалось, врезалось в дубовую столешницу, оставаясь там навсегда. - И задолго до того, как ты, Джозеф, даже научился ходить.       Она замолчала, снова затягиваясь своей трубкой. Дым поплыл вверх, сворачиваясь в причудливые фигуры, и Нориаки снова показалось, что в этих клубах можно разглядеть что-то реальное - чьи-то детские лица, корабль, звёзды. Но длилось это лишь мгновение. Женщина резко выдохнула, разгоняя дым рукой.       - Это произошло в те дни, когда «Платиновая звезда» выглядела совсем иначе. Корабль был меньше и служил совсем другим целям.              

***

             Ранним утром корабль, доверху набитый ящиками и мешками с продовольствием, отплыл от берегов Англии. Куда он направлялся и зачем - уже никто не помнит. Главное, что день обещал быть солнечным, ветер - попутным, а море - спокойным, словно сама судьба решила подарить путешественникам несколько недель без штормов и бед.       Людей на судне было немного: капитан - грузный мужчина лет пятидесяти с красным от солёного ветра лицом и привычкой покрикивать без причины; пятнадцать опытных моряков, молчаливых и мозолистых; хозяин этого судна - высокий поджарый мужчина в дорогом дублете - и его десятилетний сын, которого мужчина впервые взял с собой в плаванье.       Мальчика звали Джонатан Джостар. Он был единственным ребёнком в семье, рос без матери (она умерла, когда он только родился) и поэтому цеплялся за отца, как за спасительный якорь. Единственный в мире человек, который не казался ему чужим. Единственный голос, который он ждал, просыпаясь по утрам. Отец для него был всем - учителем, берегом и маяком одновременно.       И сейчас, стоя у фальшборта, мальчик смотрел на удаляющуюся полоску земли с лёгкой грустью, но без страха. Потому что отец был рядом. Ветер трепал его тёмные волосы, бросал в лицо солёные брызги, но он не отворачивался. В глазах его горел тот особенный огонь, который бывает у детей, впервые почувствовавших вкус настоящей свободы.       - Джонатан! - голос отца, низкий и раскатистый, прозвучал откуда-то с кормы. - Не стой у самого борта! Упадёшь ещё!       - Не упаду, отец! - крикнул мальчик в ответ, но всё же отступил на шаг.       Отец недовольно покачал головой, но спорить не стал. Джордж Джостар, так его звали, был человеком суровым, но справедливым. Мужчина любил своего сына той особенной любовью, которая не нуждается в лишних словах и нежных жестах. Она проявлялась в том, как он поправлял мальчику воротник рубашки перед тем, как уплыть с очередным товаром, как молча пододвигал к нему тарелку с едой, когда видел, что тот не доел, и как смотрел на него, когда думал, что никто не видит - с такой тоской и нежностью, что любой посторонний, увидевший этот взгляд, непременно удивился бы. Потому что Джордж Джостар был известен как человек без сантиментов.       Корабль шёл полным ходом. Паруса, надутые попутным ветром, хлопали где-то над головой, и этот ритмичный звук, казалось, задавал темп всей жизни на борту. Матросы, разделившись на две вахты, занимались своими делами: кто-то проверял снасти, кто-то драил палубу, а кто-то просто сидел в тени, попыхивая трубками и перебрасываясь ленивыми фразами.       Джонатан же, которому быстро наскучило смотреть на удаляющийся берег, принялся исследовать корабль. Он залез в воронье гнездо, откуда открывался вид на бескрайнее море, спустился в трюм, где пахло пряностями и сыростью, и даже умудрился заглянуть в каюту капитана - туда, куда вход посторонним был строжайше запрещён.       В кабинете никого не было. Только карты, разложенные на столе, да чернильница, которую забыли закрыть. Джонатан, поддавшись детскому любопытству, залез в стопку бумаг, надеясь найти что-нибудь интересное - дневник, карту сокровищ, письмо от тайной возлюбленной (в свои десять лет он уже многое знал о взрослой жизни благодаря историям, которые матросы травили долгими вечерами, когда отец приглашал их в родовое поместье Джостаров).       Но вместо этого его пальцы наткнулись на старую пожелтевшую бумагу. Сначала Джонатан подумал, что это просто ещё одна навигационная карта - таких было здесь много. Но, развернув её, он понял, что ошибся.       Это была не карта.       Точнее, не совсем карта. На пожелтевшем пергаменте были изображены не береговые линии и глубины, а странные символы, круги, стрелки и какие-то надписи на языке, которого мальчик не знал. В центре всего этого красовалась жирная, выведенная красными чернилами точка, а над ней - одно-единственное слово, написанное таким же красным.       

Кракен

             Джонатан перевёл взгляд со слова на символы, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в их причудливом узоре. Но чем дольше он смотрел, тем более расплывчатыми они становились, словно не желали, чтобы их разгадывали.       - Что ты там делаешь?       Голос отца, внезапно раздавшийся за спиной, заставил мальчика подпрыгнуть на месте. Он резко обернулся и увидел Джорджа стоящего в дверях. Лицо мужчины, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было хмурым. В глазах застыло выражение, которого Джонатан не мог понять - то ли страх, то ли сожаление.       Мальчик поспешно сунул бумагу обратно в стопку, но отец уже видел.       - Ничего, - быстро ответил мальчик.       Джордж Джостар шагнул в каюту. Дверь за ним с глухим стуком закрылась, отрезая шум палубы и крики чаек. Мужчина подошёл к столу, вытащил из стопки ту самую бумагу, которую только что рассматривал сын, и, не говоря ни слова, засунул её во внутренний карман своего кафтана.       - Это тебя не касается, - сказал мужчина с усталостью в голосе. Такой, будто он нёс этот груз много лет, и теперь, когда его тайну чуть не раскрыли, тяжесть стала почти невыносимой. - И никогда не должно касаться. Ты меня понял?       - Да, отец, - прошептал Джонатан, отводя взгляд.        Он ничего не понял. Но его отец сейчас был таким, каким мальчик боялся его видеть - чужим, далёким, спрятавшимся за стеной, которую невозможно пробить.        Джордж стоял, глядя на сына. В его глазах сейчас боролись два желания - объяснить, уберечь, рассказать всё, чтобы тот не наделал глупостей, и промолчать, оставив ребёнка в неведении. Потому что знание - это не только сила. Знание - это ещё и опасность, и ответственность, которую ребёнок не должен нести.       - Иди на палубу, - наконец, сказал он привычно спокойно и ровно. - Поиграй с Дэнни. Он наверняка уже проснулся. И не лезь больше туда, куда не следует.       - Хорошо, отец, - Джонатан кивнул и, опустив голову, поплёлся к выходу.       Он выскользнул на палубу, щурясь от яркого солнца. Дэнни - его верный пёс, белый с чёрными пятнами, - тут же подбежал к нему, виляя хвостом. Джонатан опустился на колени, обхватил руками тёплую шею собаки, пряча лицо в колючей шерсти.       - Что-то не так, Дэнни, - прошептал он в собачье ухо. - Отец что-то скрывает.       Пёс лизнул его в щёку шершавым языком, словно говоря: «Всё будет хорошо». Или, может, что-то другое. Джонатан так и не научился понимать язык собак.       Корабль шёл по курсу трое суток. Ветер не спадал, небо оставалось чистым, и даже старые матросы, повидавшие всякое, поглядывали на горизонт с подозрением - слишком уж хорошо всё складывалось.       Джонатан за это время успел изучить каждый уголок судна. Он знал, где доски палубы скрипят громче всего, где прячутся от жары матросы в особенно жаркий час и в каком ящике кок хранит сладости для особо отличившихся. Но больше всего его привлекала корма - там за высокой переборкой находился штурвал, и иногда, когда никто не видел, мальчик подкрадывался поближе, чтобы подержаться за гладкие деревянные ручки.       Матросы к нему привыкли. Кто-то называл его «маленьким сэром», кто-то просто кивал, проходя мимо. Капитан как-то даже угостил его солёным сухарём и сказал: «Из тебя выйдет толк, парень. Вижу, как ты на море смотришь. С уважением». Джонатан тогда чуть не лопнул от гордости.       Но на четвёртый день всё изменилось.       Он проснулся от того, что корабль сильно качнуло. Не от того мерного, убаюкивающего покачивания, к которому мальчик привык за эти дни, а резкого, болезненного толчка, словно судно обо что-то ударилось. Джонатан подскочил на своей койке - его положили в каюте отца, а Джордж спал в гамаке, натянутом между картами и припасами.       - Отец?       Вместо ответа - ещё один удар, сильнее. Где-то на палубе зазвенели разбивающиеся бутылки, закричали матросы.       - Сиди здесь, - Джордж уже натягивал сапоги, лицо его в полумраке каюты было бледным. - И не выходи, что бы ни случилось.       - Но, отец…       - Я сказал - сиди!       Дверь захлопнулась. Джонатан остался в темноте с лающим Дэнни, слушая, как за тонкой переборкой разворачивается что-то страшное.       На палубе кричали. Сначала несколько голосов, потом больше. А затем раздался звук, от которого у мальчика кровь застыла в жилах - низкий, вибрирующий рёв, не похожий ни на одно животное, которое он знал.       - Кракен! - заорал кто-то. - Это кракен!       Джонатан не помнил, как выскочил из каюты. Тело двигалось быстрее мыслей, и вот он уже на палубе, скользкой от воды, и смотрит на то, чего не должно существовать.       Из моря поднималась туша.       Чёрная. Склизкая. Медленно текучая, как застывшая смола. Огромные щупальца, каждое из которых было толще мачты, медленно перекатывались над палубой, оставляя за собой липкие дымящиеся следы. Они пахли йодом, гнилью и чем-то ещё - чем-то древним, что не должно было просыпаться на дне.       Где-то в центре этой массы, если прищуриться и не бояться смотреть прямо в бездну, можно было разглядеть два огромных глаза. Жёлтых. Немигающих. Наполненных такой древней злобой и голодом, что у Джонатана перехватило дыхание. Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Он только стоял и смотрел, как чудовище медленно поднимается над кораблём, заслоняя собой предрассветное желтеющее небо.       Джонатан видел, как одно из щупалец взметнулось вверх и обрушилось на бак, разнеся в щепки шпиль, как двух матросов смыло за борт, и их крики тут же заглушил рёв морского чудовища, и как вода, смешанная с кровью, заливала доски. Мачты трещали, готовые рухнуть в любую секунду, а где-то в трюме отчаянно кричали люди, предчувствуя свою скорейшую гибель.       Отец мелькнул где-то справа - Джордж Джостар с обнажённой шпагой в руке, рубил щупальце, которое обвило бизань-мачту. Клинок входил в чёрную плоть с влажным, чавкающим звуком, но монстр, казалось, не замечал боли. Он просто сжимал свои объятия всё туже и туже.       - Держаться! - крикнул капитан. - Все на корму!       Матросы, охваченные паникой, бросились выполнять приказ. Но Джонатан не мог пошевелиться. Ноги приросли к мокрым доскам, горло сдавило ледяными тисками. Он стоял и продолжал смотреть в эти огромные, полные злобы глаза - жёлтые, немигающие, бездонные, как сама пучина.       И вдруг ему показалось - нет, он был в этом абсолютно уверен - что тварь смотрит прямо на него. Не на мечущихся матросов, не на капитана, отдающего приказы, а именно на него. Маленького, беспомощного, пригвождённого к месту ужасом. Джонатан почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Сердце пропустило удар.       Щупальце уже поднималось над его головой - чёрное, блестящее, покрытое влажными наростами, похожими на ракушки. Оно нависло, заслонив собой небо, солнце, весь остальной мир. Где-то далеко, словно сквозь вату, мальчик услышал крик:       - Джонатан!       Голос отца прорвал оцепенение. Мальчик обернулся и увидел, как Джордж бежит к нему, перепрыгивая через обломки. Но щупальце оказалось быстрее.       Оно обвило ногу мальчика и дёрнуло вверх. Мир перевернулся - Джонатан увидел небо, палубу, чьи-то перекошенные лица, а потом его рвануло вниз, к воде. Он успел вдохнуть - и тут же погрузился в ледяную тьму. Щупальце тащило его вглубь, туда, где не было света, где вода давила на грудь, выжимая последний воздух.       Он уже начал задыхаться, когда что-то произошло.       Сверху - сквозь толщу воды - донёсся приглушённый, но отчётливый звук. Что-то вроде выстрела, но не обычного, не из мушкета. Звук этот был чистым, почти музыкальным, и он нарастал, заполняя собой всё пространство.       А потом щупальце разжалось.       Джонатан не понял, что именно произошло. Мальчик почувствовал только, как вода вокруг стала тёплой, и его вытолкнуло наверх к свету, а затем чьи-то сильные руки схватили за шиворот, выдирая из пучины. Он закашлял, выплёвывая солёную воду, и сквозь пелену в глазах увидел, что происходит на палубе.       Кракен вопил.       Но теперь это был не рёв победителя. Это был крик боли, от которого хотелось заткнуть уши и бежать, бежать без оглядки. Чудовище дёргалось, его щупальца бешено молотили воду, поднимая волны высотой с дом. Из его тела - там, где соединялись щупальца с туловищем - торчало несколько гарпунов. Необычных. Они светились изнутри, и вокруг каждого в воде расходились круги, будто сами гарпуны дрожали, испуская какую-то невидимую силу.       - Ещё! - заорал капитан, и Джонатан увидел, как он целится из странного ружья.       Выстрел - и снова этот чистый звенящий звук. Гарпун, сорвавшись с дула, пролетел полпалубы и вонзился прямо в глаз чудовищу. Кракен дёрнулся так, что корабль накренился и, выпустив облако чёрной крови, начал медленно погружаться обратно в пучину. Его вопль затихал, превращаясь в низкое вибрирующее гудение, которое чувствовалось не ушами, а костями.       А потом наступила тишина.       Такая, какой Джонатан не слышал никогда в жизни.       Он стоял на коленях на мокрой палубе, весь дрожа от холода и ужаса, и смотрел, как чёрные щупальца исчезают под водой. Чудовище уходило на дно, оставляя за собой лишь кровавые разводы на волнах и острую, почти физическую боль в ушах - последствие его предсмертного крика.       - Ты цел? - отец опустился рядом, его руки, дрожащие, потянулись к сыну. - Джонатан, ответь! Ты цел?       - Да, отец, - выдохнул мальчик и тут же согнулся пополам, выплёвывая остатки воды, смешанные с кровью.       Джордж обнял его - впервые за долгое время, на глазах у всех матросов. И никто не сказал ни слова. Потому что каждый понимал: они только что видели смерть.       Капитан, опустив ружьё, с побледневшим лицом подошёл к Джорджу и тихо сказал:       - Это не моё оружие. Это Ваше, мистер Джостар. Вы принесли его на борт. Что это было?       Джордж поднял голову. В его глазах, ещё минуту назад полных страха за сына, сейчас застыла какая-то странная решимость.       - Это то, что должно было остаться тайной, - ответил он, но объяснять ничего не стал.              

***

             - То есть предок Джостаров встретил кракена? - скептично вскинул бровь Цезарь. - Вы шутите? Это же просто деистские сказки, которыми родители пугают своих детей, чтобы те не лезли в воду. Море полно трески, а не щупалец размером с мачту.       - Цезарь, - голос Джозефа прозвучал на удивление тихо и серьёзно. - Вспомни, как мы в молодости вышли в океан и клялись, что русалки - это выдумки пьяных матросов. А потом одна из них утащила нашего боцмана за борт.       Плотник заметно поморщился, но не отвёл взгляда.       - Так это он сам свалился за борт, когда выпил лишнего. Ты же знал этого старину. Он мог перепить самого дьявола и при этом стоять на руках.       - Он выпил одну кружку рома. Всего одну, - Джозеф говорил спокойно, без тени улыбки. - А перед тем, как исчезнуть, лепетал что-то о прекрасной деве, которая манит его за борт. Наш боцман был пьяницей, Цезарь, но не сумасшедшим. И он не умел плавать и знал это лучше всех на корабле.       Цезарь промолчал. Он понимал, что товарищ прав. Да и какой смысл спорить, если он собственными глазами видел, как ожила марионетка? Как сирена чуть не угробила всю их команду? Некоторые вещи не лезут ни в какие карты, ни в какие лоции. Они просто есть.       - Мальчики, - голос Лизы Лизы разрезал повисшую тишину, как нож - масло. Холодный, ровный, не терпящий возражений. - Вы можете спорить о русалках и кракенах хоть до самого утра. Но у нас есть дела поважнее, чем вспоминать старые раны.       Она сделала короткую затяжку, выпустила дым и продолжила.              

***

             На закате третьего дня после битвы с чудовищем корабль, израненный, с разбитыми мачтами и затопленным трюмом, всё же добрался до ближайшего порта. Это был маленький островок где-то на юге, название которого Джонатан не запомнил.       Местный лекарь осмотрел мальчика. Царапины, ушибы, сломанное ребро - ничего смертельного. Отец отделался легче - только глубокий порез на плече, который уже начал заживать.       - Мы задержимся здесь на неделю, - объявил капитан, когда сошли на берег. - Нужно починить судно. Кто хочет - может жить на корабле. Кто нет - в городе есть гостиница.       Джордж выбрал гостиницу. Ему нужно было подумать - Джонатан видел это по его лицу. Мужчина ходил мрачнее тучи, постоянно трогал внутренний карман кафтана, где лежала та самая бумага со странной картой, и почти не разговаривал с сыном.       Джонатан на это не обижался. Он слишком устал, чтобы обижаться.       На пятый день, когда рёбра болели уже не так сильно, а на душе стало чуть спокойнее, мальчик отпросился погулять. Отец кивнул, даже не подняв головы от своих записей - просто мазнул пером по бумаге и бросил короткое:       - Не уходи далеко.       Берег там был не песчаный, а каменистый. Мелкие скользкие камни, поросшие зеленью, уходили прямо в воду - спокойную сегодня, почти прозрачную, лениво лижущую прибрежные валуны. Джонатан брёл вдоль кромки прибоя, собирал плоские камешки, пытался пускать их по воде, но те не хотели скакать - падали сразу с глухим плеском, будто их тянуло на дно.       Он уже хотел повернуть назад, когда заметил интересное местечко. Маленькая бухта, скрытая за нагромождением скал, словно природа специально вырезала этот укромный уголок, чтобы никто не нашёл. Вода там была прозрачной, как стекло - до самого дна виднелись ракушки, водоросли и странные, переливающиеся на солнце камни.       И в этой воде у самого берега лежал человек.       Джонатан замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось часто-часто. Человек лежал на спине лицом вверх, полузарывшись в мелкие камни. Вода набегала на его грудь и отступала, снова набегала - как будто проверяла, жив ли он.       Забыв о страхе и об осторожности, Джостар-младший скинул туфли и бросился в воду. Ледяные волны тут же обожгли ноги, но он не остановился, пока не добрался до лежащего. Камни скользили под ступнями, вода поднималась всё выше: щиколотки, колени. Мальчик продолжал идти, пока не добрался до лежащего.       И только подойдя почти вплотную, ребёнок разглядел, что это не мужчина и не женщина. Это был мальчик - примерно его возраста, с длинными золотистыми, почти белыми волосами, разметавшимися по воде, и бледной, как мрамор, кожей. Такой бледной, что сквозь неё, казалось, можно было разглядеть голубоватые нити вен. Он не двигался. Не дышал - по крайней мере, Джонатан не видел, как поднимается его грудь.       Одежды на незнакомце не было вовсе, и это смутило Джонатана, но он тут же отогнал смущение. Не до того. Сквозь прозрачную воду было видно, как на ногах и на руках незнакомца проступают странные отметины - тёмные, неправильной формы, одновременно похожие на синяки и на очень длинные родимые пятна. Они тянулись по коже, как трещины на старой вазе, и выглядели... неправильно. Будто их оставила не болезнь, а что-то живое.       - Эй! - Джонатан потряс незнакомца за плечо. - Ты живой?       Тот не ответил. Только веки едва заметно дрогнули, словно сквозь густую пелену беспамятства он пытался уловить, что происходит вокруг. Губы шевельнулись, но не издали ни звука.       Джонатан огляделся по сторонам, ища хоть кого-то, кто мог бы помочь - отца, матроса, просто случайного прохожего, - но бухта была пуста. Только чайки кричали где-то вдалеке, равнодушные к чужой беде.       Тогда он, собрав все силы, подхватил мальчика под мышки и потащил к берегу. Камни резали босые ступни, вода тянула назад - будто само море не желало отпускать свою добычу - но Джонатан упрямо двигался вперёд. Рёбра снова заныли от напряжения, но он стиснул зубы и не остановился. Сзади оставался мокрый след на камнях - и вода медленно затягивала его, словно стирая память о том, что здесь кто-то прошёл.       Он выволок незнакомца подальше от прибоя, туда, где волны уже не могли достать. И только тогда мальчик позволил себе рухнуть на колени, тяжело дыша, и смог рассмотреть спасённого как следует.       Мальчик был красив той болезненной, почти нечеловеческой красотой, которая пугает и притягивает одновременно. Его лицо, бледное, с резкими скулами и тонкими губами, казалось выточенным из слоновой кости - древней, холодной, не знающей тепла. А волосы, золотистые, будто лучики солнца застыли в янтаре, спутанными прядями рассыпались по плечам и мокрым камням, впитывая в себя свет.       Но самое странное было в другом.       Джостар-младший заметил это не сразу. Сначала он пытался привести мальчика в чувство: тормошил за плечи, звал, хлопал по бледным щекам - сначала осторожно, потом сильнее. Даже шлёпнул пару раз по-настоящему, как учил отец, когда кто-то терял сознание. Ничего. Только веки подрагивали, да грудь едва заметно вздымалась.       Но тут незнакомец неожиданно открыл глаза - и Джонатан отшатнулся, едва не упав спиной на камни.       Потому что глаза у него были жёлтыми.       Не серыми, не голубыми, не карими - а ярко-жёлтыми, как глаза того самого кракена. Как восход в тот день, когда чудовище поднялось из воды и рухнуло на палубу. Такой же холодный, чужой, нечеловеческий жёлтый свет. Они смотрели на Джонатана без страха, без благодарности, без любопытства - с полным, абсолютным равнодушием. Будто мальчик был камнем. Деревом. Пустым местом. Чем-то, на что не стоит тратить даже взгляд.       Где-то внутри, в самой глубине сознания Джонатана, шевельнулся первобытный страх - тот самый, который заставлял предков вздрагивать от ночного шороха и видеть в темноте то, чего там быть не могло. Но мальчик быстро подавил его. Этот странный парень был худым, бледным и, кажется, не мог даже пошевелиться самостоятельно - какая может быть от него опасность?       - Ты... ты кто? - спросил Джонатан, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя не отводить взгляд.       Мальчик с жёлтыми глазами не ответил. Он просто смотрел на Джонатана - совершенно бездумно, будто не понимал ни слов, ни самого присутствия этого живого, тёплого человека перед собой. В его взгляде не было ни враждебности, ни дружелюбия. Только пустота. Звенящая, бездонная пустота, от которой хотелось отшатнуться.       - Ты... ты не умеешь говорить? - осторожно уточнил Джостар, делая крошечный шаг вперёд. - Или не хочешь?       Никакой реакции. Только лёгкий ветерок шевельнул белокурые пряди, разбрасывая их по мокрым камням, как расплавленное золото. Жёлтые глаза продолжали смотреть сквозь Джонатана - куда-то в сторону моря или, может быть, в себя. Мальчик лежал неподвижно, как кукла, которую забыли на берегу после отлива.       Джонатан растерялся. Он не знал, что делать с этим молчанием, с этой неподвижностью, с этим жутковатым спокойствием. А потом он сделал то, что всегда делал в сложных ситуациях - он улыбнулся.       Широко, дружелюбно, той самой улыбкой, которая заставляла даже самых хмурых матросов на отцовском корабле смягчаться и называть его «славным парнем». У него не было оружия. Не было плана. Не было ни единого ответа на вопросы, которые роились в голове. Но у него была улыбка - и он надеялся, что этого хватит.       - Меня зовут Джонатан Джостар, - представился он, протягивая руку. - Я здесь с отцом. Наш корабль... ну, мы попали в шторм, - соврал мальчик, не зная почему. История про кракена казалась слишком неправдоподобной, чтобы рассказывать её незнакомцу, который, возможно, и вовсе не понимает человеческой речи. - Мы чинимся в порту. А ты... ты, наверное, с какого-то другого судна? Упал за борт?       Жёлтые глаза лениво моргнули. Один раз. Два. Медленно, как у рептилии, греющейся на солнце - или высматривающей добычу. Они скользнули по лицу Джонатана, по его протянутой руке, по мокрой одежде, а потом снова вернулись к глазам. В этом взгляде не было понимания. Но не было и прежней пустоты. Только холодное, спокойное любопытство.       А потом мальчик, не произнося ни слова, поднял руку. Движение было слабым - его пальцы дрожали, локоть едва оторвался от камней - но в этом жесте читалась какая-то странная, почти животная настойчивость. Он протягивал руку к Джонатану. Не для того, чтобы схватить, ударить, оттолкнуть. Скорее, чтобы... опереться?       - Хочешь встать? - догадался Джонатан, и в его голосе вспыхнула надежда. - Давай я помогу.       Он осторожно, боясь сделать больно, подхватил незнакомца под локоть. Кожа под пальцами оказалась ледяной - такой холодной, будто мальчик провёл в воде не несколько часов, а несколько дней. Или недель. Или... Джонатан отогнал страшную мысль и потянул на себя.       Незнакомец не сопротивлялся. Но и не помогал. Он просто позволил поднять себя - безвольный, лёгкий, почти невесомый, как пустая раковина, выброшенная прибоем. Его длинные золотистые волосы свесились вниз, касаясь камней, жёлтые глаза смотрели куда-то в сторону моря, и Джонатан вдруг почувствовал себя так, будто держит на руках не ребёнка, а диковинную хрупкую статуэтку, которую принесло течением из неизвестных земель.       - Ты совсем замёрз, - заметил Джонатан, чувствуя, как холод пробирается сквозь собственную одежду. - Надо найти тебе одежду и... и вообще понять, что с тобой делать, - он оглянулся на тропинку, ведущую в город. - Ты можешь идти?       Мальчик с жёлтыми глазами сделал шаг.       Нога подкосилась - он тяжело повис на плече Джостара-младшего, едва не роняя его на камни. Джонатан пошатнулся, вцепился свободной рукой в ближайший валун и устоял.       - Ладно, понятно, - вздохнул он, перехватывая белокурого найдёныша поудобнее. Тот был лёгким - неестественно лёгким, будто внутри у него не было костей, только воздух и холод. - Держись за меня. И не вздумай падать, ладно?       Они медленно побрели по тропинке. Джонатан нёс на себе почти весь вес незнакомца, и это было тяжело - рёбра болели, напоминая о недавнем шторме, ноги скользили по камням, солнце, которое ещё недавно так приятно грело, теперь казалось обжигающе-жарким. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но Джонатан шёл. Упрямо. Шаг за шагом.       - Ты хоть имя своё помнишь? - спросил он, запыхавшись, когда они поднялись на полдороги. Голос звучал хрипло, с одышкой. - Или откуда ты?       Молчание.       Только ветер зашуршал в траве, и чайки закричали где-то далеко.       - Ладно, - выдохнул Джонатан, останавливаясь перевести дух. Он перевёл взгляд на золотистые волосы, сверкающие на солнце - такие яркие, что глазам становилось больно. - Тогда я буду звать тебя... - мальчик задумался на секунду, перебирая в голове имена из книг, которые читал с отцом, и названия, которые слышал от матросов. - Дио. Это значит «бог» по-латыни. Ты выглядишь... как бог. Павший. Или изгнанный.       Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Может быть, из какой-то старой легенды. А может, просто из усталости.       Мальчик - Дио - не ответил. Его жёлтые глаза оставались полуприкрытыми, лицо - бесстрастным, как у маски. Но Джонатану показалось, что пальцы на его плече сжались чуть сильнее. Или это ветер просто потянул сильнее?       Джостар не стал гадать. Он просто пошёл дальше - вверх по тропинке, к городу, к отцу, к ответам, которых у него пока не было.              

***

             - Они прожили вместе много лет, - голос Лизы Лизы стал тише, словно каждое слово приходилось вытягивать из глубин памяти, куда она запретила себе спускаться. - Джордж, хоть и не доверял найдёнышу, усыновил его. Джонатан и Дио стали братьями. Они росли вместе, учились вместе, плавали вместе. Дио, хоть сначала даже и не умел говорить и толком ходить, превратился в умного, хитрого и невероятно талантливого юношу. Он схватывал всё на лету, очаровывал людей с первого взгляда, и даже старые моряки на корабле Джорджа прониклись к нему уважением, - женщина замолчала, обдумывая слова, а затем со вздохом продолжила: - Но в нём всегда было что-то тёмное. Что-то, что он прятал за улыбками и правильными словами.       Она сделала паузу, снова затягиваясь трубкой. Дым на этот раз не витал причудливыми фигурами, а выходил ровными, тонкими струйками - почти как слёзы.       - А потом случилось то, что случилось. Джонатан женился на Эрине Пендлтон. У него родился сын. А Дио… Дио нашёл ту самую карту, которую его приёмный отец прятал столько лет. Карту с координатами. Кракена. Он нашёл её случайно. Или не случайно. Теперь уже никто не скажет. Но в тот день, когда Дио развернул старый пожелтевший пергамент и увидел те же символы, что когда-то видел маленький Джонатан, что-то в нём сломалось. Или наоборот, встало на место.       Лиза Лиза замолчала, глядя на тлеющий кончик своей трубки. Красный огонёк мигал в полумраке, как одинокий глаз какого-то существа, притаившегося в углу.       - Карта указывала на место, где обитал древний морской бог. Так думал Джордж. Так думали все, кто видел эти символы. Но правда была куда страшнее, - Лиза Лиза подняла взгляд на Нориаки, и юноша вдруг почувствовал себя так, будто его окатили ледяной водой. - То существо, тот кракен, что напал на корабль Джорджа и едва не убил Джонатана, было матерью Дио.       В комнате стало тихо. Так тихо, что рыжеволосый слышал, как бьётся его собственное сердце - гулко, тяжело, словно отсчитывая последние секунды перед тем, как мир перевернётся.       - Что? - удивлённо выпучил глаза Джозефа. - Матерью? Но как…       - Джордж так и не узнал, - перебила его Лиза Лиза. - Он умер раньше, чем правда выплыла наружу. Кракен не просто охранял эти воды, она защищала своё дитя.       В комнате снова повисла тишина. Джозеф сидел, опустив голову, и его широкие плечи, казалось, сгорбились под тяжестью только что услышанного. Цезарь молча сжимал край стола. Даже Польнарефф, который, возможно, не понимал и половины из сказанного, замер, вжавшись в стул, и смотрел на Лизу Лизу широко раскрытыми глазами.       Нориаки перевёл взгляд на Джотаро. Маленький капитан не шевелился. Его детское лицо, освещённое пляшущим пламенем камина, казалось высеченным из камня - такое же непроницаемое, как у его прабабки. Только пальцы, вцепившиеся в край кафтана, дрожали - мелко, предательски выдавая бурю, которая бушевала внутри.       - Что стало с Дио? - голос рыжеволосого прозвучал тише, чем он хотел.       Лиза Лиза медленно поднялась с кресла. Она подошла к камину, туда, где догорали поленья, и бросила в огонь свою трубочку. Пламя лизнуло её, зашипело, превращая в бесформенный уголёк.       - Дио, - произнесла Лиза Лиза, глядя на огонь. Пламя плясало в её глазах, отражаясь двумя крошечными злыми солнцами. - Исчез в ту же ночь, когда нашёл карту. Никто не знал, как и куда. Он просто... испарился.       Женщина усмехнулась - горько, с надрывом, так, что Нориаки невольно поёжился. В этой усмешке было больше боли, чем в любом крике.       - А потом начали происходить странные вещи. Корабли, уходившие в море, не возвращались. Люди, плававшие в тех водах, где некогда обитал кракен, бесследно пропадали. Говорили о чуме, о проклятии, о гневе морских богов. Но Джонатан нутром чувствовал - это всё проделки его названного брата. Каждое исчезновение, каждый мёртвый корабль, каждая рыба, выброшенная на берег с перерезанным брюхом - всё это пахло Дио.       Она замолчала на секунду, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как издаёт предсмертный писк её трубка.       - Поэтому он тут же отправился на его поиски, - продолжила Лиза Лиза, и её голос стал глуше, тяжелее. - Снарядил «Платиновую звезду». Ту самую, на которой вы сейчас бороздите моря. Лучший корабль, лучшая команда, лучшие карты - всё, что могли дать деньги и влияние Джостаров. Он оставил сына и жену. Сказал: «Я должен вернуть его. Или остановить. Иначе он уничтожит всё, что нам дорого».       Она перевела взгляд на Джотаро - того самого правнука, который сидел, вцепившись в край стола, и слушал историю о человеке, чья кровь текла в его жилах.       - Это были последние слова, которые его семья слышала от него. Живым Джонатана Джостара больше никто не видел.       В камине что-то щёлкнуло, выпало, рассыпалось пеплом.       - Он нашёл Дио. Или Дио нашёл его. Я не знаю, что произошло там, куда он отправился. Знаю только то, что «Платиновая звезда» вернулась к берегу без капитана - без Джонатана.       Голос Лизы Лизы дрогнул - впервые за весь разговор.       - На корабле остались только мёртвые. Все, кто был на борту - от матроса до личного помощника капитана - лежали на палубе с пустыми глазами, смотрящими в небо. Ни ран, ни крови - просто... пустота. Будто кто-то выпил их души.       Джозеф резко поднял голову.       - Но ты сказала, что «Платиновая звезда» вернулась. Значит, кто-то всё же...       - Да, - кивнула Лиза Лиза, и в её холодных глазах, которые, казалось, ничто не могло пробить, вдруг мелькнула боль. - Нашёлся один выживший. Мальчишка. Лет двенадцати, может, тринадцати. Он прятался в трюме за ящиками с провизией, и единственное, что он мог сказать: «Он идёт. Он идёт по воде. Он не человек. Джосатры. Он уничтожит их всех».       Нориаки почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перевёл взгляд на Джотаро, но маленький капитан не шелохнулся. Только пальцы задрожали сильнее.       - Что стало с мальчиком? - спросил рыжеволосый.       - Он прожил ещё три дня, - ответила женщина. - В бреду и лихорадке. А потом умер. Лекари сказали - страх убил его.       Она повернулась к Джотаро, и её обычно такой холодный взгляд сейчас смягчился. В нём появилось что-то, чего Нориаки не видел раньше: может быть, сочувствие, а может быть, вина - старая, застарелая, как шрам, который никак не заживает до конца.       - Теперь ты понимаешь, почему я просила вас остановиться? - спросила Лиза Лиза, и в её голосе впервые прозвучала не властность, а почти мольба. - Дио желает мести. И его, похоже, уже ничем не остановить.       Джотаро медленно поднял голову. Его бирюзовые глаза смотрели на неё без тени страха. В них не было ни отчаяния, ни надежды. Лишь усталая, холодная решимость - та самая, которую Нориаки так часто видел у взрослого капитана, когда тот смотрел в лицо врагу.       - Моя мать, - произнёс он, и голос его, хотя и детский, прозвучал твёрдо, как приказ. - Её болезнь. Это тоже дело рук Дио?       - Я не знаю, - наконец сказала она. - Но возможно. Дио способен на многое. И если он решил уничтожить род Джостаров... - она замолчала, не договорив.       - То он начнёт с самых слабых, - закончил за неё Джотаро. - С тех, кто не может защитить себя.       Он поднялся из-за стола. Его маленькие ноги, обутые в сапоги на размер больше, ступали по каменному полу уверенно, без единого колебания. Мальчик подошёл к окну, окончательно отдёрнул портьеру в сторону и замер, глядя на море. За стеклом вода казалась такой спокойной, сияющей и почти тёплой - ласковая, обманчивая гладь, которая звала к себе, обещая покой. Но где-то там, в этом ослепительном блеске скрывался тот, кто прямо сейчас медленно и коварно убивал его семью.       - Ты знаешь, где он? - спросил капитан, не оборачиваясь.       - Может, и знаю, - ответила Лиза Лиза. - Но если ты пойдёшь туда сейчас, то не вернёшься. Ты слишком слаб. И не только телом.       Джотаро хотел возразить - Нориаки видел, как он сжал кулаки, как напряглись его узкие плечи. Но Лиза Лиза опередила его, положив руку на его макушку - жест, который удивил всех в комнате.       - Ты потерял себя, мальчик, - тихо сказала она. - Ты забываешь, кто ты, с каждым днём. Если я отправлю тебя к Дио сейчас, ты не вспомнишь даже своего имени к тому моменту, как доберёшься до него. И тогда он уничтожит тебя. Без борьбы. Без шанса.       - Тогда дай мне то, что остановит это, - потребовал Джотаро. - Лекарство. Антидот. Что-то, что вернёт меня обратно.       Лиза Лиза усмехнулась.       - Ты так же нетерпелив, как Джонатан, - сказала она. - Как мой муж и Джозеф в молодости. Все Джостары одинаковые - бросаетесь в бой, не думая о последствиях.       - Я думаю, - возразил капитан. Голос его звучал твёрдо, но в этой твёрдости Нориаки уловил нотку обиды - почти детскую, такую трогательную. Настоящий ребёнок внутри ледяного капитана.       - Ты думаешь только о том, что прямо перед тобой, - покачала головой женщина. - О цели, о враге, о способе его уничтожить. Но враг, мой мальчик, часто прячется там, куда ты даже не смотришь. У тебя за спиной. У тебя в голове. У тебя в дырявых воспоминаниях.       Она была права. Это понимал Джотаро - по тому, как опустились его плечи, как он перестал сжимать подоконник и просто замер, глядя куда-то в пол. Понимал и Джозеф, который тяжело вздохнул и потер переносицу. Понимал даже Польнарефф, хотя, кажется, половину слов просто не разобрал. Поэтому спорить с Лизой Лизой никто не стал. И не мог.       Женщина вернулась обратно в кресло - плавно, словно не шла, а плыла над полом - и закурила новую трубку, которая появилась в её руках, словно из воздуха. Тонкая, изящная, с длинным мундштуком из чёрного дерева. Дым на этот раз вился тонкой, едва заметной струйкой, почти прозрачной, будто сама хозяйка дома не хотела привлекать к себе лишнего внимания. Или будто разговор перешёл в ту стадию, когда слова важнее дымных фигур.       - Есть здесь одно место, - наконец произнесла она. - За западным берегом, там, где скалы нависают над водой, есть лагуна.       Джозеф, до этого сидевший с опущенной головой, резко вскинул лицо. В его глазах, ещё минуту назад тусклых и усталых, зажёгся огонь надежды. Живой, горячий, почти детский. Тот самый огонь, который, наверное, и вёл Джостаров вперёд сквозь века.       - И что там? - голос Джозефа дрогнул, и он не стал это скрывать. - Что в этой лагуне?       Лиза Лиза медленно выпустила дым - колечко за колечком, три аккуратных дымных круга, которые повисли в воздухе, не торопясь рассеиваться.       - Пещера, - она произнесла это слово так, будто речь шла о портале в другой мир. - Глубокая, уходящая в самое сердце скалы. Говорят, в древности рыцари, жившие на этом острове, прятали там свои сокровища. Золото, драгоценности, древние реликвии, которые могли защитить их земли от нашествий. Но это не главное.       Она выдержала паузу, обводя взглядом присутствующих. Дым от её трубки тонкой струйкой тянулся к потолку, и Нориаки вдруг с ужасом понял, что боится следующего слова. Боится так, как не боялся даже лицом к лицу со штормом.       - В глубине этой пещеры есть озеро. Вода в нём не такая, как в море. Она течёт из самой сердцевины острова, из того места, где земля помнит древнюю магию. Говорят, тот, кто омоется в этом озере в ночь полнолуния, обретёт защиту от любого зла.       - Защиту? - переспросил Джотаро. - Или исцеление?       - И то, и другое, - ответила женщина. - Вода в источнике смывает не только грязь с тела, но и порчу с души. Если всё, что с тобой происходит, дело рук Дио, то, возможно, источник поможет вернуть тебя к прежнему состоянию, - она замолчала на секунду, обдумывая что-то, а затем со вздохом продолжила. - Вот только вход в пещеру скрыт во время прилива, но когда полная луна поднимается высоко, вода отступает, открывая путь.       - Сегодня полнолуние, - отозвался капитан.       - Да, - кивнула женщина. - Сегодня ночью, когда луна поднимется в зенит, вы должны быть у лагуны. Вход в пещеру откроется на короткое время - пока вода не вернётся. Если опоздаете, придётся ждать следующего полнолуния, а у вас такой роскоши нет.       - А если вода вернётся, пока мы будем внутри? - спросил Нориаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой мысли.       - Тогда вы останетесь там навсегда, - спокойно дала ответ Лиза Лиза. - Пещера уходит глубоко в скалу, и когда прилив достигает пика, вся нижняя часть полностью заполняется водой. Спастись не удастся никому.       Джозеф от этих слов побледнел, его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак.       - Значит, нужно успеть до того, как вода вернётся, - сказал Джотаро, и его голосе не было ни капли страха.       - Ты пойдёшь с нами? - спросил Джозеф.       Лиза Лиза покачала головой. Медленно, но решительно.       - Нет, - сказала она. - Мне туда вход закрыт. - Женщина не стала объяснять почему, и никто не посмел спросить. - И вам, старикам, тоже лучше туда не соваться.       Она покосилась на Джозефа и Цезаря - с лёгкой усмешкой, но без издёвки. Скорее, с той снисходительной лаской, с которой смотрят на расшалившихся щенков, возомнивших себя волками.       - Это ещё почему? - возмутился старпом, выпрямляясь и пытаясь придать себе максимально бравый вид. Получилось не очень - спина всё равно хрустнула, и он поморщился.       - Вы слишком стары для таких походов, - посмеялась Лиза Лиза над сыном, и этот смех был почти тёплым. Почти. - Оставьте это дело молодёжи.       Она перевела взгляд на Цезаря:       - Тем более, Цезарь поможет мне тут кое-что подлатать, - Она кивнула на потрескавшуюся стену, на рассохшуюся оконную раму, на облупившуюся штукатурку и сломанный стул где-то в углу комнаты. - А ты, сын мой, будешь ему помогать, пока мальчики не вернутся.       Джозеф открыл было рот, чтобы возразить, но потом закрыл. Лиза Лиза остановила его одним лишь взглядом - холодным, непреклонным, не терпящим возражений.       - Ты знаешь, что я права, - тихо сказала она. - Ваши кости уже не те, что раньше. Вы будете только мешать. И потом, - женщина перевела взгляд на Нориаки, и в её глазах мелькнуло что-то отдалённо похожее на любопытство. - У парня есть опыт выживания в нечеловеческих условиях. Я права?       Нориаки не знал, что ответить. Он не считал себя героем - просто делал то, что должен был. Но под пристальным взглядом этой женщины, которая, казалось, видела его насквозь, он лишь кивнул.       - Ну и ну… Хорошо, - кивнул Джотаро. - Мы пойдём вдвоём.       - Втроём, - поправил его Польнарефф. - Я пойду с вами.       Лиза Лиза покачала головой, и в этом движении было что-то окончательное, не терпящее возражений.       - Нет, - твёрдо сказала она. - Ты тоже останешься здесь.       - Но почему? - голос Польнареффа дрогнул, и в его широко раскрытых голубых зенках мелькнуло что-то похожее на отчаяние. - Я могу помочь! Я...       - Ты не понимаешь, - перебила его женщина. - Речь не о силе и не о храбрости. Дело в крови.       - В крови? - переспросил Нориаки, не понимая, что она имеет ввиду.       - Кровь Джостаров особенная, - Лиза Лиза перевела взгляд на Джотаро. - Она течёт от древних мореплавателей, которые заключали договоры с самой пучиной. Эта кровь помнит то, что забыли люди. Она откликается на зов, который никто больше не слышит. Она сплетает судьбы. Связывает людей одной невидимой нитью и собирает воедино, - она указала рукой на Польнареффа. - Этот белобрысый мальчишка привязан с Джотаро. И даже если его кровь не относится к Джостарам, она уже смешалась с их судьбой.       Лиза Лиза подошла к «белобрысому мальчишке» и, протянув руку, коснулась его щеки. Жест был неожиданно нежным для женщины, которая ещё минуту назад казалась высеченной из камня.       - Именно поэтому тебе не нужно идти. Если Джотаро станет собой, то и ты тоже. Так было всегда. Джостары не теряют своих. Они собирают их вокруг себя, как море собирает корабли, которые ищут спасения в его водах.       Польнарефф смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и в их глубине, где ещё минуту назад плескалось отчаяние, теперь загорался огонь понимания. Он не знал, верить ли ей, не знал, правда ли то, что она говорит. Но внутри, где-то там, куда не дотягивались ни память, ни страх, вдруг стало теплее.       - Вы говорите... я тоже стану собой? - тихо спросил он. - Когда Джотаро...       - Да, - кивнула Лиза Лиза. - Когда его кровь вспомнит, кто она, твоя тоже откликнется. Вы связаны. Иначе ты бы уже забыл всё окончательно. А ты помнишь его имя. Помнишь своё. Помнишь то, что важнее всего.       Женщина отошла от мальчика и вернулась к камину, бросив новое полено в языки пламени. Подкормленный огонь тут же взметнулся вверх, отбрасывая на стены пляшущие тени.       - А сейчас отдыхайте, - сказала она, не оборачиваясь. - Ночь будет долгой и трудной.             

...To Be Continued