Семь километров по кривой

Тайфун плавно превращает сезон липкой жары в сезон хлябей небесных примерно на следующий день возвращения доблестной (или не очень, тут как посмотреть — на процесс или на результат) команды Карасуно обратно в префектуру Мияги. Ойкава вяло жуёт завтрак под стук капель снаружи, по местному телевизору показывают Ушиджиму (мельком, но всё равно лучше бы какой-нибудь гандбол или вообще снова фехтование), и всё выглядит так, что лучше готовиться к плохому, чем к хорошему, в течение всего дня. Наверное. Может быть. На экране поблескивает уведомление — фотка, где гениальный Тобио пускает пузыри Хинате на плечо. Если бы Ойкава не влюбился в тот день отборочного матча, возможно, он бы влюбился сейчас, потому что фото слишком золотое и Суга слишком хорошо понимает, чем поднять ему настроение. Работает безотказно, да. Ойкава не уныляется, только думает немножко больше, чем обычно — в набитом битком спасающимися от наводнения сверху людьми автобусе отчего-то неплохо думается. О Суге, и о том, что сейчас последнее лето школьника Ойкавы Тоору, и вот в последнее лето с ним приключилась любовь, но кроме любви всё сейчас последнее, последнее, последнее. Нет ничего плохого в том, что заканчивается, когда можешь быть уверенным в чём-то, что начнётся после. Иногда хочется толику гениальности просто для того, чтобы точно знать, кем ты будешь всю свою жизнь, отсюда и до заката. Гением и будешь, всё понятно. Обыкновенный Ойкава Тоору просто не уверен ни в чём. Неуверенностью попускает, когда он выталкивает себя из автобуса прямо в рассерженного, наступившего в лужу Иваизуми. Иваизуми не заканчивается. — Ива-чан, — Ойкава подаёт в прыжке и одновременно умудряется продолжать думать тире загоняться. В таланте многозадачности ему явно никто не откажет, всё такое. — А ты думаешь, я смогу дальше играть? Иваизуми принимает подачу без особых проблем, и сейчас это скорее хорошо, чем плохо: четыре подряд перед этим ушли в аут, Иваизуми на него наорал таким трёхэтажным, что до сих пор мороз по коже. Оставить мяч на площадке уже свидетельствует о лучшем расчёте сил. В конце концов, если легко принял Иваизуми, это ничего не говорит о лёгкости принятия для других игроков совсем других команд. — Ну знаешь, в совсем настоящей команде. Профессионально, типа того. — Вопросы у тебя какие-то, — Иваизуми раскручивает мяч в руках в разные стороны, так, как обычно делает сам Ойкава. Потом поднимает взгляд на Ойкаву, и с противоположного конца площадки — и то видно, как Иваизуми щерится во все тридцать два. — Ты не думал, что скорее надо спрашивать, можешь ли ты вообще что-то, кроме этого? — Ты меня сейчас оскорбил? — Ойкава задумчиво трёт подбородок и корчит рожу, мимо которой со свистом пролетает мяч, так что потом он уже слишком занят причитанием о том, как Ива-чан замыслил его убить. В перерыв тренировки Ойкава видит, что Суга ответил на его утренние хихиканья про Кагеяму — мол, в дороге реально несладко пришлось, он вот только сейчас проснулся дома. Какой ужас, стебётся Ойкава, меня Ива-чан успел сломать уже миллион раз, а кто-то ещё спит. Немного зудит на пальцах смешливое предложение отправить сонную селку в обмен на ойкавино собственное измождённое жизнью и непослушанием команды лицо, но так и умирает там же. Не то чтобы сама идея была настолько уж в новинку — Ойкава фоткал себя для отправки в Токио всю неделю, ныл ответные, получал в основном токийские деревья, провода и застигнутые врасплох лица других игроков (Даичи, Даичи, очень много Савамуры Даичи — странным образом Ойкаве кажется, что глубже залезть носом в отношения Суги и Даичи значит обретение довольно сильного кредита доверия от Суги), совсем-совсем редко Сугу с одного и того же ракурса всегда. Но только проснулся — это вроде и слишком… Вроде. Ойкава зажмуривается, чтобы не представлять прямо сейчас, сколько они могли бы нащёлкать вместе. Друг друга, общих селок, ладони одна в другой. Быть Ойкавой Тоору, которому Суга хотел бы присылать свои фотки по поводу и без, сонные и не очень. Быть. На улице ещё достаточно жарко и достаточно дождливо, чтобы не верить в то, что однажды придёт октябрь, будет прохладно по вечерам, а листья исподволь начнут краснеть, но на календаре каждый день меньше незачёркнутых клеток. Ойкава отмечает там дни, когда у них назначены тренировочные матчи у себя и на выезде, считает про себя остаток лета. Вспоминает, как готов был спорить с Иваизуми на десять тыщ йен, что сердитый блудный щенок станет чуть менее сердитым и вернётся к ним своевременно. Понятие своевременности растягивается с каждой зачёркнутой клеточкой. У Иваизуми по шее гуляют желваки, когда возвращение таки происходит, и он практически сразу закатывает футболку до состояния майки, чтобы размахнуться на удар поудобнее. Ойкава не позволяет. — Козёл, — говорит Иваизуми потом, выводя Кётани в другую видовую принадлежность из привычного семейства собачьих. — И ты козёл. Чё ему гордиться пребыванием с тобой в команде потом, пусть гордится уже сейчас. Ты его выведешь на национальные, заявляет Иваизуми. Только ты решишь, когда тебе расстаться с волейболом, заявляет Иваизуми. Ойкава хотел бы верить в себя так же, как в него верит его лучший игрок и лучший друг, но у него не получается скопировать способы веры и наложить на свои. Верить в целом получается, но — по-другому. Хочется красивого финала, а притом каким бы он ни вышел в итоге, Ойкава постепенно приходит к решению, что дорога продолжится. Кривая, косая, без красной дорожки гениальности, но всё равно будет. Уже есть, наверное, невзирая на то, что он не в курсе точных координат маршрута. Как взаимные бабочки, которых он не думал и не гадал, а они с ним случились, просто ещё не высказаны вслух. Если ждать, пока кончится тайфун, то вероятность дотянуть до полного отсутствия незачёркнутых клеточек слишком велика, и у Ойкавы нет никакого желания сводить воедино большие признания и большой турнир. Одно головокружение за раз, пожалуйста. Гугл погода обещает один день просвета на следующей неделе; так утверждают скриншоты приложения, которые они с Сугой отправляют друг другу почти одновременно. Ойкаве нравится единая направленность мыслей. И то, что хотя бы единожды вероятность дождя стоит в пределах пятидесяти процентов (тридцать, если цитировать Гугл с достойной того точностью), тоже нравится. Ради этого стоит рисковать. — Ты правда ни разу тут не был? Совсем? Ойкава прижимает руку к сердцу, как будто такое грустное невнимание Суги и всех его школ к замку Аоба наносит ему личное оскорбление. Что поделать, для него-то экскурсии в ключевую (не хочется говорить — единственную, но скорее всего обычно путеводителями подразумевается именно это) достопримечательность Сендая были обязательной ежегодной программой хоть в начальной, хоть в средней, хоть в старшей школе. Суга мотает головой и пожимает плечами. Ну, не сложилось, как-то так вышло. — Куда вас возили тогда? Постой, постой, не могло быть, что нет выездных дней в триместрах? — Завод пива Кирин, — говорит Суга и, когда Ойкаву вскрывает смехом, восклицает: — Да что, ну что, ну не поили же, просто производство смотрели, у одноклассника там отец работал. Парк сырой и хлюпающий от чересчур больших количеств вылитой на него последние дни влаги, и наверное завод пива Кирин в дождливый сезон чуть больше подходит для встречи. Ойкава в который раз решает мысленно головоломку о том, можно ли все встречи с Сугой назвать свиданиями. Иваизуми сказал бы, что да. У Иваизуми недюжинная страсть к тому, чтобы называть вещи своими именами, но Ойкава тем похвастаться не может совершенно. Было бы здорово, если бы какое-то определение внёс Суга, но — не зря они начали с семи километров по кривой. Очень символично же. Реминисцировать вместе забавно: у их школьного опыта куча точек соприкосновения, но ничуть не меньше различий; Ойкава показывает какие-то потаённые уголки, куда они с Иваизуми отбивались от коллективных прогулок класса, Суга рассказывает про особенности дружбы со старостой — это волейбольным капитаном Савамура Даичи стал на третьем году учёбы в старшей школе, а на первом успел поверховодить всем классом. Кредит доверия, снова думает Ойкава. В обе стороны работает. — Ебанёт, — Суга чуть привстаёт на носки, выглядывая серые тучи где-то со стороны города. Так они получаются одного роста, и у Ойкавы очень живое воображение. С живостью реакций чуть похуже: чай, не волейбол, это там он с идеальным таймингом способен прыгнуть рыбкой и вытащить то, что вытащить нельзя. Решиться взять Сугу за плечи и поцеловать требует больше мыслей, больше мыслей — меньше действия, а потом момент уже упущен. К тому же, объяснения в чувствах и поцелуи под текущей с неба водой хороши только в кино, не стоит кривить душой. Первая капля крапает сверху примерно около руин крепостной стены — не худший вариант, если вдуматься, для природной демонстрации того, что тридцать процентов это всё-таки не ноль, а зонт Ойкава, конечно же, забыл. Вряд ли помощь от зонта, впрочем, тут была сколько-нибудь велика, когда ливень наверняка будет такой, что его только пережидать и ждать просвета, куда впихнётся перебежка от временного укрытия к постоянному. В середине замкового парка спрятаться было бы особо некуда. Тут, у стены, Суга сразу тыкает пальцем в сторожевую башню. На какую-то местную башню Ойкава поднимался однажды, ещё в средней школе. Их тогда вывозили не классом, а всей толпищей учеников сразу, и ненаглядный кохай Тобио тоже был. Ходил за ним хвостом, чего-то просил. Понятно чего, конечно. Ойкава просто хочет замылить те воспоминания. — Кагеяма говорил, что у тебя ужасный характер. Смешно, что именно Кагеяма постоянно не в силах удержаться и не высказаться на эту тему. Ну, то есть, думает Ойкава, пока пробирается по узкому лестничному проходу к верхушке престарелой башни, у Кагеямы, конечно, больше оснований подобное утверждать, чем у кого бы то ни было. Это всё понятно, просто есть ли притом человек, с которым они в большей степени чайник и кастрюлька, обзывающие друг друга? Вряд ли. Ойкава стукается головой в дверном проёме верхнего этажа, и Суга оборачивается мгновенно, едва лишь слышит его визгливое “Ай!” (Ойкава отлично знает, что всегда реагирует на такие ситуации куда более высокими и громкими воплями, чем ситуации действительно требуют). Фигня такая, но от того, что Суга переживает за его гипотетическую боль и возможные шишки на макушке, у Ойкавы сердце замирает. Впрочем, Суга быстро понимает цену его вскрикам, прищуривается насмешливо и быстро доходит прямо до мелкой смотровой с бойницами во все стороны. Из бойниц можно высунуть руку и прямо на ладони подержать панораму Сендая. Вроде казалось, что тут не так и высоко. Где-то вдалеке тучи уже тёмные до зловещей черноты. — Но Иваизуми-сан ведь наверняка бы с ним не согласился? — Суга задумчиво барабанит пальцами по бойничным булыжникам, потом оборачивается к нему и улыбается. Ойкава так ничего и не ответил про всякие мнения о своём характере, но видимо Суге скорее надо высказаться самому. — Он бы, наверное, сказал, что если у Кагеямы такие картинки, то ему стоит носить очки, а не Цукки. Нахмуренного и возмущенного Иваизуми вообразить слишком легко, и Ойкава ржёт над картинкой, показывая Суге большой палец. На самом деле Иваизуми, пожалуй, скорее удавится, чем лично Ойкаве скажет, что он приятный человек и хороший друг или ещё какие-то похожие сопливые благоглупости, но если бы до него дошли всякие такие вот высказывания Кагеямы, то его гипотетическую реакцию Суга понял хорошо. Ну, если только добавить высокую вероятность того, что Кагеяма бы потом ходил с разбитым носом. Если Иваизуми постоянно колошматит самого Ойкаву, это не значит, что он не будет с таким же упоением колошматить других за него. Возможно, наоборот — с большим даже. — Мне иногда кажется, — Суга снова поворачивается лицом к окружающему их парку, спиной к Ойкаве, — я немного завидую Иваизуми-сану, что он видит гораздо больше. Не больше Кагеямы, в смысле, а больше вообще всех, кто тебя знает, Тоору-кун. Возможно, Суга отворачивается нарочно, чтобы проще было это произнести. Чтобы не смотреть Ойкаве в лицо, когда он такое говорит, и чтобы не показывать ему своё. Ойкаве самому всегда легче сделать вид, что он обращается к той же полке в шкафчике. Или носкам кроссовок. Или пусть даже небу над головой — выбор зависит скорее от доступных вариантов и степени поэтичности настроения. Но в конце концов если они будут стоять рядом и вместе следить за движением грозы от города сюда, Суге всё ещё необязательно на него смотреть. Ойкава встаёт бок о бок с Сугой — подбородок на ладони, локтём на камни нижней границы узкого сторожевого окна. Так он косится на Сугу не сверху вниз, как обычно, а наоборот; у Ойкавы крайняя прядь волос задевает его плечо, и если совсем немного двинуть локтём вбок, то он бы угодил Суге по тыльной стороне ладони. — Потому что ты ему позволяешь видеть намного больше. Если ты хочешь видеть больше — смотри сколько угодно, я не против. Я бы сам хотел тебя попросить смотреть так много, как только получится. Не знаю, как, вот и всё. Ойкава ничего не говорит в ответ. — Тоору-кун, — говорит Суга, по-прежнему глядя куда-то вперёд, где около линии горизонта гремят раскаты грома. У Ойкавы примерно такими же протяжными, гулкими и редкими раскатами гремит в грудной клетке. Гроза уже почти добралась сюда. — Если я тебя сейчас поцелую… И у Суги, очевидно, есть продолжение к этой фразе, он его даже пытается начать говорить, но Ойкава его обрывает сразу же, потому что: — Да, да, да, да, прямо сейчас, да. Да. Ойкава тоже не успевает договорить — у него не выходит произнести это “да” тысячу раз, как он бы теоретически хотел. Когда-то в конце начальной школы и на заре средней, то есть где-то в пересменок между ними, на летних каникулах, во время похожей на нынешнюю жары, Ойкава Тоору оказался на волейбольной площадке впервые. Он ещё не был ни капитаном, ни связующим, ни каким бы то ни было игроком с официальным наименованием. Он вообще ещё не был игроком в волейбол. Ойкава просто немного посмотрел, как другие играют, лениво покатал в голове мысль о том, что наверное игра прикольная, но как же сейчас жарко. А потом ему предложили попробовать сделать подачу, потому что че просто смотришь, пацан, шуруй сюда. Ойкава со всей дури, ни мгновения не думая, вдарил по мячу и отправил его в аут. Это был его первый волейбольный момент, и ему было абсолютно всё равно, насколько хорошо он подал, по какой траектории улетел мяч и каким там бешеным огнём потом разгорится ладонь. Ойкава просто был счастлив самим событием — он подержал в руках волейбольный мяч, попробовал его сыграть и собирался продолжить. Он тогда ещё жутко ободрал колени, когда пытался принимать какой-то кручёный. Совершенное, невесомое, обволакивающее его всего счастье, которое вообще нисколько не зависело от качества игры. Их первый поцелуй с Сугой ужасно мокрый, и постфактум Ойкава уверен, что очень зря так глубоко полез языком. Но лицо Суги так близко, и он невозможно красивый, и Ойкава придерживает его за талию (когда успел? Оно как-то само выходит), что Ойкава сразу же, как только они переводят дыхание, бормочет: — Если теперь я тебя поцелую. Суга кивает; у него вблизи, вот прям совсем вблизи, видно не только с ума сводящую родинку под левым глазом, а ещё ужасно длинные и пушистые ресницы. Раньше Ойкава почему-то не замечал никогда, но он сразу же сам себя одёргивает — потому что раньше они не целовались и он так близко к Суге не наклонялся. Второй раз получается по-прежнему мокро (так и должно быть? или нет? или бывают разные вариации “мокро” и им обоим только предстоит узнать?) и ещё как-то… перпендикулярно, по определению Ойкавы. Тем летом между начальной и средней школой ему было наплевать с высокой горы, ещё выше, чем холм замка Аоба, на то — как происходит его дебютная подача, и имело значение только то, что — она вообще происходит. Сейчас ему тоже всё равно — как. Важно в принципе быть тем самым Ойкавой Тоору, который целует Сугавару Коуши и которого Сугавара Коуши целует тоже. Жизнь свершается здесь и сейчас, в нынешнем моменте, что-то такое. Удивительное ощущение полноты жизни во всех её проявлениях накрывает через то самое, знакомое и притом неповторимое, обволакивающее счастье от события как такового, без каких бы то ни было оценок. — Ещё раз. Фраза, которую они оба миллион раз слышали оглушающе громкой на площадке, которую они сами орали что есть сил своим сокомандникам, сейчас звучит такой незнакомой и удивительной, когда кто-то говорит её едва слышно только на двоих. Идущая гроза раскатывается громами намного сильнее, чем снова и снова повторяемое “ещё раз”, “давай ещё”. Переставать говорить не хочется — от фразы смешно, и мемно, и тепло. Она такая стандартная во всём волейболе, да и наверное в любом другом спорте ничуть не меньше, и всё равно сейчас обретает для Ойкавы невыносимую интимность только про него и про Сугу. И всякий новый "ещё раз" Ойкаве кажется лучше предыдущих не потому что правда лучше (да черт знает, как определить "правда лучше", объективности не существует), а потому что случился только что. Хорошо, что они оба спортсмены и оба знают, как везде важна практика, практика и ещё больше практики. Куча неустанных тренировок, вот это всё, и здесь точно то же самое работает — научатся, поймут, осознают, и будет просто хорошо и счастливо, ничего больше. Без перпендикулярности. Ойкава готов тренироваться, пока у них обоих губы не распухнут окончательно и не кончится воздух в лёгких. Потом вдохнуть заново и продолжать. — Я тебя ещё раз поцелую. — Да. — И на прощание потом тоже. — Да. — И когда на отборочных встретимся, поцелую. — Да. — А потом обыграю. — Нет! Ойкава широко раскрывает полуприкрытые до того глаза, таращится на Сугу в немом изумлении внезапной подставой. Вообще, конечно, мог бы сразу догадаться, что лучше всегда ожидать подвоха и быть начеку — сам выход на тот первый матч чем не подтверждение, что никогда не можешь знать, куда тебя занесет. Думал ли Ойкава, что номер 2, вице-капитан команды Карасуно Сугавара Коуши, будет в итоге с ним торчать в холодной сторожевой башенке замка Аоба и целоваться взахлёб. Суга его кусает за ухо — это такой способ примирения, что ли, у него, чёрт подери. Мочка горит, внутри груди, где ранее стучало в такт с громом, горит ничуть не хуже. Ойкаву простреливает осознанием того, сколько ещё предстоит узнать и сколько будет чудесных, поразительных, кружащих голову открытий. Вроде того, что Суга любит кусаться во всех переносных и прямых смыслах. Сколько он ещё узнает про Сугу, про себя, про самое неизведанное и загадочное — про них вместе. Быть Ойкавой Тоору, быть Сугаварой Коуши, быть вместе. — Но я правда надеюсь, что мы с тобой друг против друга ещё постоим, — неожиданно для самого себя серьёзно отвечает Ойкава. Будущее такое неясное, и Ойкаве про очень многое мечтается. Обойти Ушиджиму, сыграть против Суги, пройти на национальные. Не закрывать для себя страничку волейбола после окончания школы. Смотреть на то, как Суга счастливый рядом с ним. Иногда мечты сбываются, иногда нет. Иногда он не может на них повлиять. Иногда сбудется ли мечта, зависит целиком и полностью от Ойкавы. Ойкава наклоняется и наконец-то трогает губами заветную родинку под левым глазом. На префектуру Мияги стеной обрушивается ливень.