Million Dollar Man

Lana Del Rey – Carmen http://www.youtube.com/watch?v=L6K8Uq88BEQ Добившись некоторых высот, я решил, наконец, взять отпуск и отдохнуть от этой блядской и неблагодарной работы. И примерив на себя образ Ганнибала Лектора, отправился во Флоренцию, которая так же, как и его, всегда манила меня, человека взращённого в ледяных английских ветрах и вечных ливнях, своей солнечностью и общей, так сказать, легкостью бытия. Легкость бытия наступила, как только я нацепил свои Ray Ban, щурившись с непривычки как обожравшийся котяра, и так же быстро и закончилась, стоило мне посетить известный флорентийский оперный театр дабы в полной мере насладиться «Семирамидой» Джоаккино Россини, после которого традиционно был торжественный банкет. Пока я, весь такой в смокинге и бабочке, учтиво прихлебывал кьянти и пытался поддержать скучный разговор с какими-то ссохшимися стариками, тоже в смокингах и бабочках, расспрашивающих, чем я занимаюсь в туманном Альбионе, а участники оперы прямо в сценических костюмах расхаживали между восхищенными зрителями, выражавшими свои признания, мимо нашей группки вдруг пролетела какая-то воздушная фигурка. Я заморгал, пытаясь сообразить, что за наваждение летает по помещению. Кто-то сильно толкает меня сзади, и вино выплескивается мне на брюки. Раздалось громкое «ой»», а затем кокетливое хихиканье и тихое бормотание на итальянском. Я медленно обернулся, в то время как в голове со скоростью тысячи выстрелов в секунду пролетали все возможные способы убийства, начиная с четвертования и заканчивая окунанием в чан с пираньями. Увидел я чудо. Чудо едва доставало мне макушкой до подбородка, было обмотано простыней, как и все жители Вавилона в «Семирамиде», загорелое, покрытое веснушками и с темно-каштановыми косами, незамысловато покоящимися на маленькой головке. «Mi scusi, signore. E'stato un incidente». Голосок тонкий, звенящий. Похоже на то, как звучала Саванна. «Giusto. Non sono offeso». Я вздохнул, полностью увлеченный моей новой находкой. «Английский знаешь?» «Si, signore». Девушка гордо вскинула подбородок. Итальянка. «Как тебя зовут, очарование?». Я с любопытством наклоняю голову набок. «Грация, сеньор». «Ну сеньор из меня такой же, как из тебя жительница Вавилона, Грация. Я Джим». Я хватаю ее ладошку и трясу. Слишком грубо. Слишком требовательно. Гордячка не вырывается. «Приятно вас знавать». Знавать – восхитительно. Я зажмуриваюсь от открывшихся перспектив. «Ты и представить не можешь, как мне приятно». Всей душой надеюсь, что это не звучит как угроза. Далее мой культурный отдых полетел к чертям. Грация была начинающей оперной певицей с недостаточно сильным голосом, поэтому приходилось ей в основном отплясывать на вторых ролях. То был сущий ангел во плоти, то была сама солнечность. Она ослепляла меня. Мне было почти что физически больно находится рядом с ней, сгустком абсолютного света. Блядь, да я чувствовал себя гнилью, грязью, мерзким серым тестом, особенно когда наши тела были рядом – ее поджарое, смуглое, покрытое веснушками, и мое – бледное, с еле намечавшимся пузом, которое я старался упорно игнорировать. Ведь не в красоте счастье, как упорно утверждают уродливые люди. В итоге остался я в Италии на чуть больший срок, чем изначально рассчитывал. Ночами, когда я был придавлен невесомой тяжестью ее тела, я гадал: может быть, это мой второй шанс, шанс исправить то, чему я не мог помешать в начале моего пути – спасти Страшилу из страны Оз, но от чего надо было спасать дитя, рожденное во свете? Мне иногда становилось тошно от того, что она со мной, что она тратит свое драгоценное время рядом с каким-то английским хмырем, не способным на какие-либо глубокие чувства, помимо ненависти, похоти и гнева. Тогда мне хотелось разбить ей лицо или оттаскать за волосы или грубо взять на кофейном столике моего роскошного номера, лишь бы она УШЛА. Оставила меня. Покинула, бросила, отвалила, скрылась, сбежала. Я боялся отравить ее своей гнилью. Чувствуя себя издевкой судьбы, я пытался понять, почему я могу спокойно, не поведя бровью, вспороть живот ножиком для фруктов своему дворецкому Стефано, но не могу вышвырнуть Грацию на улицу. Зачем, я впускаю ее к себе в номер? За какие такие грехи, она свалилась мне на голову, вся такая радужная пони, заставляя чувствовать себя еще большей конченной тварью и выродком, чем я есть? Я чувствую, что огонь сжирает меня изнутри, кости трещат с невыносимом скрипом, а кровь с отвратительным шипением закипает, из-за чего я просыпаюсь каждую жаркую ночь в холодном поту. Спустя три недели это произошло. Она отравилась мной. Или же я своим присутствием просто запустил в ней разъедающий процесс, который долго томился в гулких закромах ее живой души. Хрен поймешь. Итальянки же такие эмоциональные. Гуляя по узким флорентийским улицам, она больше не улыбалась и не задавала вопросы, заставляющие меня желать чье-то скорой смерти, типа «у тебя есть животный: собак или кот?» или «любить ты смотреть комедий ви кинотеатрэ?», а как-то жалобно цеплялась в мою руку, вызывая ничего кроме отвращения, кутаясь в свой вечный белый сарафан и озабоченно хмурясь, как будто ей было поручено выбрать нового Папу Римского - не меньше. Заниматься сексом ей было больше не интересно, а интересно ей было обниматься, что мне как человеку, чье сердце было давно выжрано цинизмом и уродливой изнанкой мира, по десятибалльной шкале было интересно примерно на баллов пятьдесят. В минус. В общем, итальянское солнце меня больше не прикалывало. Однажды я вошел в номер и нашел ее, ревущую в такой истерике, что захотелось спустить атомную бомбу аккурат на отель, чтобы все к херам разнесло в радиусе десятков миль. Увидев меня, она взвыла и, что-то затараторив на своем родном, кинулась и ударила меня по щеке. Потом еще и еще раз. Она била с такой силой, что мой покрытый ровным южным загаром чайник мотался из стороны в сторону. На меня накатила апатия. Я позволил ей колотить, сколько влезет. Когда Грация выдохлась, она рухнула на ковер и продолжила слабо завывать. Я потер щеки и прошел на кухню. Выпив стакан виски, я вернулся обратно. Я смотрел на нее сверху вниз. Досада выедала меня изнутри. «Прости меня, Грация». Она издала высокий звук и снова стала ныть. Прости меня за то, что отравил тебя. Я токсичен настолько, что рядом со мной гаснут звезды. Тебе стоило бы понято это гораздо раньше. Джим Мориарти никогда и не у кого не просит прощения. Пусть ты будешь исключением, маленькая итальянка. Маленькое отродье, посланное стать моей смертью. Когда я сдохну, я буду приходить к тебе в кошмарах. Я тебе обещаю. «Прости меня». Не помогло. Я вытаскиваю из дорожной сумки беретту и протягиваю ей. «Убей меня». Она таращится на меня в ужасе. «Si, si. Хочешь убить? Давай. Не стесняйся. Я тоже этого хочу, да только собственная мания величия не позволяет». «Bastarde!». Итальянка поднимается на ноги и смотрит на меня с вызовом. Милая, да я сам на себя вот уже лет десять смотрю с вызовом, можешь и не стараться смутить меня. «Да, ублюдок, ублюдок. Стреляй». Я устало протягиваю ей оружие. Она трясущимися, как у алконавта со стажем, руками, берет его и рассматривает. Неужели это мой конец? Всю жизнь думал, что умру если не от руки кого-нибудь супергероя типа Шерлока Холмса, так от депрессии. Вот так кульминация. Браво, маэстро. Я собой доволен. «Ты… такой… непостоянный». Она улыбается, вводя меня в транс и уходит, громко хлопнув дверью. Что это, блядь, было сейчас? Больше фразы меня поразило то, что она знакома со словом «непостоянный», что не может не удивить, учитывая ее скудный лексический запас английских слов. Я понял, что она хотела сказать что-то другое, однако именно это прилагательно всплыло в ее маленькой головке, услышанное или прочитанное когда-то очень давно. Непостоянный. Непостоянный. Думаю, это одна из тех фраз, которые навсегда впечатываются в мозг, становясь как бы частью его. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Кажется, пора бы и честь знать и сворачивать свои затянувшиеся римские каникулы. Раздается громкий выстрел. Затем чей-то испуганный крик. До меня медленно доходит, что Грация оставила меня, не отдав беретту. Кажется, солнце только что зашло. Кто-нибудь, подожгите меня.