Две недели лёгкой ванили

      Я не был точно уверен, но явно упустил из внимания тот момент, когда моя голова, до сего пребывающая в вертикальном положении, переместилась на колени Усаги. Я был поглощён чтением, возможно, слишком сильно, не заметив ни своего изменившегося положения — теперь уже буквально лёжа на диване, — ни того, как вздрогнула Усако от такой моей вольности. И даже потом, когда она снова расслабилась и запустила свои пальцы в мои волосы, начав неспешно их перебирать, я не отвлёкся от книги, да и не заметил даже.       Но в один момент, когда рука Усаги всё же замерла в ворохе моих волос, касаясь головы, я ощутил, что что-то было не так. Возможно, с недавних пор такие безобидные проявления ласки стали для меня вещью более обыденной, чем их отсутствие. А ещё я заметил, как напряглась её рука, колени подо мной и сама Усако.       Я опустил книгу, впоследствии и вовсе отбрасывая её в сторону — что-то мне подсказывало, что на чтении вновь я не смогу сосредоточиться ещё долго. Усаги смотрела куда-то вперёд себя, но было видно, что сознанием она находилась далеко не в этой комнате, а в её глазах застыли слёзы. И этот факт отрезвил меня в следующую же секунду. Я поднял руки, одной касаясь ладони Усаги, застывшей в моих волосах, а пальцами второй провёл по её щеке, тем самым пытаясь вернуть в реальность и смахивая сорвавшуюся слезинку. Уса моргнула пару раз, опуская удивлённые взгляд на меня. А когда увидела тревогу на моём лице, непроизвольно сжала пряди моих волос.       — Мамо-чан?       — Усако, всё хорошо?       Я знал, что хорошо не было. Не сейчас, не неделю и даже не месяц назад. Период времени борьбы с Галаксией сделал с ней это, однако ни сама воительница, ни угроза в её лице не были причиной, по которой Усаги иной раз отказывалась верить, что теперь в мире всё хорошо. В её мире уж точно.       — Задумалась, — отмахивается она, как делает это почти всегда. Я знаю, о чём она думала. И она знает, что я знаю. Но мы уже так много раз говорили обо всём этом, что ещё один разговор просто не имел какого-то смысла.       Сейчас, она снова улыбалась мне. Усако знала, что я волнуюсь, и будто пыталась успокоить меня, на деле же когда это ей нужна была моя помощь. И я в очередной раз подумал, что поступаю неправильно.       Она изменилась. Усаги всегда могла поступать мудро, быть сильной и решительной даже в моменты одиночества и серьёзной опасности. Сейчас, она будто думала, что должна делать всё в одиночку — мол, ни подруги, ни я не должны были рисковать, а она, Усаги, не стоила чьей-то смерти.       Усако долго была одна. Я знать не знал, да и предположить боялся, как чувствовала она себя в дни моего молчания и бесконечного чувства одиночества, но теперь, когда мы снова могли быть вместе, Усаги не хотела, чтобы я уделял всё время только ей. Когда она сказала, что у меня есть и другие заботы, кроме как присматривать за плаксивой принцессой, по моей спине прошёл холодок. Когда сказала, что будет рядом только лишь когда я позволю, моё сердце пропустило несколько ударов. Я понимал, о чём она говорила — для Усаги уже была счастьем уверенность, что я жив, — но мне казалось, что она повзрослела слишком сильно. И я никогда не думал, что так тоже бывает.       Сейчас, она снова пыталась не отвлекать меня от «очень важных дел», на деле как её такое состояние просто уничтожало моё равновесие. Её рука по-прежнему находилась в моих волосах и теперь снова начала перебирать их, показывая, что с ней на самом деле всё в порядке. Но я-то знал, что для этого нужно было нечто большее.       — Мамору… — на её лице отразилось некое замешательство, когда я приподнялся и, вновь проведя рукой по щеке, коснулся её губ своими. Она вздрогнула, ощущая это прикосновение, будто я никогда не целовал её раньше. И от этого наваждения я собирался избавить Усако в первую очередь.       Я приподнялся ещё больше, второй рукой упираясь в диван с другой стороны Усаги, принимая сидячее положение и теперь оказываясь снова на голову выше, чем она. Не думал, что зайчонка может так обескуражить это наше соприкосновение, однако понял, что её наваждение прошло, когда она несмело поцеловала меня в ответ, за голову притягивая ещё ближе.       Внутри меня прокатилась странная волна, когда поглаживания её пальцев стали более настойчивыми, а поцелуй — более глубоким. Я даже перестал соображать в тот момент, а потому отказываюсь утверждать — она ли поспособствовала этому, или я сам. Но было в этом поцелуе нечто знакомое, и в то же время ощущение, что так я целую Усако впервые. И теперь, с каждой секундой я убеждался всё больше, что не только она, но и я нуждался в этих наших прикосновениях. А ещё в её пальцах, на удивление трепетно и нежно продолжающих путаться в моих волосах.       В очередной раз за этот вечер я понял, что не контролирую и не замечаю собственных действий, когда спустя пять минут, отстранившись за нехваткой воздуха, обнаружил себя нависающим прямо над Усаги, а её — лежащую на диване подо мной. Но сейчас, в противовес всем прошлым подобным случаям, я и не думал о возможности отстраниться от неё. Теперь, чёрта с два Усако даже мысль допустит, что у меня могут быть какие-то планы важнее неё.       — Мамо-чан…       Она не договорила, только рвано выдохнула, когда я губами коснулся её щеки и спустился ниже, дыханием щекоча кожу у её уха. После она вздрогнула и обхватила ладонями мои плечи, когда я уже проводил дорожку поцелуев вдоль по её шее.       — М-Мамору!       Я приподнялся, отрываясь от своего занятия, продолжал упираться руками по обе стороны от её головы. Глаза Усаги беспорядочно бегали туда-сюда, изучая каждую деталь на моём лице, и я давал ей эту возможность, поскольку понимал, что, возможно, она просто не думала, что я поведу себя так.       — Я же обещал, что буду всегда с тобой. — Я снова поцеловал её, более осторожно и трепетно. А когда почувствовал, как уголки её губ приподнялись наверх и она провела кончиком языка по моей нижней губе, я понял, что теперь Усако окончательно поверила в нашу реальность. И в то, что важнее неё для меня не может быть ничего более.