Семь километров по кривой

На стене спортивного зала Аоба Джосай появляется календарик, где либо тренер, либо сам Ойкава педантично зачёркивают дни до начала следующих отборочных. Даты уже есть, жеребьёвок ещё нет и не скоро будут. Обязательствам по тренировкам, впрочем, всё равно, кто выпадет их команде в любом из кругов. Перед Ойкавой всё равно маячит только одна непробиваемая преграда; и это даже не знаменитая железная стена Дате. Иногда он думает, насколько легче было бы играть, если бы он просто забил и перестал париться — смогут обойти Шираторизаву, ну и отлично. Не смогут — ну так то Шираторизава, то Ушивака, куда уж им всем и ему лично. Ойкава Тоору не может забить. Ойкава Тоору с бараньей упертостью пересматривает запись матча и пытается найти причину. Он хороший связующий, у него крутые сокомандники. Чего не хватает, чего, чего. Может быть, он просто плохой капитан. Может быть, он может связать пасы, но не может связать всю команду. — Если ты думаешь про Ушиваку, я тебя убью, — слышит он от Иваизуми каждый день. Иваизуми бесится на ситуацию не меньше его самого, но он просто другой и проявляет по-другому. Заодно не даёт Ойкаве сожрать себя изнутри. — Вроде как Ушивака опять кому-то напел, что тебе надо было идти к ним, — хмуро говорит Иваизуми, когда они сидят вместе у Ойкавы дома перед вечерней тренировкой. Ойкава порывается пересмотреть матч ещё раз, но Иваизуми практически бьёт его по рукам и сначала включает какую-то игру, но играть им обоим быстро становится скучно, так что в результате просто фонит телевизор себе и фонит, а они пережидают палящий летний полдень под домашним кондиционером. Последнее лето в школьном спортзале, последние межшкольные соревнования, последний круг турнира с нынешней командой. Ойкава будет скучать. Возможно, Кагеяме он сейчас завидует не столько в том, что тот гениальный и одарённый, а в том, что у того пока самое начало пути. Нет ни единого момента, про который Ойкава Тоору сейчас бы пожалел, но о том, что в принципе совсем скоро придётся отпускать — о том ему жалко. — Ушивака может пойти в жопу, — легко отвечает он и показывает фак почему-то телевизору. По телевизору совсем не Ушивака и даже нисколечко не волейбол, а очень даже фехтовальный матч — далёкий и неизвестный город Баку, Грузия против Гонконга. От нечего делать Ойкава подбивает Иваизуми на скорость загуглить Баку и Грузию, чтобы выяснить, кто первый выяснит, одна ли это страна. Оказывается, что нет. Баку — это Азербайджан, а Грузия должно быть Тбилиси. Может быть, когда-нибудь он тоже будет в Баку, в Тбилиси и в Гонконге. Или даже ещё дальше. Иваизуми побеждает. Возможно, он меньше вяжется в идеях о том, что могло бы случиться когда-нибудь после. Он не слишком охотно распространяется о своих планах, но Ойкава знает, что планы точно есть. Про себя Ойкава уверен чуть меньше. Когда о целях на грядущие финальные триместры его спрашивают учителя во время стандартных мотивационных беседах для третьегодок, Ойкава ослепительно (он знает, какой эффект производит) улыбается и отвечает: — Победить Ушиджиму Вакатоши. Ну, знаете, предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. У него нормальные оценки, так что, немного помотавшись и побившись стеной о стенки лабиринта его вежливых и красочных ответов, учителя всегда отстают. Ойкава хорошо умеет держать людей именно на тех расстояниях, на каких ему хотелось бы. Отваживать учителей с их неудобными вопросами, дёргать за поводок детские эмоции Кагеямы. Ещё бы научиться понимать, на каком расстоянии некоторые люди хотят держать его самого. Будь на то воля Ойкавы, между ним и Сугой расстояния бы не было вовсе — примерно как с Иваизуми, но совсем иначе. Он, оказывается, никогда не знал, насколько можно быть жадным: раньше была жадность до победы и успеха и бытия частью лучшей команды на поле, а теперь ему так много хочется успеть в своё последнее лето и последний школьный турнир, что Ойкава немного теряется, как всё это схватить и удержать. Они с Сугой пока так и не виделись, не придумали ещё, когда и как. Звать ли Сугу до Аобы, ехать ли самому на выселки, где Карасуно. Ойкава думает, что было бы правильно и так, и так. А потом ещё раз по кругу. У Ойкавы всегда есть свободный день на неделе, и у Аобы нет никаких планов на тренировочные лагеря в этот раз. Есть другие, есть тренировочные матчи с разными школами и со студентами тоже, и про последние Ойкава знает, что втайне тренер на пару с их руководителем класса надеются, что они будут полезны не только для развития спортивных умений. Пусть надеются. Всем почему-то кажется, что он не думает о будущем, а на деле Ойкава, можно сказать, не думает ни о чём другом, просто никому не приходит в голову, что он видит там не меньше волейбола, чем сейчас. Ойкава раскручивает мяч в руках, подбрасывает и запускает на противоположную сторону корта, открывая партию. Воскресный день — тренировка с утра до вечера. Завтра отдыхать. Первый начистоту свободный день с возвращения Карасуно из Токио, а он ничего не сделал. Интересно, какая была бы реакция у Суги и у всех остальных, если бы Ойкава вдруг заявился к дверям Карасуно посреди дня, вот таким же резким наскоком, как тогда на автобусной парковке. Хината и лысый второгодка, вероятно, разорались бы, что он шпион. Ойкава фыркает от самой идеи. Кагеяма, может быть, даже сказать бы ничего не смог, только пыхнул злобными лазерами из глаз. Суга — его предугадать проекцией в голове не получается категорически. Отчасти он просто такой, слишком себе на уме, поди догадайся. Отчасти Ойкава всегда путается в том, где начинается реальность и заканчиваются его мечты. Поэтому в нынешний понедельник он, как и в любой другой, просто отсчитывает ступеньки главного здания начальной школы, где племянник ходит в дневной лагерь. Никаких Карасуно и никакого смешения реальности с мечтами. Когда-нибудь Ойкава научится понимать Сугу, тогда и начнёт рисковать. Может быть, проблема в том, насколько умело они оба читают других — из-за обоюдной проницательности выходит дурацкий зеркальный эффект в стиле “лицом к лицу лица не увидать”. Поставить против Ойкавы кого угодно другого, хоть аккуратного до скрежета зубов сугиного Савамуру, и он расколет человека в мгновение. То же самое Суга. А друг с другом работает никак. — Ты опоздал, — сообщает ему племянник. Ойкава щёлкает его по макушке и вручает заранее купленное мороженое. Какие бы тёплые чувства он ни питал к непредсказуемости, быть там и с теми, с кем всё просто и понятно, никакого подвоха, он тоже любит невероятно. Иваизуми, собственно. И мелкие члены семьи сюда же. Племянник со всем снисхождением, присущим любому уважающему себя ученику выпускного класса начальной школы, принимает подношение, откусывает сразу побольше (сестра, вероятно, убила бы за такую беспечность перед лицом потенциальных простуд) и начинает расспрашивать про волейбол. — Ой… Ойкава-сан? На середине описания матча со студентами, где-то в момент, когда Ойкава уже готов был подпрыгнуть прямо на ступеньке, демонстрируя ловкое очко Иваизуми, он слышит слегка наискосок от себя тот самый голос — мягкий, хороший, сразу вызывающий желание слушать от его обладателя абсолютно всё. — Мне казалось, — наконец отвечает Ойкава растянутыми словами, — мы уже выяснили в прошлый раз, как меня зовут. — Глупый Тоору, — поддакивает племянник. Суга чуть растерянно смотрит на мальчишку с мороженым, который держится за коленку Ойкавы. Мальчишка смотрит на Сугу с любопытством, присущим всякому ученику начальной школы ничуть не меньше, чем снисхождение. — Без первой части можно обойтись, — мрачно констатирует Ойкава. Слова по-прежнему сами собой тянутся в ширину, и наверняка кажется, что это от желания выпендриться, а на самом деле ровно сейчас, только сейчас и никогда больше, у него вылезает такой тон сугубо от растерянности. Планировали, планировали, да не выпланировали, и вот всё равно волей рандома Суга стоит перед ним, без волейбольной формы и без спортивной сумки, просто в белой рубашке и аккуратно выглаженных брюках со стрелками. Сам Ойкава в футболке со сплюснутой летающей тарелкой и джинсах с дырками на коленках. — Я тут волонтёрю, — говорит Суга в ответ на незаданный вопрос. — Когда время есть, прихожу помогать. Зараза ты идеальная, думает Ойкава, аккуратно отцепляя от своих джинсов липкие из-за мороженого пальцы племянника. И на Кагеяму-то не обижаешься, и команда без тебя никуда, и волонтёрить успеваешь помимо тренировок. Наверняка оценки не просто хорошие (это и так понятно, особенно после историй про их заваливших экзамены лошков), а чуть ли не отличные. Ещё красивый до чёртиков в глазах. Можно было бы подумать, что это у Ойкавы мозги плавятся от жары, но жара была ему нипочём ровно до появления Суги на ступеньках. Он просто успел забыть, как ему нравится смотреть на Сугу, на его родинку, на гладкие светлые волосы. Лучше бы всё-таки воспоминание всё время между матчем и нынешним моментом оставалось у Ойкавы где-то фоново на задворках сознания, а то сейчас накатывает бешеной волной с гравюры и ни спрятаться, ни скрыться. — Ты его друг? Племянник вообще не помогает. — Ну, — Суга чешет затылок, — наверное, можно так сказать? Тоору-кун? — Да, — Ойкава широко распахивает руки, словно демонстрируя свои грандиозные дружеские чувства. Ха. — Поэтому я пойду гулять со своим другом, которого давно не видел. — А я? — недоверчиво спрашивает племянник. Ойкава не совсем уверен, считает ли он, что его вот-вот предательски кинут, несмотря на установившуюся сто лет как понедельничную традицию, или просто не может прийти в себя от восторга от возможной перспективы не быть вообще ни с кем из старших родственников. У них с Ойкавой классные отношения, но всё равно. Старшие неизбежно старшие, он по себе помнит. В Ойкаве борется ответственность и приправленный той жадностью последнего лета эгоизм удачного случая. Если всё так сложилось само по себе, настолько ему на руку, если реальность сама не хочет отличаться от мечты, то ну? Он же не будет отрицать реальность, когда та становится мечтой? — Скажу сестре встретить, — говорит Ойкава, обязательно добавив новый щелчок по макушке. У племянника немного вытягивается лицо. Таки восторг самостоятельности, а не страх предательства. — Ну или ты позвонишь ей сам, как обычно. — Ойкава сцепляет руки за головой и краем глаза смотрит, как племянник удирает прочь, оставив их вдвоём с Сугой. Суга смеётся и немного рассказывает о детях, с которыми тут занимается. По счастью, класс племянника Ойкавы ему пока не попадался, а то Ойкава бы, честное слово, на полном серьёзе обиделся, что мелочь проводит с Сугой больше времени на неделе, чем он сам. В самих занятиях ничего особенного, так-то, нет — просто быть на подхвате у учителя младших классов, чтобы тот не сошёл с ума за время лагеря. Программа для тех старшеклассников, кто мечтает о педагогической карьере и нуждается в каких-нибудь характеристиках по теме. Так Ойкава случайно узнаёт, о каком будущем мечтает Суга. Они проходят мимо уличного волейбольного корта, смотрят на игру районных любителей, и Ойкава вполголоса комментирует техники всех игроков. На финальном свистке он зачем-то выдаёт общеизвестную информацию, будто они с Сугой не то что не виделись, а вообще не общались с матча Карасуно и Аоба Джосай: — Мы проиграли Шираторизаве. — Я знаю, — говорит Суга. Не спрашивает, зачем Ойкава сейчас эту тему поднял, не пытается подбодрить тем, что грядут уже совсем другие соревнования. Просто идёт вместе с ним по той же дороге, как тогда от стадиона. — Ты мне говорил. И потом тренер Укай тоже сказал нам всем, и я, ну, знаешь, обрадовался, что узнал от тебя раньше. Ойкава чуть округляет глаза очередным немым вопросом. Суга пожимает плечами: — Просто все жутко удивились. Я бы тоже удивился, если честно, и просто раз я уже знал, то больше смотрел на остальных. Подумал, какие вы крутые, что даже против Шираторизавы проигрыш всем кажется таким удивительным. Вокруг зудят цикады, волейболисты собирают инвентарь, младшеклассники вопят поодаль (в каком-то из измазанных пылью крикливых силуэтов Ойкава вроде бы опознаёт своего племянника), а у Ойкавы в груди как будто немного слабее становится тугой узел непростительных ошибок и недопустимых неудач. Ему так важно было что-то услышать со стороны, выходит. Без Иваизуми он бы сошёл с ума, но Иваизуми вмешан в произошедшее ничуть не меньше его самого, а Суга — Суга это сторонняя мягкость, сторонняя поддержка, лично Ойкаве Тоору поддержка, несмотря на то, что сейчас вроде бы тот говорит про всю команду. Удивительно ему правду про всю Аобу. Грустно лично за Ойкаву. Ойкава это слышит. — Хочешь поговорить про ту игру? — спрашивает Суга, и Ойкава со всей существующей на земле беззаботностью в тоне отвечает: — Нет. Что Ойкаве было нужно — он уже услышал. Суга, наверное, даже не подозревает, насколько в точку попал. Или подозревает, потому что всегда и со всеми попадает в эти самые нужные точки. Ойкава спрыгивает с травянистого подъёма, на котором они смотрели за чужим взрослым волейболом, обратно к уличному тротуару. — Есть хочу, вот что. Очень странно — идти по своим привычным местам с Сугой. Очень странно — приводить в их с Иваизуми любимую едальню кого-то ещё, вообще не из их школы и не из здешних районов. Очень странно — радоваться тому, что Суга жмурится от восторга над тарелкой с острым тофу. Ойкава не освобождается в достаточной мере, чтобы начать ныть или кривляться, как когда ему кажется, что еда Иваизуми отвратительно вкусная и, может быть, даже вкуснее, чем его собственная. Он просто болтает, а не выпрашивает попробовать или тем более не крадёт какие-то красивые куски сам. Может быть когда-нибудь. Сейчас ещё не время, но это не значит, что ему сколько-нибудь некомфортно. Ойкаве хорошо до безумия. Лучше становится только тогда, когда они смотрят на закат в обнимку с теми самыми стаканами льда из комбини, которые единственные способны вернуть Иваизуми к жизни посреди вязкого летнего дня. Про игру с Шираторизавой не говорят, про тренировки к грядущему турниру тоже, немного обсуждают опыт Карасуно с токийцами и много всего остального — вообще не про волейбол. Не потому что волейбол не важен, а потому что про него обоим и так понятно, что важен. Про другое нет. Оно как-то в итоге так и складывается: встречи в любое свободное время и много-много посторонних на первый взгляд разговоров, от которых у Ойкавы только множатся те самые чёртовы бабочки, которых Иваизуми одной короткой фразой поместил ему в желудок и оказался прав. Суга один раз даже шутит, что Хината сказал бы — никудышные из вас обоих шпионы. Ойкава старается не выказать, что он ни за что в жизни не хотел бы быть хорошим шпионом, ему абсолютно в кайф быть плохим и просто узнавать Сугу ближе, лучше, понятнее. Не как другого связующего и не как волейболиста из команды-соперника, а чувака по имени Сугавара Коуши для себя, чувака по имени Ойкава Тоору. Оказывается, есть своя особенная приязнь в том, чтобы ходить по уже знакомым и отчаянно дорогим местам с кем-то новым. С Иваизуми они заходят в кафе, Ойкава кидает сумку в кресло, плюхается сам рядом и кричит — возьми как обычно. Иногда наоборот так указывает Иваизуми. С Сугой они могут долго стоять рядом, пока Ойкава рассказывает, что самое вкусное, а чем Ива-чан облил Яхабу год назад, пока они сочиняли схему игры в новой расстановке. Плечо Суги почти упирается ему в предплечье, и Ойкава чуть не впервые замечает разницу в росте. А ведь правда, Суга ниже. Не так, как Хината, и не так, как потерянный сердитый щенок Аобы Джосай, но немножко ниже. Ойкаве бы надо было наклониться, чтобы его поцеловать. По окрестностям Карасуно ему тоже нравится бродить вместе. Возможно, конечно, если уж совсем начистоту, то Ойкаве бы нравилось делать вместе что угодно — даже вышивать крестиком, хотя сложно найти занятие, которое он ненавидит сильнее. Но тем не менее, правда в том, что разузнавать чужие места ничуть не уступает тому, чтобы делиться своими. Суга приводит его туда, где был в своё время куплен незапамятный никуман, который они разделили на кривых семи километрах. — Горячий лучше, — с набитым ртом сообщает ему Ойкава. Суга фырчит: — Ну мог тогда погреть на асфальте. И Ойкава, конечно, никогда не думал, что с кем-то, кроме Иваизуми, будет хохотать над тем, как подкололи его же. Точно так же, как никогда не думал, что будет сильно-сильно ждать дни без волейбола — совсем по-другому, совсем непохоже на то, как он просыпается и мечтает поскорее оказаться на тренировке, чтобы руки горели, а голова просчитывала миллион вариантов удачных пасов. Но все слои Сугавары Коуши узнавать тянет ничуть не меньше, просто иначе. Когда Суга над ним подтрунивает, у него чуть заливаются краской щёки. Едва заметно, такой совсем лёгкий розовый цвет смущения, про которое сам человек понимает, что оно здесь так-то довольно лишнее и все свои. Но Ойкава так внимательно за мячом-то на тренировках не следил (лишь бы Иваизуми не узнал), не говоря уж об информации на уроках, как следит за всеми маленькими детальками, которые составляют общую картинку поведения Суги с ним, и ему сложно не заметить. Он слишком сильно хочет знать всё — от того, почему Суга стремится в преподаватели, до любимых вкусов мороженого. Ойкава не знает, какие факты важные, а какие нет, и не знает, получится ли когда-нибудь вообще разобраться во всём, что он хотел бы понимать про Сугу, но сам процесс безмерно приятный и если от процесса так здорово, то вряд ли можно уж совсем не получить результата. Он узнаёт, что Суга вообще-то живёт не так уж близко от Карасуно и заодно ещё, что ближе всего к школе расположен дом Савамуры Даичи, и когда Ойкава послушно следует глазами за тем, как Суга ему указывает на дом капитана своей команды, ему внезапно думается, что было бы классно однажды встретиться с Савамурой тоже. Не на волейбольном поле, это само собой, а просто так, поболтать и пошляться. Это ведь наверняка важно — понять, какой он, тот человек, который точно уже успешно вскрыл Сугу и, наверное, первым научился отделять все варианты его искренности друг от друга. Можно ли узнать Ойкаву Тоору, вообще не имея представления о том, кто такой Иваизуми Хаджиме. Можно ли научиться понимать Сугавару Коуши, никогда не видев и не слышав Савамуру Даичи. — Первые матчи в двадцатых числах октября, — говорит Иваизуми перед началом очередной тренировки. — Как ты думаешь… — Вернётся, — со всей возможной жизнерадостной самоуверенностью в голосе отвечает Ойкава. Иваизуми хмуро сдвигает брови, словно уже готовится бить блудную собачку их команды, как только Кётани появится на пороге зала. Ойкава хлопает Иваизуми по коленке, пока не закрытой защитным приспособлением, и весело прогнозирует: — Даже не накануне матча вернётся, успеем сыграться заново. Спорим? — Оптимистичный ты в этом году просто пиздец, — комментирует Иваизуми, пока завязывает наколенник. Ойкава прячется в шкафчик, копается там дольше обычного, словно так сложно решить, какую часть формы надеть сначала: шорты или футболку. Вопрос вселенской важности, ага. Иваизуми явно согласен, раз Ойкава физически чувствует позвоночником его пристальный взгляд. В кармане джинсов бедро жжёт телефон с утренним сообщением, которое Ойкава успел открыть сразу как проснулся, прочитать, закрыть, мысленно завизжать и перечитать заново, а потом повторить эту последовательность действий по кругу чёрт знает сколько раз подряд. — Мне кажется, — наконец говорит Ойкава полке в шкафчике, — что бабочки не только у меня. Скучать вроде бы собирался ты, Тоору-кун, но я кажется сподобился начать скучать первым — ещё в ночном автобусе до Токио.