The chaos is you. Paradise

      Serenity — KLXIU

       — Слушай, а тебе идет, выглядишь свежее и моложе, — произнесла Сецуна, отошла на шаг и оценивающе обводила его новый образ. Выпятила кончик языка и прищурилась, деланно покрутила головой, схватилась за обляпанную краской спинку стула. — Что скажешь? Сецуна повернула его к зеркальцу, стоящему на кухонном столе: оно было наклонено, по краю тянулась темная трещинка, а красный пластиковой ободок затерся. Из-за неудачного кривого ракурса Изуку увидел свой нос, бледно-красноватый цвет лица, на котором практически черными пятнами выделялись веснушки, сероватые мешки и потускневший цвет глаз. Солнечный блик отскакивал на отражение зеркала, осветляя глаза: теперь они казались какими-то светло-зелеными с примесью голубизны, с коричневым ободком. Казались такими… мутными.        Изуку наклонил голову вперед, чтобы увидеть такое, что заприметила своим зорким взором Сецуна и еле слышимо охнул, когда увидел вместо каштанового цвета волос ярко-зеленый оттенок.        — Ты покрасила мне волосы? — тихо спросил Изуку, рефлекторно прижимая плечи к шее и отодвигаясь от зеркала. Он не смотрел на Сецуну, но чувствовал, что за спиной она не скрывала широкую улыбку. — И почему… зеленый?        — Я загляделась на твои глаза и подумала, что зеленый тебе отлично подходит, — голос девушки проплыл за спиной, ближе, огибая спину и приближаясь к правому уху. Она положила руку ему на плечо, Изуку вздрогнул: он не мог привыкнуть к чрезмерно тактильной Сецуны и чувствовал сильный дискомфорт при каждом таком движении. Ее голос звучал около лица, Изуку пригвоздился к месту и не шевелился, словно на него навалился многотонный груз.        Она произнесла шепотом, таким сладким и добродушным голосом, а от него у Изуку пробежали мурашки по спине:        — Зато я тебя найду сразу, как только ты решишь снова убежать.        Изуку до сих пор не по себе от ситуации, которая произошла с ним в Лос-Анджелесе, но вспомнить мог только мимолетные отрывки, которые не дали ему и просвета озарения: в памяти прослеживалось только серая крыша, открытое окно, лестничный пролет и широкая улица. Изуку опустил голову, чувствуя, как вина перед Сецуной снова поднимается в горле.        Он покосился в сторону своей комнаты: тот пакет, который Изуку непонятно откуда достал, все еще лежал у него под кроватью, под деревянной половой доской, но вспомнить откуда она…        — Изуку, правда, не делай так больше, я сильно за тебя переживаю.        Мидория кивнул, а потом еще раз, подтверждая слова Сецуны — он больше не будет так делать: убегать неведомо куда, теряться в стеклянно-бетонных джунглях, очутиться на широкой автомагистрали в утренней заре и пытаться понять, где находится. Пытаться найти попутный автомобиль до Спринг-сити, пряча запакованную в синюю изоленту пакет с дурью, непринужденно поддерживать с подвернувшимся водителем диалог и слушать причитания ярого демократа, который пытался выяснить, к какой партии парень себя причисляет, простодушно улыбаться, чтобы его посчитали нормальным и довезли до города, хотя бы до его начала.        Пытаться вспомнить, что произошло до ссоры, вспомнить, что было причиной ссоры, и вспомнить, где он был ночью и почему чувствует на толстовке запах сигарет, хотя он не курил уже давно под надзором Сецуны.        Чувствовал, что память играет с ним злую шутку.        — Как тебе новый цвет волос?        — Довольно… подростково, — произнес Изуку, прикасаясь к мягким завиткам волос. Поднес пальцы к лицу и заметил остатки краски. Сецуна махнула рукой и отошла от него, бросая из-за спины:        — Скоро насыщенный цвет сойдет, но рекомендую пока не надевать белые или светлые майки и толстовки. Лучше надень черную безрукавку, сегодня обещают теплую погоду.        Изуку притягивал этот потертый красный ободок на зеркале. Он взял зеркало в руку, снова взглянул на свое лицо, бледное, но чистое, со здоровым слабым румянцем, и поднял зеркало выше, в сторону, чтобы взглянуть на свои обновленные волосы. Открытое наполовину окно на кухне отбрасывало свет прямо на него, Изуку смотрел на яркий оттенок волос, там, где пробежал солнечный луч, и подставлял зеркало под разные ракурсы, оценивал, глядел, играл с солнечным зайчиком, который прыгал по щекам справа-налево, залезал на кончик носа и прилетал на глаза, что приходилось их закрывать и вновь играть, словно ребенок, который найдет игрушку во всем, что попадется под руки.        Изуку бросил взгляд на свою поднятую руку: в сгибе локтя маячила темная точка, скопище его потерянных воспоминаний и отрезвляющих капельниц. Изуку не стал смотреть на то, что выше, на предплечье. Солнечный зайчик убежал и скрылся в недрах зеркала, парень положил его стеклом вниз.        Только сейчас до него дошла произнесенная фраза Сецуны. Он обернулся и непонимающе воззрился на нее, настороженно спрашивая:        — В каком смысле… надеть? — промелькнувшая мысль его испугала. Сецуна, одетая в фартук и безразмерную футболку с голыми ногами, стояла в метре от него и разбивала яйца в сковородку, делая завтрак.        — Я подумала, что нам стоит выбраться с тобой из дома ненадолго, что скажешь? — ответила она в спокойном тоне, слегка наклоняя голову в сторону: открыла упаковку с беконом и положила к жарящимся яйцам. Она бросила на него легкий, простодушный взгляд янтаря и полуулыбнулась, замечая его замешательство. — Сегодня в университете футбольный матч, Мина выбила нам шикарные места, подальше от общего гула на задних рядах, где тебе в лицо точно не прилетит мяч.        Сецуна усмехнулась, продолжая готовить завтрак, открыла верхний шкафчик и достала специи. Изуку смотрел на незатейливые движения девушки и внутренне холодел, осознавая, что придется выходить наружу и видеться с людьми, одногруппниками и знакомыми. Знает, что после осуждения и брезгливых взглядов пойдут оскорбления и чего похуже. Он уже мог это увидеть от той же самой Мины, которую ежечасно расхваливала Сецуна за ужином — она сразу хотела сдать его в психлечебницу и вызвать полицию, на что Сецуна в грубой манере, защищая, вынудила ее этого не делать.        Может, все пошло бы по-другому, если бы…        — Почему не пойдешь со своим парнем? — спросил Изуку очевидную вещь, а Сецуна на него посмотрела так открыто, словно он только что сморозил чушь.        — Нейт не любит шумные места, и я, честно сказать, тоже. Ненавижу футболистов, — она достаточно резко кинула в раковину вилку, взяла тарелки и начала раскладывать завтрак.        — Зачем тогда собираешься идти? — Изуку, возможно, не понимал самые очевидные вещи, терялся в прострации и многое не помнил о себе, но зачем идти туда, где тебе тошно, туда, где тебе ненавистно? Вслух он, конечно же, этого не озвучил.        Сецуна сняла розовый фартук с кошачьей мордой, кинула его на свободный стул и поставила около Изуку завтрак, состоящий из глазуньи и бекона. Протянула ему вилку и улыбнулась, открывая вид на ямочку на правой щеке:        — Хочу сходить с тобой.        Изуку посмотрел на нее и нахмурился, не понимая ее решения.        — Почему? — искренне интересовался он. Сецуна посмотрела на него как-то странно, этот взгляд он не мог понять: слабый прищур, поднятый уголок губ и пронизывающий взгляд янтаря, отливающего золотом — словно этот взгляд просвечивал насквозь, с ног до головы, вынуждая морщиться, ерзать на стуле, покрывшийся острыми иглами, и краснеть непонятно отчего. Изуку жалел, что задал этот вопрос.        — Не ищи в моем решении смысла, — хмыкнула Сецуна, прикрыла глаза и устроила голову на согнутой руке. Фраза вылетела так обыденно, словно девушка давно научилась распознавать мысли Изуку и это вошло у нее в привычку. — Я просто хочу проветриться с тобой. Хочу… доказать тебе, что общение с социумом — это важно.        Изуку уставился в свою порцию и взял в руку вилку, она показалась ему слишком тяжелой. Насаживая на вилку кусочек бекона, он не без грусти в голосе ответил:        — Не думаю, что тебе стоит показываться с наркоманом, — он захрустел беконом и потупил взгляд в сторону, вниз, на потрепанный паркет. Сецуна вскинула голову и выпрямилась на стуле, он чувствовал устремленный на него внимательный взгляд, который искрился… волнением?        — Считаешь, меня волнует мнение остальных? — спросила Сецуна, не притрагиваясь к еде. Следила за его движениями, впитывала, погружала в себя и вынуждала говорить, когда у Изуку ком вставал в горле от непрошенного разговора.        — Все равно, не стоит этого делать, — тише заговорил парень, теряя аппетит. Отложил вилку и убрал руки из-за стола, опуская их на коленки. Сжал ткань черных шорт, потому что чувствовал злостную тревогу, тормошил старую рану, когда наивно полагал, что забыл.        Забыл, что он вообще творил.        — У тебя есть друзья, с которыми ты можешь отлично провести время, — продолжил Изуку, хотя никто его не тянул за язык. Появилась горькая обида, желание высказаться перед Сецуной, которая молча выслушивала его речь и не пыталась переубедить. Он считал в тот момент, что, выплеснув наружу негативные эмоции, станет легче. Нет, не стало легче, совсем наоборот: погружался в обиду на себя в головой. Продолжал, вперившись в свои сухие раскрытые ладони. — Они ясно дали понять, что думают о твоем решении выходить меня и вылечить. Честно говоря, до сих пор не понимаю, почему ты это сделала…        Изуку поднял глаза: Сецуна молчала. Приоткрыв рот и приподняв брови, молчала и слушала.        — Зачем тебе все это?        Сецуна никогда не была однозначной, ее нельзя было понять. Изуку животным инстинктом, который был дан ему с рождения, мог определять настроение и характер человека за небольшое время, проведенное с ним: любопытство изучать людей всегда преобладало над реальной возможностью общаться. Изуку с первой встречи изучил приятелей Сецуны: Ашидо Мина, своевольная, экстравагантная, прямолинейная, но желающая быть чаще с Сецуной, ведь в ее глазах искрил потаенный страх к чему-то и непреодолимая тяга стать значимой. Эгоистичный, высокомерный и любвеобильный Монома Нейто, который боится показать свои слабые качества. Холодный, равнодушный и грубый Хитоши Шинсо, который стремится заполучить внимание Сецуны, ревнуя ко всему, что движется. Застенчивая, веселая и скромная Урарака Очако, что готова поддержать Сецуну в любой момент и жаждет получить ее признание не только как подруга.        Сецуна остается закрытой, запечатанный фолиант на множество тяжелейших замков, которые никогда не видели ключа. Улыбаясь, приободряя, злясь и торжествуя, она не показывала то, о чем думала. Сецуна была словно… не от мира сего. Но она была тем светом, к которому прибивались мотыльки и сжигали свои крылышки.        Она улыбнулась, по-своему. Маняще и отстраненно.        — Я родилась в Лос-Анджелесе, и с самого детства отец приучал меня играть на спортивной площадке в квартале от дома, — ее взгляд скользнул к окну с сочным рассветом. Изуку почувствовал нечто личное, сквозящее нетерпение открыть хотя бы край той бесконечной обертки ее жизни. — Саут-гейт тогда был чистым и безопасным. Я жила на Миссури-авеню. Мы играли семьями, набирали любительские команды из детей и всех неравнодушных, — она улыбнулась. Так улыбаются, когда вспоминают нечто теплое и далекое. — Отец намеревался отдать меня в спортивную команду в школе. Не скажу, что я настолько хороший игрок. Меня всегда… привлекало в спорте нечто иное.        Странное ощущение пришло в голову: Изуку поднял глаза и встретился с золотыми, которые буквально горели под утренним солнцем. Сецуна не любила шторы.        — Я скорее предпочитала… наблюдать за тем, как играют, — ответила Токаге, умело подцепляя за то сокрытое ощущение солидарности. Изуку начал внимательнее вслушиваться в ее слова и не сводить взгляд. — И постоянно получала травмы от невнимательности и витания в облаках. То, как люди искренне воодушевлены чем-то, что кажется для них уникальным, важным… Может, когда-нибудь люди научатся ловить такие эмоции на фотографиях.        Слабая улыбка мелькнула на лице зеленоволосого: Сецуна словно ждала его, этого откровения из скромных и тихих губ:        — Я… люблю фотографировать.        — Значит, я знаю, что подарить тебе на сотый день твоей реабилитации, — хохотнула девушка, игриво ущипнув его за руку. Изуку вздрогнул от неожиданности и отвел глаза в сторону, путаясь в эмоциях за покрасневшими щеками. — Есть успехи? Покажи!        Улыбка померкла на оживленном лице. Изуку вновь спрятался в свою раковину.        — Я планировал… заработать на фотоаппарат этим летом, — нехотя проговорил он, окутывая руками за плечи и создавая перед собой барьер. — Нашел подработку в городе, но…        Он не стал произносить вслух, какая острая причина заставила его отказаться от некогда гениальной идеи воплотить свою мечту в жизнь и по какой причине вообще оказался в квартире девушки. Сецуна его понимала, вглядывалась в эти покрытые и искрящие на солнце веснушки с чувством беспокойства и чего-то сложного. — Знаешь, у нас в университете есть кружок по фотомастерству. Они выпускают газеты о сплетнях, историях и новостях в городе. Я могу попросить свою подругу, Очако, и тебя возьмут в круги любителей запечатлеть красоту в моменте. Что думаешь?        Поначалу идея Сецуны зародило в груди Изуку теплое окрыление, воздушную легкость и осознание, что он может реализовать себя как… но окрыление было мимолетным, слишком быстрым, как в принципе и его злобное увлечение — оставляет после себя лишь пепел секундной легкости и чувства спокойствия.        Он мотнул головой робко, потом еще раз, и третий, уже уверенней. И сжал пальцами ткань футболки в надежде, что тронутое чувство спокойствия не оставит его наедине с собой, в заброшенном здании посреди холодных бетонных плит и густого заплесневелого запаха.        — Нет… не стоит, — он обнадеживающе хмыкнул и дернул плечами. — Я все только испорчу.        — Или попытаешься достичь своей цели, начиная с малого? — подводила его Сецуна, наклонив голову в сторону. — Поверь, тебе станет лучше.        — Правда, мне не нужно, — отнекивался Изуку. По горлу подступало неприятное вязкое чувство. Он надеялся, что упрямство Токаге закончится на его втором отказе.        — Хотя бы попробуй! Один шаг к своей мечте, и я успею подарить тебе фотоаппарат, когда накоплю на него. Отличное предложение, не находишь?        — Сец, перестань, — по его пальцам прошлась нервная дрожь, оседающая на мышцах.        — Изуку, почему ты считаешь, что тебе станет хуже и ты все испортишь? Ты же такой…        — Я наркоман! — не выдержал Изуку, выплеснув истерично. Токаге замолчала на полуслове, с вытянутым ртом в попытке извлечь из себя очередное победное и поддерживающее настроение. Пальцы начали дрожать сильнее: Мидория убрал руки с плеч и вцепился к дергающиеся в нервном тике колени, чувствуя горечь на языке. Секундное нетерпение теперь вылилось в вину. Он рвано выдохнул, стараясь не смотреть на лицо напротив: — Перестань, Сец. Зачем тебе все это? — спросил он второй раз, не получив ответ в первый. — Тебе весело, когда ты стараешься мне помочь, ты получаешь от этого удовольствие?        Он не дал ей вставить слово, и не хотел слышать их — знал, что бы она ни сказала, он продолжит оставаться на месте, доверять ей и искренне надеяться, что понимает. Что разделяет с ней нечто общее.        Все, что он сейчас хотел — убежать как можно быстрее. Спрятаться обратно в злополучную дыру и теперь не возвращаться в принципе. Уберечь себя от пагубно-зависимого влияния Сецуны Токаге, той, что заставляет вслушиваться и доверять одним лишь своим взглядом из-под полуприкрытых ресниц и насмешливой улыбки под грудой непреодолимых чувств.        Изуку вскочил на ноги, чуть не роняя под собой стул и не глядя вперед устремился к выходу с одной единственной целью выскочить наружу и потеряться на улице. Но крепкие пальцы, обхватившие его запястье, удержали на месте, так стремительно и неожиданно, что выбило воздух из легких.        Ее непослушные волосы закрыли видимость. Она прижалась к его груди, уткнулась лицом в шею, обдавая тяжелым, сбивчивым дыханием кожу, тут же покрывшуюся мурашками. Он расслышал сдавленный всхлип и теплую руку, сживающую майку на его спине, и не мог тронуться с места. Все эмоции разом исчезли: его разочарование самим собой, негодование, неловкость утреннего завтрака под лейтмотивы легких разговоров, разрывающих душу, внезапное оцепенение от чрезмерного человека, внимание которого вдруг стало для него всем. Незнакомец, вдруг увидевший в нем не просто слабого наркомана и социопата, стал для него искренним и надежным собеседником для открытия сокровенных тайн и еще не озвученных мечт.        — Не уходи, прошу, — просипела Сецуна, не сдерживая громкий всхлип. Изуку стоял, отрезанный от внешнего мира, слушающий лишь одно прерывистое дыхание и тонкий женский голос на своем плече. — Я не могу… потерять тебя, понимаешь? Да, я делаю ошибки и иногда кажусь очень назойливой, но я вовсе не хотела ранить тебя.        Каменное изваяние по имени Мидория Изуку разучился в способности дышать. Он боялся сделать движение, отпугнуть такую искреннюю, открытую в чувствах девушку, что не знал, какие предпринимать действия.        Он не знал, что настолько стал ей дорог. И эта мысль, мимолетным мотыльком проскочив в мозгу, отрезвила его. Глаза начало щипать.        — Прости, я… не хотел, — ответил Изуку, совсем робко, неуверенно опуская свободную руку на ее голову, чувствуя, как Сецуне это было необходимо. Казалось, в тишине утренней монотонности они перебрасывались мыслями и понимали друг друга без слов. Сецуна отпустила его запястье, руки поднялись выше и обхватили в кольцо его шею, открывая вид на покрасневшие глаза и шмыгающий нос. И блестящие глаза, притягательные янтари, которых невольно слушаешься. — Ты пойдешь со мной на матч? Ради меня? — спросила она надрывно, с надеждой. Подняла брови вверх, ожидая от него согласия.        Мидория кивнул, сам того не осознавая. Не понимая, хочет ли он сам попасть в гущу громкой толпы спустя такое долгое время из-за золотого проблеска, вцепившегося отчаяния и скромной просьбы.        Сецуна натянула на губы довольно знакомую ухмылку, и прежний блеск исчез за совсем неожиданным вопросом в гулкой тишине комнаты:        — Ты мне доверяешь, Изуку?        — Я… — замялся Изуку, не зная, что сказать.        — Скажи мне.        Изуку ответил не думая.        — Да. Верю.        Сецуна улыбнулась, наконец-то по искренне, пугающе реально. И закрыла глаза.        — Я хочу, чтобы ты больше такого не делал.        И добавила спустя минуту напряженной тишины:        — Тебе идет зеленый цвет. Прошу, не своди его.              

***

             Белая японская машина припарковалась около главных ворот из красного кирпича.              — Ну и дыра.              Кеми не стала заглушать двигатель. Она не собиралась оставаться в этом маленьком и страшном по архитектуре и инфраструктуре городе и посмотрела на притихшего парня, сосредоточенным взглядом рассматривающего главное крыло университета.              — И не надо занудничать, что я была за рулем, — раньше озвученной фразы сообщила Кеми, постукивая пальцами по пушистой обивке руля. И не могла не посмотреть обеспокоенно на пассажира, который на удивление долго, зная его спесивый характер, молчал и выглядел слишком уставшим. И решила спросить, приоткрыть беспокойство в голосе: — Кей, ты как?              Катсуки моргнул, избавляясь от прежней задумчивости, и нацепил на лицо привычную хмурую маску. Обернулся на задние сиденья и достал спортивную сумку, решив выдать грубую фразу, к которой Кеми уже привыкла:              — Едешь медленно, как умирающий дед.              Кеми беспокойно покосилась на его сияющие синяки на руках, темно-коричневые ссадины на теле, которое выглядывало из-под черной футболки. И ничего не ответила на его реплику. Лишь крикнула через открытое боковое окно, когда Катсуки громко хлопнул дверью, закинул сумку на плечо и ушел к воротам:              — Постарайся никому не набить лица хотя бы сегодня!              Катсуки не ответил и не обернулся, фраза Кеми так и осталась висеть в воздухе. Она тяжело выдохнула и закрыла стекло, наблюдая за его уходящей спиной, и думала о прошедшей гонке по трассе Артижа. После его неудачного вылета с трассы он стал разговаривать намного реже, а его фразы становились грубее. Он до сих пор ходил с огромными синяками по всему телу, как очередной участник бойцовского клуба, и Кеми это стало напрягать. Его машина разнеслась по трассе так, что пришлось практически собирать останки, чтобы привести ее в более-менее разумный и прежний вид, и это стоило ей немалых денег. К тому же, тот день она вспоминает с холодом по всему телу и чувствует несвойственную ей вину. Отчасти, она причастна к несчастному случаю на трассе, ведь не прекратила гонки, прекрасно зная, по какому пути они проследуют.              Может, Кей давно все понял и молчаливо ненавидел ее за это? Кеми решила выдохнуть противные мысли через сигареты. Вышла из машины и, вытащив из кармана куртки пачку, так и застыла с прижатой к губам сигарете.              В самом конце парковки стоял черный байк. Кеми слишком хорошо знала, чей это байк. Выкинув сигарету на землю, она окинула местность, рука машинально устроилась за спиной, где лежал пистолет на случай непредвиденной ситуации. Какого черта Даби заявился в это захолустье, именно в этот день?              Кеми отчетливо понимала, почему. Она решила, что задержится в Спринг-сити еще на некоторое время: черта с два она оставит Даби наедине с Кеем. И направилась к футбольному полю.              Мирио встал посередине раздевалки и громко захлопал в ладоши, обращая на себя внимание.              — Ребята, — начал он и улыбнулся, медленно обводя каждого сокомандника долгим и внимательным взглядом. Киришима, натирающий свой шлем, остановился и с некоторым благоговением слушал речь капитана. — Сегодня важный матч не только для нашего университета. Сегодня мы играем с самими львами Либерти из большого города Лос-Анджелес, тренировка которых стократно превышает нашу. — Он на момент замолчал, наблюдая за пробежавшей реакцией парней. Минета и Серо нервно переглянулись, Оджиро опустил голову, почти смиренно кивая на озвученный факт, и только Киришима горел уверенностью, и Мирио это увидел. Увидел блеск в его алых глазах и улыбнулся шире. Заговорил громче, поддерживая моральный дух, и вскинул кулак в воздух. — Но это не значит, что мы слабаки. С вашей выдержкой, с вашим огнем и желанием показать, из чего, черт возьми, сделаны настоящие Волки Юуэй, нам не страшны и сами чемпионы Вашингтона!              — У Мирио входит в привычку ругаться, — фыркнув, с гордостью за капитана сказал Минета стоящему рядом Тецутецу. Тот энергично закивал:              — Его ругань звучит даже слишком воодушевленно.              — Покажите мастер-класс на поле, — продолжил Мирио, восклицая на всю раздевалку. Услышав долгожданное «Да!», Мирио указал пальцем в окно, в сторону пока еще пустующего футбольного поля. — Во время матча все будут кричать наши имена, потому что знают, что мы не можем не выйти победителями в этой схватке. Я ведь прав, ребята?              — Да! — громче вторила команда, голос Киришимы четче прорезался через весь крик, и он привстал с места, чтобы Мирио увидел его лучше. И он увидел.              — Минета, твои профессиональные броски с половины поля должны сбивать противников с ног!              — Тецутецу, чем напористее ты нападаешь на квотербека и ресивера, тем меньше у них шанса протащить мяч на нашу сторону.              — Львы не выйдут с поля без синяков! — хохотнул Тецутецу, крепко хлопая Минету по плечу. Киришима не сдержал смешок от заявления друга, и по раздевалке пробежался низкий баритон мужских голосов.              Мирио кивнул и указал на Серо:              — Серо, будь таким быстрым раннинбеком, чтобы зрители не успевали за твоим бегом!              — Я буду быстрее флэша! — воскликнул Серо, поднимая оба больших пальца. Он широко улыбнулся, показывая зияющую дыру вместо одного зуба, который он потерял в прошлой игре.              — Оджиро, твоя поддержка на поле слишком важна для нас. Не позволь вылететь ни одному нашему игроку за пределы поля.              — Положись на меня.              Мирио дождался, когда командный дух парней немного остудится, и посмотрел на Киришиму. Тот ждал, когда настанет его черед.              Черед поддержки капитана.              — Кири, — мягко произнес Мирио, дружески и уверенно, что у Эйджиро пробежали мурашки по телу. Он напряг тело и попытался нацепить на лицо сосредоточенный вид, но был слишком взволнован, что же про него скажет Мирио. Тот подошел с середины раздевалки и оказался лицом к лицу. Положил руки ему на плечи и сжал их, передавая прикосновением чистую решительность.              — От тебя зависит эта игра, — произнес Мирио, вглядываясь в алую роговицу глаз, слегка подрагивающую от волнения. — Покажи мастер-класс на поле. И превзойди меня.              Киришима встал в ступор от произнесенной речи и не знал, что ответить. Лишь коротко кивнул, сглатывая возникший ком в горле. Мирио не нужен был ответ: он похлопал его по груди в футбольной форме и на этот раз обратился ко всем, сверкая своей привычной лучезарной улыбкой:              — Сегодня наша игра покажет, как сильны Волки в Юуэй. Мне будет очень горько уходить от вас…              — Ой да ну тебя, — отмахнулся Тецутецу. — Не в могилу тебя провожаем.              По раздевалке снова раздался хохот, и затем громкие хлопки. Они аплодировали своему непревзойденному капитану, который с легким смущением поклонился и поднял руки вверх.              — Ну все, ребят, достаточно, — ответил Мирио, не переставая улыбаться, когда парни начали скандировать его фамилию на всю раздевалку. — Спасибо всем за такую громкую поддержку! Не забывайте, что скоро у нас начнется игра, — Мирио повернулся и посмотрел на Киришиму, заговорив тише: — Кири, можно тебя на пару слов?              — Передаешь знания своему приемнику, капитан? — усмехнулся Минета, проследив за их уходом в сторону. Мирио кивнул ему, обхватывая Киришиму за плечи:              — Можно и так сказать. Не порть момент, Минета, и повеселись перед матчем.              — Для веселья мне нужна девчушка из группы поддержки. Желательно только с пушистыми бантами в руках.              И по раздевалке вновь прошел гомон веселых голосов. Мирио отвел Киришиму в отдаленный ряд раздевалки, чтобы серьезно поговорить.              — Кири, — Тогата положил руки на плечи Эйджиро и взглянул в его глаза, заставляя заострить внимание только на нем и на его голосе. Киришима сглотнул, чувствуя тяжелые руки, уверенно держащие его плечи. — Это мой последний год. А также последняя игра, которая наступит сегодня. Я знаю, что ты способен на масштабные, грандиозные вещи, которые ты в силах реализовать. И капитан команды — это только начало.              Киришима почувствовал, как покраснели его щеки и вспотели руки, держащие футбольный шлем.              — Когда меня не будет в составе команды, я знаю, что ты сможешь повести за собой остальных, — продолжил Мирио, наклоняясь ближе, проговаривая последние слова твердым голосом. Его глаза заблестели. — Я верю, что ты не подведешь. Ведь так, Кири?              — Положись на меня, — тихо проговорил Киришима, кивнув. Он чувствовал невероятный прилив уважения к Мирио, который смог увидеть в нем своего преемника и лидера, и не желал падать в грязь лицом перед своим другом и наставником. — Я сделаю все, что потребуется.              — Молодец, — улыбнувшись, Тогата похлопал Эйджиро по плечу. Два четко различимых и тяжелых хлопка. Его лицо показалось задумчивым, но Киришима в порыве радости и благоговения не обратил на это внимания: — Знаешь, Кири, хочу дать тебе жизненный совет. Как друг.              Мирио слишком внимательно посмотрел на него. На опущенное лицо легла тяжелая тень от шкафчиков.              — Не дай людям разочароваться в тебе.              Напоследок хлопнув Киришиму по плечу, Мирио с широкой улыбкой ушел от него и воскликнул на всю раздевалку:              — По окончании матча приглашаю всех на свою прощальную вечеринку!              Казалось, крики спортсменов были слышны в самом конце города.              

***

             — Ты сегодня прекрасно выглядишь, — с игривой улыбкой произнес Нейто, прислонившись к шкафчику и наклоняя голову к Мине, делая обстановку между ними в некоторой степени интимной.              — Хотел сказать: всегда прекрасно выгляжу? — выгнула бровь Мина, не обращая внимания на пристальный взгляд Нейто на себе, быстрыми движениями пальцев печатая сообщения на телефоне.              Мина стояла, прислонившись спиной к своему шкафчику, одетая в форму чирлидерши, которая Нейто до безобразия нравилась: бордовая юбка с белой окантовкой, прикрывающая бедра на полдюйма, и такого же цвета топ на широких лямках.              — Тебе идет новый блеск для губ, — Нейто шире улыбнулся и наклонился, рассматривая, как переливается блеск на розоватых пухлых губах. Эти губы, слегка сжавшись, растянулись в ухмылке, показывая край верхних зубов:              — С каких пор ты начал рассматривать мои блески для губ, Монома? — Мина не отрывалась от переписки, и Мономе не нужно было даже включать свою дедукцию, чтобы понять, что девушка переписывается с очередным парнем, который зовет ее на свидание со сладким окончанием после.              Нейто не придал значения ее грубости, находя в этом что-то вроде игривости:              — От твоей красоты нельзя отвести взгляд.              — Слышала бы тебя Сецуна, выдрала бы тебе все волосы, — хмыкнула Мина, мотнув высоким хвостом розовых волос. — Оправдываешь звание альфонса: встречаешься с одной, а свои причиндалы подкатываешь к ее подруге.              — А я смотрю, она и не против, — промурлыкал Монома, втягивая носом аромат духов розоволосой и прикрывая глаза. — Неужто я настолько желанен тебе?              — На все минус сто процентов, — ответила Мина, которая решилась поиздеваться над блондином посреди шумного общего коридора, где сновали студенты и громко разговаривали между собой в ожидании начала матча. Но не отошла, оставаясь на месте, прижатая со спины шкафчиком, справа — Мономой, который играл с ней в романтика. Ей нравилось такое: пофлиртовать с парнем до такого момента, что его стояк чуть ли не выпрыгивал из штанов, и резко прерывать флирт, оставляя его в замешательстве с горящими глазами, пожирающими ее удаляющуюся фигуру. Ее это льстило, если говорить по правде.              Мина, жуя жвачку вкуса бабл гам, отвлеклась от переписки, выдула пузырь перед наклоненным лицом Мономы и взорвала его, замечая на лице парня слабое замешательство. И расплылась в улыбке.              — Сколько девушек уже легли под твой дешевый флирт? — спросила Мина.              — Не могу никак уломать одну особу, — ответил Монома, завороженно наблюдая, как розоволосая выпрямляет спину и поворачивается к своему шкафчику.              — Слава богу, у Сецуны есть чувство вкуса, — Мина открыла дверцу и посмотрела в зеркало, прихорашиваясь. Подтянула резинку на волосах, подкрашивая новым блеском губы. — Хотя, смотря на тебя, я убеждаюсь, что в случае с тобой она его потеряла.              — Хочешь проверить? — Монома отошел от своего места и пригладил черный пиджак свободного покроя. Подошел к Мине из-за спины, устаивая голову на ее плече.              — Не дай бог, — резко ответила девушка, отталкивая Моному от себя локтем по груди. Тот, согнувшись, потирал ушибленное место.              — Ты не представляешь, от чего отказываешься, — пытался ее убедить Монома, критично осматривая ушибленное место на пиджаке: от локтя Мины осталась небольшая складка.              — Еще как представляю, — глубоко вздохнула Мина, которой уже надоела болтовня блондина. Она повернулась к нему, угрожающе мотая расческой, испуская из черных глаз столько брезгливости, на сколько могла ее благоразумная особа в самом неблагоразумном смысле.              — Ни за что в своей жизни я не стану питать чувства к тому, кто флиртует направо и налево, изображает из себя высокоразвитую личность с неповторимыми качествами зазнайки и нудилы, которому в кайф, когда его оскорбляют и отшивают самым грубым образом, — Мина облила его взглядом сверху-вниз, при этом обводя расческой фантомный облик. Монома вскинул брови на категоричное заявление, но ехидная улыбка не переставала показываться на его чрезмерно нахохлившимся лице, что только подливало масло в огонь.              — Обожаю, когда ты злишься.              — Еще одно слово, Монома, и Сецуна станет гражданской вдовой, мазохист проклятый.              — Еще, Мина, твои слова вызывают у меня экстаз.              — Какая мерзость.              — Спасибо за комплимент.              — Вот скажи, зачем ты продолжаешь со мной флиртовать, когда изначально знаешь, что я пошлю тебя ко всем чертям?              — Рано или поздно, ты поддашься моим чарам.              — Это исключено, — фыркнула Мина, продолжая расчесывать волосы. — Я все еще помню историю — как ее звали, Мэндис? — когда она закричала на весь коридор, что ты евнух.              Монома облокотился о шкафчик около Мины и довольно улыбнулся, приподнимая брови.              — У тебя есть прекрасная возможность проверить это высказывание.              — Альфонс недобитый.              — Для тебя я могу быть кем угодно.              Мина повернула голову в сторону спасительного плота и громко воскликнула, специально, чтобы проходящие мимо студенты точно обратили внимание:              — Сецуна, дорогая, только не говори, что ты позволила себе трахаться с таким, как он!              Мина не повернулась к слегка покрасневшему Мономе, который потерял свой прежний вид уверенного в себе человека. Темная макушка коротких волос показалась перед взором Мины, и девушка продолжала с ней говорить, громко при этом захлопывая шкафчик под испуг Нейто:              — Я все понимаю, твои извращенские фантазии иногда достигают такого максимального апогея, что я бываю смиренной и закрываю глаза на твои выходки. Но до сих пор не могу понять, как ты с ним уживаешься.              — Я еще здесь, — кашлянул в кулак Монома. Мина взмахнула волосами и ударила ими его в лицо.              — Я знаю, — улыбнулась розоволосая, отвечая ему вполоборота, и слегка подмигнула. — Забудь, что я сказала, Нейт, на самом деле ты хороший парень, правда.              Мина в подтверждение своих слов положила руку ему на плечо и погладила. Щеки Мономы слегка покраснели, но он смахнул покраснение своей привычной саркастичной улыбкой.              — Я знал, что передо мной не могут устоять даже такие утонченные и экспрессивные персоны, как ты.              — Убери руку с моей талии, Монома, или я выцарапаю твои глаза. Так, погоди — как ты меня сейчас обозвал?              — Тебе показалось. Знаешь, девушкам со слабым интеллектуальным диапазоном всегда чудятся разные несуразицы.              — Ты меня еще и тупой обозвал, паршивец?              — Только слегка и, прошу заметить, очень мягко и интеллигентно.              — Засунь свою интеллигентность себе в задницу.              — И я тебя люблю.              Монома вскинул голову и обратился к Сецуне, махнув рукой:              — Детка, ты почему пришла? — поинтересовался Монома, отходя от Мины и слыша выдох облегчения. — Ты говорила, что не хочешь идти на матч.              Монома замолчал, только сейчас увидев компанию, с которой под локоть шла его девушка и счастливо улыбалась. Парень по фамилии Мидория с опаской косился по сторонам, сжав шею в плечи, и с надеждой поглядывал на Сецуну, считая, что его приход в университет был всего лишь глупой шуткой. Его зеленые волосы служили маяком, который привлекал к себе много внимания: проходящие мимо студенты удивленно косились на его копну волос и, увидав знакомое и не совсем желательное лицо популярного на весь университет наркомана, морщили лица и быстрее проходили мимо, словно Мидория — это бомба замедленного действия, от которой точно не хочешь получить телесные повреждения. А Сецуна напротив, крепко держала Мидорию за локоть, чуть ли не подпрыгивающим шагом направлялась к стоящим истуканами Мономе и Ашидо, и светилась от счастья: ее цветочная шелковая блузка кружилась в замысловатом танце ее тела, а облегающие светлые джинсы были слегка испачканы в дорожной пыли.              — Я не поняла, она идет с тем самым наркошей? — тупо уставившись на развернувшуюся картину, произнесла Мина. Монома молча кивнул, нацепляя на лицо колкую маску скептика, и сердито скрестил руки на груди:              — Нас с ней ждет серьезный разговор.              Мидория сразу приметил картину недовольства на лицах друзей Сецуны, о чем сразу ей сообщил, наклоняясь к уху:              — Они всегда недовольны, — лишь ответила Сецуна, крепче хватая Изуку за руку. Он скосил взгляд, замечая, как девушка прячет ладонью его сгиб локтя. И пожалел, что она заставила его надеть короткую черную майку.              — Я думаю, мне стоит уйти, — проговорил Изуку, останавливаясь на пол пути к Ашидо и Мономе. Сецуна удивленно вскинула брови, перебегая глазами с него на застывшую компанию, и потянула его руку на себя.              — Изуку, ты снова? Не обращай внимание на этих паршивцев, мы сегодня будем только вдвоем, — пыталась переубедить его Сецуна, но Изуку слишком верил ее искренним, на первый взгляд, словам. Нутро изводилось в противном чувстве быть вовлеченным насильно в общую компанию друзей Токаге, где он будет казаться не то, что белой вороной, — изгоем в чистом виде.              Мидория не хочет этого. Не хочет постоянных разговоров за своей спиной, укоризненных вздохов и маской дружелюбия, под которой прячется отторжение. Он не хочет, чтобы Сецуна продолжала защищать его перед глазами своих же друзей, показывая его приоритет надо всеми, показывая его важность, когда ее друзья желают ее поддержки. Он это видит, он видит в пробегающем скептицизме на лицах Ашидо и Мономы, в их огорченных взглядах, когда она идет с ним под руку и улыбается.              Он не хочет быть вынужденным.              Изуку вытащил руку из ее хватки и сделал шаг назад.              — Я так не думаю, — низким голосом ответил Мидория.              Прежнее мерзкое ощущение прошлось холодком по телу.              — Прости, — сказал Изуку и, чувствуя горькую вину и душащую злость на себя, укрылся за поворотом, не оборачиваясь.              — Изуку! — воскликнула ему в спину Сецуна, но парень лишь ускорил шаг.              Он хотел подумать. Желал узнать, что же произошло той ночью, откуда продолжает ощущать запах сигарет и что в его душе действительно настоящее.              Парень не услышал, как громко прыснул от смеха Монома, наблюдая за развернувшейся картиной.              — Ну до чего же предсказуемо, — широко улыбаясь, Нейто раскинул руки перед Сецуной, которая со сжатыми губами и недовольным взглядом с примесью горечи провожала уже исчезнувшую фигуру Мидории. — Этот наркоман вообще не должен показываться в приличном обществе. И тем более, с нами.              — Сец, зачем ты продолжаешь с ним возиться? — укоризненно заявила Мина, подходя к подруге и хватая ее за плечи. — Ты же видишь, что ему на тебя наплевать, как и на твою помощь! С большой вероятностью он ушел за дворы университета, чтобы попросить дурь у старшекурсников! Ты хоть думаешь о себе?              — Хватит так о нем говорить! Вы не понимаете, в этом все дело, — ответила Сецуна, убирая руки подруги от себя. Мину это разозлило:              — Перестань говорить ерунду! Ты себя слышишь со стороны? Ты не понимаешь, что он тебя использует? Нагло пользуется твоей добротой, жильем и заботой? Не дай бог у него стрельнет в голове, и он решит… не знаю, заколоть тебя, пока ты спишь!              Сецуна помотала головой.              — Изуку так не поступит.              — Откуда ты знаешь? — громче произнесла Мина, отходя от подруги. В такие моменты она совсем ее не понимала. — Ты дура? Он — чертов наркоман!              Мина обернулась на молчаливого Нейто, прося о поддержке в своей привычной манере:              — Монома, ты остолоп? Не стой столбом и скажи что-нибудь!              Нейто подбирал в голове правильные фразы, чтобы убедить Сецуну в том, что она поступает неправильно. Сложив руки в карманы брюк, он подошел к девушкам и, остановившись перед Сецуной, наклонился к ней, тихо проговаривая под нервный взгляд Мины:              — Сец, тебе нечем заняться? Или ты злишься, что мы проводим мало времени друг с другом, и поэтому нашла себе забаву для своего свободного времени? — он прыснул, скрещивая руки на груди. — Малыш, ты же знаешь, как много для меня значит учеба, мне не всегда удается выбить время для встреч. Но если ты мстишь с помощью этого паренька, то мне это не нравится. Давай поговорим в более спокойном месте, — он взял ее за руку, потянув на себя. — Отстань уже от этого фрика.              Токаге грубо спихнула его руку со своей, оставшись на месте. Монома нахмурил брови на ее каприз обиженного подростка, водрузив на лицо маску серьезности.              — В чем дело? Мидория вдруг стал центром вселенной, где нет места здравому смыслу?              — У тебя совсем крыша поехала, — встряла Мина, взмахнув розовым хвостом. Она взяла Нейто за предплечье и бросила подруге, не глядя: — Пойдем, Нейт. Похоже, наша Сецуна решила свести с собой счеты. Ну и пожалуйста! Раз уж этот нарколыга дороже друзей.              Обида Мины вклинилась внутрь блондина, который подчинился властному движению и ушел с ней. Его настороженный и недовольный взгляд сулил очередную ссору, из которой он, само собой, выйдет победителем невзирая на внушительные доводы своей девушки.              Сецуна молча провожала их спины, жалея потраченного времени на ненужные пререкания. Она могла успеть добежать до Изуку, остановить его, но, потерявшийся в гуще толпы с ярким цветом волос, остался воспоминанием коридора, безликий и одинокий.              Девушка направилась в сторону, куда убежал Мидория. Надеясь встретить его в другом крыле или же на улице, под тенью накрененного дерева, где мог скрыться от посторонних глаз.              — Как по мне, плакат слишком яркий.              — Ну не знаю. Он достаточно броский, все на него сразу обратят внимание.              — И здесь ошибка в названии: правильно «Университет Юуэй», а не «Университет Ююй». Нужно переделать.              — Да какое переделать, Чаки! Матч на носу, забей, это только ты увидела!              — А если мистер Незу заметит? Или преподаватели? Нам такое прилетит…              — Боже, Чаки, я готов выслушать тираду от злобных преподов, что маловероятно, чем переделывать эти постеры! Я на них весь день потратил.              — Денни, нам нужно переделать.              — Чаки, пощади мои нервы, прошу. Я не оклемаюсь от такого, а мне сегодня еще предстоит ответственный момент — комментировать матч! Вот если там я допущу ошибку из-за усталости, все мигом забудут про эти плакаты.              — Матч? — удивилась Очако. — Правда?              Каминари отвел глаза, краснея. Улыбка растеклась по его лицу.              — Да, не хотел раньше времени сообщать, — он потер рукой шею. — Меня взяли комментировать матч, я даже Эйджи не рассказывал! Боялся, что отвлечется от тренировок, ты же знаешь — он за других радуется больше, чем за себя.              — Денни, это же здорово! — воскликнула Очако, обнимая. Она небрежно махнула рукой в сторону плаката с изображением футбольного игрока и анонсом игры. — А на плакат забей.              — Погоди-погоди, это говорит мне та самая Очако, которая меня за малейшую ошибку готова испепелить?              — Только давай без сарказма, Денни, — хихикнула Урарака, ущипнув парня за бок. — На сегодня я прощаю это мелкое недоразумение, а тебе советую рассказать Кири об этой новости перед матчем. Иначе он с ума сойдет, когда услышит твои комментарии, и точно пропустит все мячи.              — Скромная Чаки-Чаки превращается в грациозного лебедя, что я вижу? — произнес Каминари и притворно охнул, хватаясь за сердце. — Сегодня точно пойдет град с дождем.              — Тогда советую запастись зонтиком.              Каминари довольно фыркнул и отсалютовал подруге:              — Я полетел, Чаки, мне еще аппаратуру настраивать. Только не упади в обморок от моего мелодичного голоса!              — Беги уже, наглец, — подтолкнула того девушка, не переставая улыбаться.              Приятное тепло зародилось в груди от радости за друга, который так долго шел к своей мечте. И сейчас этот плакат, что так тщательно она проверяла с серьезным видом, выглядит уникальной частью интерьера стены, с шуточной ошибкой в правом нижнем углу.              — Красивый плакат, — Очако вздрогнула, услышав рядом с собой голос. Она даже не заметила, насколько тихо темноволосая девушка оказалась здесь и задумчиво разглядывала постер на стене. Она была одета в форму чирлидерши. — Не думала, что в университете продолжают этим заниматься. Считала, что эта традиция ушла далеко в прошлое.              Обволакивающий и спокойный голос темноволосой девушки звучал настолько естественно, отчего Очако заметно успокоилась и захотела поговорить с неожиданным собеседником.              — В этом есть доля правды, — ответила она, взглянув на плакат с другой стороны, со стороны старины и определенной историей, которая только начиналась. Девушка внимательно ее слушала, перебросив взгляд на профиль с короткими каштановыми волосами. — Легче распечатать готовый шаблон в типографии, нежели потратить время и сделать что-то уникальное, но которое никто не оценит и лишь пройдет мимо. Социальная работа — дело специфическое.              — А мне нравится.              Урарака повернулась к девушке. На ее спине значилась фамилия — Асуи — а на лице пролегла легкая улыбка, обращенная не к плакату, а, неожиданно, к ней, Очако.              — Продолжай делать что-то социально значимое. Отлично получается.              — Спасибо, — скромно поблагодарила шатенка, отводя взгляд в конец коридора.              Сердце Очако громко застучало, когда она увидела бегущую по коридору знакомую фигуру. Сецуна, явно взбудораженная чем-то, бегала глазами по лицам проходящих мимо людей, словно выискивая кого-то. И тут она увидела Урараку: странный блеск проскочил в янтарных глазах, отчего шатенка напряглась и напрочь забыла о разговоре с Асуи и обсуждении плакатов.              — Очако! — в мгновение ока Сецуна оказалась рядом с ней и быстро затараторила: — Ты не видела паренька с зелеными волосами? Он не пробегал здесь?              Она словно потеряла дар речи, бегая глазами по взволнованному лицу Сецуны, с силой вынудила себя сглотнуть и не пялиться так открыто:              — Нет, — замотала головой она, краем глаза замечая, как быстро испарилась темноволосая и загадочная девушка, оставив ее с Токаге наедине. Янтари заметно потемнели от ее ответа, теряя прежнюю энергию, и это сильно ударило внутри: Урарака захотела помочь, даже не зная для чего, и кого так сильно девушка ищет. — Тебе… нужна помощь?              — Не нужно, — улыбнулась в привычной манере Сецуна, уставившись на что-то перед собой. Прикусила губу.              — Ты в порядке? — поинтересовалась Очако, пытаясь разговором остановить ее хотя бы на короткое мгновение рядом с собой.              — В небывалом порядке, — соврала Токаге, подмигивая ей. — Отлично выглядишь, Очако. И плакат отменный, сама делала?              Урарака удивленно посмотрела на подругу и не заметила, как лицо залила краска.              — Да, я… то есть, мы сделали это вместе с Каминари. В честь сегодняшнего матча.              — Выглядит суперски, у тебя талант! — прежде чем Очако поймет смысл слов, Сецуна обратилась взором в коридор, ведущий в другой корпус, и направилась туда. Заставляя подругу теряться в происходящем и странно глядеть на ее прыгающие от быстрой ходьбы волосы и повторять слова снова и снова.              — Спасибо… — проговорила тихо Очако в пустоту.              Невысказанное чувство защемило в сердце. Она воскликнула Токаге дернувшимся голосом:              — Сецуна!              Та остановилась у поворота, держась за угол стены. Словно в замедленном движении повернула к ней голову: волосы топорщились во все стороны, закрывая глаза черным решетом, из которого пробегала одиночная складка на переносице. Будто понимала, что Очако собиралась сказать, выплеснуть в рваном удушении эмоций от внезапной встречи, что будет пробегать в ее воспоминаниях раз за разом.              — Может… — Урарака нервно перебирала пальцы, пытаясь перебороть страх в горле. Крепко зажмурилась и неуверенно сказала: — Как насчет завтра…              Сецуна улыбнулась. Широко и понимающе, закрывая глаза. В этой улыбке пряталась грусть и чувство вины.              — Да. Я не против, Очако. Обязательно увидимся.              Глаза цвета шоколада раскрылись, а по телу пробежала волна мурашек. Сецуна растворилась мягким голосом и обещанием, что держала в сердце Урарака сегодня, завтра и оставшиеся дни начинающегося теплого лета.              

***

             Изуку быстрым шагом направлялся в свое потайное место, а именно — в заброшенный кабинет самого отдаленного корпуса. После ситуации в коридоре с Сецуной и ее друзьями у него затряслись руки и покраснела кожа — нервное напряжение вылилось под кожу раскаленной лавой, переливаясь по кровеносным сосудам. Он тяжело сглотнул — ему нужна была вещь, чтобы избавить себя от текущего состояния, чтобы почувствовать себя легче. Ментальной памятью он знал, что там, в углу под плинтусом, сможет найти то, что ищет.              Порыскав в кармане, горячими пальцами достал связку ключей-дубликатов и криво растянул губы. Сжал металл с острыми концами в руке, чтобы перестать мотать в голове неприятные и постыдные мысли. Он стремительно и бесшумно пересек очередной коридор и спрятался за углом, не заметив одинокой фигуры с опущенной в задумчивости головой.              Катсуки обернулся. Пробежал глазами по пустому коридору, ловя себя на мысли, что почувствовал что-то странное. Словно воздух всколыхнулся и пролетел над его головой, но это было лишь наваждение. Он простоял в таком положении еще некоторое время и так же молча направился к раздевалкам, чувствуя нечто острое и настороженное внутри.              Изуку задержался за углом, дождавшись, когда президент университета пройдет мимо и не заметит его фигуры, и добрался до заветного кабинета. Руки задрожали сильнее, и он чуть не уронил связку ключей, пока перебирал их в поиске нужного ключа. Отворив дверь, он быстро заскочил внутрь и закрыл ее на замок, оставаясь в глухой тишине и темноте. Совсем далеко он слышал голоса студентов и еле заметную музыку на футбольном поле. Казалось, прошло сотни лет, когда он заходил сюда в последний раз. Это было до лечения Сецуны, далекие-далекие месяцы тому назад, которые он и вспомнить не мог. По горлу проползли противные черви: он мотнул головой и пробрался на другой конец, минуя парты. Словно в горячке достиг назначенной цели и потянулся к плинтусу, но резкая мысль заставила его остановиться.              Перед глазами оказалась Сецуна, ее недовольно-грустный взгляд и укоризненное лицо. Мидория чуть ли не с раздражением вышвырнул ее из головы, теряя терпение. Пальцы прикоснулись к пыльному плинтусу, и через мгновение подняли кусок. Дотронувшись до полиэтиленового пакетика, Изуку ощутил, как больно стукнуло сердце в грудной клетке, словно запрещая ему делать то, что он задумал. Он схватил пакетик и сжал в руке.              — Прости, Сец, но я неизлечим.              Катсуки распахнул дверь раздевалки, и молча прошагал к свободному шкафчику, подальше от испуганных сокомандников, и со злостью кинул сумку к металлическим дверцам.              — Неужели вы изъявили желание явиться на игру? — Катсуки поморщился, не желая слушать противный до тошноты голос. Он чувствовал спиной, что Шиндо от него не отстанет. — Как раз вовремя, мы уже проговорили тактику игры против этих недоумков.              Бакуго не ответил. Открыл дверцу шкафчика, снял кожаную куртку и кинул внутрь. Шиндо, не сводящий с него неприятного взгляда, заметил его синяки на руках и теле, и не мог не съязвить:              — Плохая ночка выдалась, Майкл?              Катсуки стянул с себя майку и устремил в то же место, что и куртку, и принялся за брюки. Шиндо не мог не знать, откуда у него такие раны — он участвовал в гонке вместе с ним, и в тот день смог выиграть. Но это было единожды, Катсуки не даст ему выиграть в следующий раз.              — У нас изменения в сегодняшнем составе, — голос Шиндо зазвучал около его уха. Капитан Львов, экипированный в спортивную форму красно-белого цвета, нахальным образом устроился со скрещенными руками около него и довольно растягивал слова, наслаждаясь херовым состоянием блондина. — Томсон сегодня будет играть на твоей позиции.              — Чего? — Катсуки удостоил его недовольным взглядом. Шиндо понял, что подцепил за живое.              — Как тебе сказать, Майкл, — Шиндо довольно растягивал слова, устремляя фальшиво задумчивый взгляд на полоток. Бакуго это выбешивало не на шутку. — После того, что с тобой случилось, капитан настрого запретил тебе показываться на поле. Так что ты с сегодняшнего дня, — Шиндо едко усмехнулся. — На скамейке запасных.              Катсуки чувствовал, как все внутри него закипает с неумолимой скоростью. Скамейка запасных? Какого хрена?              — О, и еще, Майкл, — Шиндо почувствовал, что произвел должное впечатление, и сказал напоследок так, чтобы слышали только они: — Сегодня решающий матч, который определит игроков на осенний сезон. Ты же не хочешь, чтобы тебя выперли по какой-то ошибке, верно? Будь послушным мальчиком.              Он махнул ему рукой из-за спины и отошел к команде, оставляя Катсуки наедине с бешенством и неумолимо приближавшейся злостью. Руки, держащие спортивную форму, выкинули ее в сторону, даже не заботясь, что с ней станет, нацепил майку и выскочил из раздевалки, не забыв оглушительно хлопнуть дверью.              Киришима вышел из раздевалки, сказав Мирио, что хочет немного пройтись по футбольному полю, зарядиться энергией, и поэтому поначалу не заметил тяжелую ауру за своей спиной. Обернувшись, увидел перед собой скошенную в гримасе злости светлое лицо, испещренное ссадинами и синяками, и подумал, что в команде Львов затеялась драка. Поэтому чувство помощи преодолело желание отойти подальше от устрашающей фигуры.              — Приятель, все в порядке? — с беспокойством спросил Киришима, протягивая руку в сторону парня. — Нужна помощь?              Его руку оттолкнули слишком грубо, даже не удостоив взгляда.              — Пошел нахер.              Киришима с удивлением смотрел на удаляющуюся спину и не понимал, что такого он сказал. И мысленно напрягся: если в команде Либерти все такие, им придется очень тяжело.              Катсуки вышел на свежий воздух, чтобы освободить бушующую спесь внутри. Чертов Шиндо, стоило в самой первой гонке размозжить его лицо так, чтобы он до конца жизни не мог нацепить на себя противную ухмылку, и дрожащими от гнева руками достал две вещи из карманов: пачку сигарет и телефон. И на миг задумался, стоит ли ему это делать.              Поджигая сигарету, он прохаживался по постриженному газону и смотрел на открытый контакт на телефоне, взвешивая все за и против. Пока он погружался в сомнения, палец сам нажал на кнопку вызова, и парень приложил телефон к уху, слушая гудки.              Трубку взяли после второго гудка.              — Добрый день, Катсуки, — разлился успокаивающий голос около его уха. Бакуго молчал, потому что не подумал, о чем, в принципе, ему с ним разговаривать, надеясь, что это решат за него. На той стороне провода замолчали ненадолго, а после произнесли: — Обычно ты не звонишь мне первым.              — Я не хотел тебе звонить, — ответил в грубом тоне Катсуки. Почувствовал, как на той стороне понимающе кивнули, и, казалось, даже слегка улыбнулись.              — Плохой день? — поинтересовался Хакамата. Сзади него слышался приглушенный шум тихих голосов, видимо, он был на службе и смог ответить на его звонок. — Хочешь поговорить?              — Хочу послать всех к чертовой матери, — правдиво ответил блондин, сильно затянувшись. Хакатама промолчал, но трубку не бросил.              — Сегодня у тебя матч, — вспомнил мужчина, поддерживая разговор. Голос его будто стал мягче. — Ты уже готов?              — Никакого матча для меня не будет, — сказал Катсуки, пиная ни в чем не повинный камень. — Буду отсиживаться на скамейке запасных, блять.              — Почему? — спросил Хакамата, удивляясь этой новости.              — Потому что Шиндо чертов урод! — воскликнул Бакуго, желая, чтобы этот напыщенный хрен его услышал. — Хочу ему морду набить, аж руки чешутся.              — И я так понимаю, ваша ненависть взаимна.              — Угу.              — Ты не думаешь, что он намеренно оставил тебя на скамейке запасных? У вас был конфликт?              — Я уверен, что без его длинного носа не обошлось, — к удивлению Катсуки, злость постепенно уходила, и говорить стало легче. — Наплел чуши тренеру, а тот и поверил.              — Ты уверен, что хочешь сегодня выходить на матч? После своих травм…              — Нормально все со мной! — крикнул Катсуки в трубку. — Хрена с два я буду на скамейке запасных отсиживаться! Уйду из команды к черту.              — Ты любишь футбол.              — Мне плевать, что я люблю, а что — нет. Если Шиндо подойдет ко мне хоть на дюйм, я начищу его морду.              — Не отвечай злобой на злобу. Бог делает только лучшее для тебя. И поверь, скамейка запасных — это только начало твоего пути к чему-то лучшему.              — Какую же ты хрень несешь, старик, — буркнул блондин, выбрасывая бычок от сигареты. Тяжело выдохнув, он посмотрел на пасмурное небо и замолчал. Они оба молча держали телефоны около уха, пока Катсуки не произнес, тише, собираясь с силами: — Ни хрена у меня не получится с нормальными людьми жить. Вся твоя идея полетела насмарку.              — Я так не думаю, — умиротворенно ответили на той стороне. — У тебя все получится, сынок. Я верю в тебя.              Катсуки сбросил первым и долго всматривался в экран телефона.              

***

             Кеми курила сигарету, устроившись под навесом зрительских рядов, там, где ее не могли заметить. Скоро начнется матч, студенты группками прибывали на места, звучала зажигательная музыка в колонках вокруг поля, кто-то напевал футбольный гимн, другие поддерживали и распевали в ответ. В общем гомоне и гуле Кеми бегала глазами по полю и по зрителям, искала того, кто не должен был здесь находиться.              Ее до сих пор приводит в холодное оцепенение тот зверский взгляд, когда Даби увидел покореженную камаро на трассе. И с какой силой открывал водительскую дверь, чтобы вытащить Кея из машины. И то, как он обнял его за плечи в тот момент…              Кеми выкинула сигарету и по привычке сразу достала вторую. Нет, Даби не свойственны чувства, никакие человеческие чувства. Он лишь робот смерти, дьявол на американской земле, который несет только хаос. Он не может и не имеет права чувствовать то, что чувствуют обычные люди, поэтому Кеми осталась здесь, следить, чтобы до Кея не добралась аура Даби. Потому что он затеял что-то страшное, она это знала.              Киришима прищурился от яркого света прожекторов, по периметру размещенных по всей территории поля, и широко улыбнулся. По телу прошелся мандраж как нечто фантастическое, как момент истины, который перевернет всю его жизнь с ног на голову.              Его хлопнули по спине, и Киришима обернулся, вскидывая брови.              — Ками? — обрадовался парень, замечая жизнерадостное лицо друга. Каминари стоял в своих привычных джоггерах с кислотно-желтой полоской, желтой майке и многочисленными браслетами.              — Хотел пожелать тебе удачи перед игрой, — ответил весело Денки, подмигнув ему. И заговорщически прищурился: — Хотя мой голос ты еще не раз услышишь за этот матч.              — В каком смысле? — спросил Киришима, улыбаясь. Каминари специально замолчал, надув щеки. Эйджиро растормошил его волосы: — Давай не тяни, скажи уже.              — Догадаться не сможешь?              — Не имею не малейшего понятия.              — Понятно, что у вас, спортсменов, интеллект не на первом месте, — поддел его Каминари беззлобно. Киришима прыснул.              — Давай говори уже, умник.              И Каминари выдал на одном духу:              — Сегодня я комментирую матч! — Денки на радостях подпрыгнул и развернул руки в стороны. Выглядел как яркая звезда. У Киришимы полетели брови ко лбу.              — Серьезно? Ямада дал тебе право комментировать матч?              — Можно было и не повторять за мной, но давай, мне приятно это слышать.              — Это же здорово! — радовался за друга Эйджиро и, схватив его за плечи, обнял и приподнял над землей. — Ты долго к этому шел, Ками! — он опустил друга на землю. — Но почему ты раньше мне не сказал?              — Хотел подержать интригу, — ответил Каминари, покраснев и отведя взгляд. — К тому же, я не до конца был уверен, что меня утвердят на эту роль.              — Я буду очень рад слышать твой голос, — ответил Киширима, и до него не дошло, как нежно звучали его слова. Каминари удивился.              — Это что, признание в любви к моему голосу, Эйджи?              Киришима покраснел как помидор и начал размахивать руками.              — То есть, я не это совсем имел в виду, ты не подумай, — он нервно потер шею, смотря куда угодно, но не на Каминари, закипая от стыда. — Я просто очень рад за тебя, правда, и твой голос действительно приятный, и все будут очень рады его услышать…              — Не закапывай себя глубже, Эйджи, — хихикнул Каминари, подмигивая. — Я всегда знал, что ты от меня без ума.              Киришима не ответил, лишь криво улыбнулся, натирая свою шею до покраснения.              Каминари посмотрел в сторону и заискрился как молния. Вскинув руку вверх, он воскликнул:              — Мина, привет! — он безостановочно начал мотать рукой вышедшим чирлидершам, и в особенности главе группы поддержки. И затараторил, когда волновался: — Ты как всегда шикарно выглядишь! Кстати, я с сегодняшнего дня комментирую матчи по футболу, хотел поделиться с тобой этой новостью. Будешь все чаще слышать меня, ха-ха!              Мина скептически посмотрела на него и фыркнула, не произнося и слова. Каминари заулыбался шире:              — Она на меня посмотрела! — с восхищением протянул Каминари, указывая на себя большими пальцами. — Ты видел? Значит, у меня есть шанс заполучить ее внимание.              — Ками, послушай, насчет нее… — начал было Киришима, но блондин его уже не слушал.              — Ладно, я побежал, матч уже начинается, а я хочу разрядить обстановку! Еще раз удачи, Эйджи!              — И тебе, Ками, — проговорил еле слышно парень, когда Денки уже давно поднялся наверх.              Рядом с ним оказался Мирио.              — Ты чего такой задумчивый, Кири? — спросил он, снимая с головы шлем. Его русые волосы даже после изнурительной тренировки оставались блестящими и чистыми.              Киришима понял, что разговор с Мирио — отличная возможность отвлечься от навязчивых мыслей насчет своего друга.              — Некоторое время назад я встретил в коридоре игрока Либерти. Блондин, весь в синяках и ушибах, со злой гримасой, я подумал, что у них в команде произошел раздор и хотел помочь, но меня послали и молча вышли, — Киришима машинально обвел взглядом футбольное поле, но команда Львов все еще не вышла. — Я хотел сказать… вдруг они все там такие? Если это так, сегодняшняя игра будет очень тяжелой.              — Либерти — не только университет, состоящий из студентов богатейших родителей штата, — ответил Мирио, устремляя взгляд вперед. — В их команде присутствуют действительно талантливые спортсмены. Их тренировки ужесточенные и строгие. Даже несмотря на отношения внутри команды, конфликты не помешают их игре. На моем опыте я встречаюсь со Львами в третий раз… и хочу сказать, что они всегда были сильны. Но самое важное — верить, что мы сильнее.              Мирио посмотрел на него.              — Не теряй надежду, Кири. Сегодня мы надерем задницы королям зверей.              Киришима усмехнулся.              — Грубые выражения тебе не идут.              Они засмеялись и направились на поле.              — Мина, ты всегда неотразима, — Мирио подошел к розоволосой под внимательные взгляды хищниц-чирлидерш. Ашидо с удивлением и пробежавшей настороженностью посмотрела на него, нацепив на лицо скептицизм для того, чтобы от нее отстали как можно быстрее.              — Чего тебе?              — Хотел пригласить тебя на вечеринку, — Мирио подошел ближе, устраивая руки на боках, чтобы Мина заценила его крепкие мышцы. Ашидо специально не смотрела на него. — У меня дома по случаю моего ухода из команды.              — Вечеринка? — задумалась Мина и взмахнула помпоном. — Я подумаю.              — Я буду очень рад увидеть тебя там.              — Я сказала: подумаю, — грубее произнесла Мина, выдерживая долгий взгляд на себе.              — Хорошо, — просто ответил Мирио и дотронулся до ее волос, убирая прядь за ухо. Ее девчонки захихикали, смотря на развернувшуюся сцену, а по телу Ашидо словно прошел электрический ток. Она отскочила от него и сделала вид, что поправляет форму:              — Не мешай, я готовлюсь к выступлению.              Мирио галантно поклонился, что не могло ускользнуть от цепких глаз чирлидерш, и направился обратно к своей команде.              — Ты встречаешься с Тогатой? — сразу спросила Хагакурэ, приближаясь к Мине и платонически пожирая глазами фигуру капитана. — И как давно?              — Я с ним не встречаюсь, — бросила Мина, желая, чтобы этот разговор прекратился.              — Да ладно тебе, — ответила Кендо. — Все мы знаем, как он по тебе сохнет. К тому же, секс капитана футбольной команды и главы чирлидерш — это самое традиционное, что случается в университетах.              — Поменьше читай любовных мелодрам, Кендо, а все остальные — отстаньте от меня со своими разговорами! — воскликнула Мина, нервно взмахнув помпонами. — Готовимся к выходу, живо!              Когда чирлидерши недовольно окинули ее взглядом и разбрелись по позициям, Ашидо смогла вздохнуть полной грудью. И незаметно протереть вспотевшее лицо и шею.              Каминари откашлялся и заголосил в микрофон, оповещая всех о начале матча:              — Уважаемые дамы и господа! Мы рады открыть в стенах университета Юуэй заключительный матч этого года! Встречаем наших неотразимых спортсменов — Волков!              Напротив его места студенты из оркестровой труппы загалдели в барабаны и тромбоны, которые протащили на игру.              — А сейчас на поле выйдут соперники, которые славятся своей сильной и бесподобной игрой — Львы Либерти!              — Как в этом университете любят торжественные вступления, — хмыкнул Шиндо, оглядывая толпы людей на зрительских рядах, которые приняли их приветствие без воодушевления. Он обернулся на молчащего Катсуки, который впивался глазами в шлем в руках и сидел на скамейке рядом с тренером и помощниками по команде.              Шиндо не мог заткнуться.              — Иногда полезно осознавать, какое реальное положение в обществе ты занимаешь, — Шиндо гордо вскинул подбородок, для него направленный и искрящийся в бешенстве взгляд алых глаз не придал должного устрашения. Шиндо обвел взглядом сокомандников, которые вставали на свою сторону футбольного поля, и заулыбался. — Это придает стимул работать над собой и смотреть на ошибки, которые ты совершаешь, когда пытаешься быть не тем. Особенно в приличном и нормальном обществе, как Либерти. Майкл, какого тебе? Чувствовать себя бесполезным?              Шиндо стоял спиной к Бакуго, и это было его ошибкой. Ему надоело терпеть его голос и его идиотские слова. Ему плевать, что станет потом, когда на глазах у сотен зрителей он разобьет морду капитану команды: Катсуки отбросил шлем в сторону и вскочил на ноги. Права рука автоматически сжалась в кулак до неприятного хруста. С растянувшейся физиономией хвастливого петуха Шиндо обернулся, и в его глазах проскочил страх. Он машинально вздрогнул и сделал шаг назад, наблюдая за приближающейся фигурой блондина, и растянул рот наподобие овала, чтобы закричать о помощи.              — Идеалистическое понятие нормального и приличного общества давно сгинуло в лету, стоит внимательно наблюдать, где находишься.              Катсуки остановился, ошарашенный. Перед ним и Шиндо в мгновение ока оказался Даби, преграждая ему путь, в неизменном плаще, кепке и черных очках. Он держал поднятую на уровне груди руку и направлял в его сторону, останавливая. По голове Катсуки прошелся ледяной воздух вместе с оцепенением в мышцах: какого черта здесь делает Даби?              — Угрозами ты заслужил место капитана в сборной? — продолжал разговаривать Даби с Шиндо, который с оторопью и ужасом глядел на мужчину и не понимал, что происходит. Его тело застыло в полуразвороте, приготовившись бежать, но пригвожденный к месту. Было видно, как парня прошиб холодный пот. Даби разговаривал с ним тихо и медленно, вкладывая в каждое слово определенный смысл, отчего вытянутый рот Шиндо искривился еще больше. — Тогда будь уверен, угрозы поступят в твой адрес, прямо здесь и сейчас.              — Что здесь делает посторонний! — сидящий на лавочке тренер, казалось, тоже испугался неожиданно взявшегося мужчины, но его возобладание собой было быстрее, чем у молодых людей. Он встал с места и крикнул громче, перекрывая гомон первых рядов за своей спиной: — Убирайтесь отсюда, немедленно!              Даби повернул голову в сторону тренера, улыбаясь только по известной для него причине. Его рука в воздухе удерживала Катсуки на месте, не шелохнувшись.              — Встретим нашу группу поддержки, которая готова выступить перед вами с новым номером! Давайте встретим их бурными аплодисментами.              Зрительские ряды разошлись в громком приветствии чирлидерш, что дало в зоне команды Львов определенное время.              — Кто это там? — спросил Киришима, наблюдая за странной картиной. Обернулся на Львов: — только капитана не хватает, почему он задерживается?              — Не знаю как ты, а мне от того чувака в черном стало не по себе, — вздрогнул Серо. — Давай лучше посмотрим на наших красавиц в коротких юбочках.              Киришима нехотя перевел взгляд на чирлидерш, но все равно его глаза поднялись выше, в середину зрительских рядов, где с широкой улыбкой сидел Каминари.       Катсуки смотрел на его спину, на вытянутую ладонь, испещренную в татуировках и глубоких шрамах, и в его голову, как откровенному идиоту, не приходила мысль, что Даби здесь забыл. Почему возник так стремительно перед ним и Шиндо и по какой причине? Что ему нужно?              Не говоря ни слова, развернулся и зашагал к дверям раздевалок. Даби поспешил за ним, настигая уже в коридоре главного корпуса.              — Кей, куда ты уходишь? — спросил Даби с нотками удивления и натянутого веселья.              Катсуки остановился и обернулся со скосившимся от злости лицом:              — Какого хрена ты сюда заявился? — прошипел он.              — Хотел посмотреть матч, — непринужденно произнес Даби, снимая очки и засовывая в карман.              — Ни хрена! Ты никогда не смотришь матчи по футболу! Что тебе надо от меня?              — Разве я не могу без причин прийти и посмотреть на игру? — Даби натянул на губы издевательскую улыбку, доводя Катсуки до стадии раскаленного раздражения.              — Нет, не можешь! Еще одно слово и я выбью тебе зубы.              — Ну да, — сухо хохотнул Даби, устремляя снисходительный взгляд на потолок. — С Шиндо хотел провернуть то же самое? Чтобы тебя окончательно выперли из команды и из университета в придачу?              — Тебя вообще каким боком ебет, что со мной будет?              — Хочешь опрометчивым поступком погасить свою мечту, к которой идешь?              Даби хотел высказать беспокойство, но как обычно это вылилось в звучащее предупреждение, которое восприняли слишком близко к сердцу.              — Мне не сдалась твоя поддержка, — процедил Катсуки, всем своим видом показывая, как не хочет его видеть. — Проваливай отсюда и больше не разговаривай со мной.              — А он внушает тебе должной поддержки? — стремительно вырвалось из уст Даби, затягивая нервы в тугой комок. Заветное слово он выбросилось с желчью и отчаянием и резануло по ушам. Даби увидел, впитал секундное замешательство на лице с долей удивления, словно выдернул из выплеснутого негодования то, что Даби всячески скрывал.              Но лишь обыденно нахмурился. Отрезая все, что Даби впоследствии хотел сказать или же нет:              — Ничего не хочу от тебя слушать, — Катсуки повернулся спиной, вытаскивая напоследок в попытке ранить Даби настолько, чтобы он бросил затею приближаться к нему: — Не хочу тебя видеть. Я тебя, блять, ненавижу.              Или Катсуки действительно испугался затронутой темы по Хакамате, или же не хотел признавать ту эмоцию, что проскочила на лице Даби.              — Кей…              — Захлопнись! И вали отсюда. Или я позвоню копам, — уставший голос как приговор, как ледяная вода на голову.              Тишина и звон в ушах растеклись по телу. Даби молчал в пустоту, в голове не пробегала ни одна мысль, растворяясь в звонком шуме визгов с трибун. В коридоре с серыми стенами в синюю полоску и плиткой на полу, ровными рядами железных шкафчиков и информационных табло от Катсуки остался призрак непринятия с привкусом дыма сигарет, свежего ветра и злобы.              Даби простоял долгие минуты на месте, а точнее, два штрафных броска и один забитый гол по словам комментатора. Убрал руки в карманы плаща, проскальзывая пальцами по ножу-бабочке. Побрел вперед по коридору с плохим освещением и мерцанием ламп, топая тяжелыми берцами безо всякой причины скрывать свое присутствие.              Знал, в какой раздевалке, скрепя зубами, сидит Катсуки и изводится от накаленных до предела нервов, готовый сорваться на любой шорох и который точно не собирается во второй раз видеть его лицо и тем более разговаривать с ним душа в душу (хотя их разговоры сложно было назвать таковыми). Вместо этого Даби набрелся до приоткрытой двери в пустой кабинет, из которого доносились сдавленные всхлипывания. Рука сама потянулась к двери, приоткрывая ее осторожно, вгоняя в кабинет чуточку искусственного света с коридора.              Пустующая аудитория с рядами парт поначалу казалась одинокой, а показавшиеся рыдания не более, чем злой фантазией. Пока взгляд не скользнул по полу, убегая к стене у двери, останавливаясь на сгорбленном силуэте: белые потертые кроссовки и длинные шнурки, узкие голубые джинсы, смятая цветочная блузка с расстегнутыми верхними пуговицами, опущенная голова, прижатая к коленкам, глубокий цвет черных волос, пальцы с черным лаком и обкусанными ногтями. Одиночный призрак, внезапно появившийся рядом, слишком огорченный и задумчивый.              Она никогда не плакала так горько, обхватывая ноги тонкими руками и не замечая ничего вокруг, погруженная в себя настолько глубоко. Даби решился на глупость: зашел внутрь осторожно, прикрыл за собою дверь и оказался рядом. Устроился справа от хнычущей фигуры, утыкаясь затылком в стену, растянул на полу худощавые ноги и смотрел вперед, на однотипную стену с потрескавшейся краской и пятнами. Она почувствовала его присутствие, не могла не почувствовать. Слезы прекращались, а спина уже не содрогалась от молчаливой дрожи. Казалось, его присутствие успокоило ее: Сецуна подняла голову, встречаясь красными от слез глазами с его, внимательными и молчаливыми.              — Да-да, знаю, о чем ты сейчас думаешь, — сквозь всхлип прозвучал ослабленный голос. Сецуна вытерла ладонью мокрые щеки и убрала волосы с лица. — Вот до чего привела твоя безбашенная идея в бесполезном спасении. — безэмоционально хмыкнула. Поправила блузку и вытянула ноги перед собой, как Даби. Такая хрупкая и неуклюжая — пронеслось у него в голове, задерживая взгляд на ее коленях с мокрыми пятнами от слез.              — Но я продолжаю верить, что все получится, — с надеждой прошептала она. Рука опустилась на пол и потянулась к его пальцам, накрывая своими. — Что у меня получится ему помочь, как я на это надеюсь.              — Опять Мидория? — фыркнул Даби, безошибочно попадая в точку. Ее пальцы холодные, сохранившее на подушечках влагу от слез. Подвинул левую ногу ближе к ее, чувствуя голенью тепло, исходящее через джинсы.              — Опять тот блондин, которого ты пытаешься защитить? — цепко вытащила Сецуна, довольно улыбнувшись. Ее голова опустилась на его плечо, он почувствовал аромат шоколада и мяты, исходящий от ее волос, что щекотали шею. Большой палец водил по костяшкам, рисуя незамысловатый иероглиф. От слез не осталось и следа, возвращая на лицо знакомую задумчивость. — Ведь ты такой же, хоть и не признаешься. Пытаешься сделать лучше, огородить от проблем, но… как больно ни было, понимаешь: будет лучше если…              — …если рядом не будет тебя.              Щека почувствовала ее виновато-искреннюю улыбку и теплое дыхание, поднявшееся выше шеи, к уху, двигаясь ближе к лицу, медленно и изучающе.              Даби встретился с блеском янтаря, с огненным силуэтом искр в ее зрачках, глубоких и словно проникающих в душу.              — Мы ведь одинаковые. Мы с тобой. Совершаем похожие ошибки.              — Ты женщина, я мужчина. Начиная с физиологических признаков, мы уже разные.              — Но встречающиеся вновь и вновь.              — По странным стечениям обстоятельств.              Она придвинулась ближе. Ее бедро соприкоснулось с его, рука обхватила ладонь крепче. Горячее дыхание обдало лицо, Даби различил на ее носу и щеках слабые очертания веснушек и покрасневшую кожу.              Она прошептала близко к его губам:              — Я думаю, что люблю тебя.              — Плохая точка зрения, — кривая улыбка растянулась по рту, не сводя взгляда с нее. — Подумай получше.              — Зачем?              — Затем, что тебя не будет ожидать счастливый конец со мной, — выговорил он в приоткрытые губы.              — А если мне не нужен счастливый конец? — прошептала она. Свободная рука опустилась на его щеку, поглаживая свежую татуировку. — Только человек, который оказывается тогда, когда нужно, понимает с полуслова, носит в душе огромный крест ответственности и пытается не показывать, как сильно беспокоиться о том, кто дорог.              Ее аура притягивала и отталкивала, разрывала и собирала на части, давила на внутренности, с треском ломая ребра, и глубоко дышала перед самим лицом.              Рука Сецуны опустилась на шею и притянула к себе, вовлекая в медленный, тягучий как смола поцелуй с соленым привкусом. Пальцы словно паук опустились ниже, прикасаясь к груди с быстро колотящимся сердцем. И улыбнулась в поцелуй, вновь признавая победу за собой.              — А ты все сожалеешь. Что сделал не так, как нужно было. Думаешь, что разрушил чужую жизнь самим собой и делаешь ошибки шаг за шагом, потому что не можешь по-другому. Потому что не научили.              Он притянул ее обратно, сгреб пятерней за волосы, вовлекая в рваный и сбитый поцелуй, чтобы замолчала, перестала душить и считать тем, кто знает о тебе все.              — Ты убьешь его, если продолжишь, ты понимаешь? — проговорила она, вбирая воздух в легкие. — Совершишь неизбежное, о котором будешь жалеть. Ведь мы с тобой одинаковые.              Токаге потянула его на себя за воротник плаща, оказываясь на полу, прижатой телом Даби. Смотрела и дышала, дышала и смотрела, только так, как умела она. Проникать в душу и снимать его плащ с плеч, расстегивать пуговицы цветочной блузки и водить ладонью по округлости в брюках. Беззастенчивая и интригующая.              — Я хочу, чтобы ты продолжал любить только меня.              

***

      

      Давно Изуку не держал в руках простую сигарету. Белая папиросная тонкая бумажка, химозный табак и черная окантовка у фильтра. Пальцы крутили смятую сигарету с таким интересом, словно играл в кораблика, бушующего на ветряном течении. Слабые огоньки прожекторов с футбольного поля бегали по границам сигареты, вызывая на лице парня заторможенную улыбку.              Лежать на траве было приятно, особенно когда на газоне не торчали корни или мусор от студентов. Изуку расположился рядом с раскидистым деревом, недалеко от спортивной площадки, где шел матч, и наслаждался глухим шумом, доносившийся в ушные раковины. Трава щекотала кожу рук, щелкала по плечам, вела ветряными узорами по предплечью. Мидория потянулся к зажигалке в кармане, сжал ее ватными пальцами и устроил перед лицом. Зажигать сигарету лежа — сложная задача, в особенности, когда разум не был в здравом смысле. Слабый огонек зажигалки показался с третьего, а то с четвертого раза — Изуку просто не мог четко попасть по кнопке — и поднес его к краю сигареты, не моргая. Край опалился и кончик бумаги на сигарете пропадал, вызывая тоненькую струю сероватого дыма.              Мидория не хотел курить, даже несмотря на то, как Сецуна следила за каждым его движением в сторону здоровья. Ему хотелось взглянуть поближе на зажжённую сигарету, не заботясь о пепле, падающем на его майку, почувствовать запах едкого дыма и кое-что вспомнить. Что-то такое, о чем забыл, но настойчиво старался вернуться. В голове всплывали отрывки, словно он их придумал в ту же секунду — закат и длинная улица, мысль, осевшая в голове, тяжело стучащее сердце, и что-то твердое, на чем он лежал с закрытыми глазами. Изуку приблизил тлеющую сигарету близко к глазам, вбирая в себя каждый момент горения с таким воодушевлением, который давно не всплывал в сознании. Пепел щипал кожу на плечах и ключице, но он не обращал внимание, погруженный в глубокую мутную задумчивость.              Что же связывает его с этим непонятным запахом сигарет? Что-то настолько… далекое, но оседающее на языке.              — Изуку.              Он не сразу расслышал тихий голос рядом с собой. А после слабый свет и вовсе померк, закрытый темной фигурой.              Странно: раньше голос Сецуны его тревожил и вызывал спонтанное чувство вины, а сейчас отошел на второй план. Таким же посторонним звуком, как и шум на трибунах.              — Так и знала, что ты здесь окажешься, — голос подруги звучал сдавленно, дергано. Изуку выкинул сигарету в сторону, собираясь встать, но было незачем. Сецуна приземлилась около него на траву и устремила голову вверх, на небо.              Под наркотическим опьянением Изуку мог ощущать эмоции словно на коже, поэтому молчание девушки он воспринял с напряжением. Он принялся разглядывать ее потускневшие, но мечтательные глаза с влажными каплями на уголках век, раскрасневшуюся кожу и приподнятые брови. Ветер шевелил края шелковой блузки, мятой, со странным запахом бензина.              Молчание не давило, но погружало в мутные воды личных раздумий. Сецуна повернула голову к нему и долго смотрела не моргая. На губах застыла слабая улыбка, легкая и слегка опечаленная.              — Изуку, ты веришь в другие миры? — загадочная фраза разлетелась теплым ветерком в его лицо и остановилась на мочках ушей, мимолетно звякнув на сережках. Смысл слова пришел не сразу: он глупо смотрел в ответ, а она ожидающе молчала.              — Другие миры? — хрипло повторил Изуку, пробуя слова на вкус. Отвел глаза наверх, обегая паутину из веток раскидистого дерева. Неопределенно пожал плечами. — С точки здравого смысла или сумасшедшего?              — С твоего, — прошептала Сецуна с надеждой.              — Все имеет значение, если верить в это. Если ты веришь, что другие миры существуют, значит, так и есть.              Токаге словно ждала его ответа и прикрыла глаза, успокаиваясь. Ее пальцы невесомо дотронулись до руки и остановились на запястье, слегка сжимая. Считала сердцебиение, незатейливо, безотрывно от его глаз, но ощутимо для него.              — Как насчет мира, где нет ежедневной работы и просроченных продуктов по акции?              — С купонами, которые действительно выгодны?              — И с лотерейными билетами с шансом на выигрыш один к одному.              Изуку не сдержал смешок, а следом и Сецуна, расслабляясь.              — Вот бы оказаться в мире, где ты по-настоящему счастлив, — в глазах Сецуны промелькнула тень грусти. Пальцы провели линию от запястья до сгиба локтя и накрыла его всей ладонью. Поглаживала большим пальцем крохотную свежую точку у вены. — И можешь быть с человеком, кого любишь.              — Разве ты не встречаешься с Мономой? — изогнул бровь Изуку, не совсем понимая ее философское размышление.              А она посмотрела на него с открытой усмешкой и горечью в глазах, боясь произносить очевидное.              — Я уверена, Нейт найдет себе настоящую любовь, если захочет.              — Вы с ним поссорились? Из-за… меня? — неуверенно спросил Изуку.              — Нет, вовсе не из-за тебя, — поспешно ответила Сецуна. Ее ладонь на его руке вызывала тепло по всему телу. — Я плохой человек, Изуку. Не могу найти в себе силы рассказать правду и постоянно скрываюсь.              — Какую правду?              — Это возникло так спонтанно, — издалека начала девушка, погружаясь в воспоминания. — Я не могла поверить, но… судьба? А вдруг она все решила за меня?              — Не думал, что ты веришь в судьбу.              — Я верю во всякие бредни, Изуку. Чего только стоит моя вера в другие миры, — она усмехнулась, и в это мгновение парень ощутил, как Сецуна сбросила все замки и маски. — Я могла часами болтать о всякой ерунде, нести несусветную чушь, а он меня слушал с таким вниманием, будто я ученый какой-то, ей-богу. И в миры мои верит, и оказывается рядом, когда нужно.              — Как я понимаю, это не Монома, — подытожил Изуку, невольно зачаровавшись рассказом подруги.              Та мотнула головой, перекатилась на бок и устроила голову на ладони согнутой руки.              — Колись, Изуку: ты влюблялся в кого-нибудь? — Сецуна хищно прищурилась, ожидая ответа.              Мидория пришел в некоторое оцепенение ее внезапный вопрос. Он хотел пробубнить непонятное «Да, было такое», но пустота в голове заставила замолчать. Изуку не мог сходу выдать, что разделяет ее чувства, внезапное окрыление опьяняющей влюбленностью, ведь во всех его воспоминаниях стоят уверенная и увесистая пелена, грани и очертания чего-то непонятного. Комок серых будней и беспамятства, что идет с ним в ногу уже сколько времени. Лихорадочно вспоминал хоть кого-то знакомого, с кем ему довелось общаться или же… но не мог вспомнить ни имени, ни лиц. Только пепел от сигареты, все еще ощущаемый на кончиках пальцев.              — Наверное… не доводилось, — еле слышимо ответил Изуку, погрузившись на себя настолько, что напоминал сомнамбулу под полнолунием.              — А я вот попала, — громче прежнего сказала Сецуна, вызволяя парня из череды путанных мыслей, в которую сама и привела. — Надо было рождаться в мире, где я бы выиграла в лотерею. Глядишь, попала бы на передачу с такими же счастливчиками и купила домик на побережье.              — В мире, где в лотерее побеждает каждый второй, деньги в первую же секунду обесценятся и превратятся в красивые бумажки. И, если уж на то пошло, я был бы тем, кто лотерею не выиграет.              — А может мир, где все были бы супергероями? — Сецуна положила голову ему на плечо, воодушевленная только ей понятной причиной. — Где у каждого была бы уникальная суперспособность. Она подняла на него взгляд, улыбаясь от возникшей идеи детской мечты. Словно подросток, перечитавший комиксы и представляющий себя главным героем. — Ты был бы величайшим героем из всех, — восхищенно прошептала девушка, а Изуку залился скепсисом. — Скорее, тем самым второстепенным НПС без способностей, которого убивают в первый же эпизод и по которому уж точно не льют слезы. — В самокопании тебе не занимать. Она закрыла свет своей головой, оказавшись близко к его лицу. — Тогда скажи, в какой мир ты хотел бы попасть. По телу прошла неприятная, колкая дрожь, оповещающая его об окончании чарующего спокойствия. Кровь активнее билась в артериальных венах и прогонялась через мозг, вызывая спазм в мышцах. — В мире, где я могу начать жизнь сначала. — У тебя все еще впереди, Изуку, — убеждала его Сецуна непонятной взволнованностью. — И я уверена, что твоя новая жизнь начнется… Она вскочила на ноги и уверенно протянула ему руку, улыбаясь удивительно широко и искренне. — Прямо сейчас! Сецуна схватила его руку и потянула на себя, завистливо смеясь и заставляя смеяться в ответ, чувствуя разливающееся тепло и легкость. Изуку поднялся на ноги вслед за ней, вовлекаемый вперед, в свет прожекторов и шума трибун, крепко держал ее руку и на секунду поверил в несуразный бред про разные миры. Может, стоит побыть немного сумасшедшим, чтобы почувствовать себя в своем мире. Сделать его своим.

***

      — Кротербек из Львов прорывает оборону соперников и стремится к воротам! С обеих сторон к нему мчатся раннибеки и стараются забрать мяч, Оджиро прыгает в его сторону, но… как же мастерски он увернулся! — по трибунам разошлось оханье, Каминари схватился за волосы. — Стивенсон неумолимо приближается и готов влепить Волкам очередной гол, но на всех порах к нему рвется Мирио и готов повалить квотербека соперника на живот! И — что происходит! — Мирио успевает повалить его на землю, видали?! Волки вновь успевают защитить себя! По полю рассыпаются вопли радости. Девочки чирлидерши поднимаются с мест и подпрыгивают, поднимая пушистые помпоны в знак поддержки. Каминари схватывает и продолжает комментарий, весь красный и взбудораженный: — На волоске, но как красиво! Мирио хочет закончить свою последнюю игру в статусе победителя, поддержим его уверенность громкими кричалками, ребята! Монома цокнул и закатил глаза. — Уберите у него из рук микрофон, — сухо высказался Монома, прерываемый криками зрителей рядами выше. И сморщился. — Боже, даже слушать тошно. — Перестань быть ханжой, Монома, — ответила ему Мина, приземлившись на скамейку около первых рядов, где сидел парень. Запыхавшись, отложила помпоны и открыла бутылку воды. Взмахнула волосами и посмотрела на его хмурое лицо. — Для первого раза он хорошо разыграл трибуны, слышишь, как галдят. — Только кричать и могут, никакой концентрации на игре, — прыснул Монома, почувствовал колкое оскорбление за странную похвалу парня за комментаторским столом. — Отличный способ сорвать себе голос. Мина вскинула бровь. — А ты как будто за игрой следишь, ну-ну. — Слежу за твоей обворожительной фигурой, Мина. — Я больше никогда не стану доставать для вас билеты в первых рядах. — Что за наезды? — удивился Монома, сморщившись от очередного крика за спиной: раннинбек Волков успешно словил мяч. Он указал на молчаливого парня, сидящего рядом. — Хит вообще не заслужил такого отношения. — И желания быть здесь, — хмуро оповестил Шинсо, зарываясь в толстовку до носа. — Скажи спасибо Момоне, который неожиданно решил побывать в огромном скоплении людей, — Мина развернулась на лавочке и скрестила ноги. — Кстати, с чего вдруг? Ты же не любишь такое. — Мне очень приятно, что ты помнишь обо мне такие мелочи, — заулыбался Монома, пока Ашидо не хлопнула ладонью по голове под довольное фырканье Хитоши. — Ай! Рукоприкладство карается статьей 18 кодекса Соединенных… Ай, да хватит! — Прости, у тебя на голове сидела огромная и жирная муха. — Размером с твое лицо, кстати, — добавил Хитоши, не обращая внимания на гневный взгляд блондина. И деланно спросил: — А где Сецуна? — Небось, рыщет по всем углам университета в поисках ненаглядного наркоши, — ответил недовольно Монома, потирая ушибленную голову. Шинсо нахмурился, замечая, как лицо Ашидо скосилось от фразы блондина. — Она опять с Мидорией возится? — спросил Шинсо, вылезая из своего кокона. — Возится? — со скепсисом прыснула Мина, кривя лицо, явно о чем-то вспомнив. — Да она не отлипает от него ни на дюйм. Изуку то, Изуку все! Достало. Если бы я знала, что она брала два билета на матч ради этого Мидории, ни за что бы не отдала. — В смысле? — нахмурился Хитоши. — Она сегодня с ним пришла, что ли? Она здесь? — Да, — нехотя ответил Монома, скучающе наблюдая за игрой на поле. — Сверкала как золотой цент, пришла с ним за ручку и решила обидеться на нашу правду. — Черт, знал же, что так и произойдет, — ревностно ругнулся Шинсо. — Знал, не знал, только что это меняет? — сказал Монома с горечью. — Она нашла себе любимчика. — И ты бесишься, что не оказался в их числе, — фыркнула Мина, довольно улыбаясь, поскольку смогла подцепить его за живое. — Кто бы говорил! Стоило Сецуне показаться с кем-то на горизонте, становишься Горгоной с помпонами. Можешь поплакаться мне на плечо, не буду против. — Скажи мне, какая статья в кодексе — тяжкое преступление? — Статья 210 уголовного кодекса США. — За эту статью я с удовольствием убью тебя и сяду в тюрьму, если скажешь еще хоть слово. — Умереть от рук чирлидерши в короткой юбке? Готов умереть, воскреснуть и умереть снова. — Монома, ты гадкий помешенный… Женский голос затмил громкий комментарий от Каминари: — Серо рвется вперед, бросает пас Киришиме. Киришима ловко ловит его и стремится к воротам противника! Давай, Кири, поднажми! Впереди него ожидают Львы — Шиндо рвется на Киришиму и собирается отобрать мяч, какой напряженный момент! Но — стойте: Томсон внезапно спотыкается и падает! Что происходит? Тренер объявляет внеплановый таймаут. Киришима останавливается и приводит дыхание в норму. Он смотрит на упавшего соперника и бегущих к нему тренера и медиков. Бегущего на него Шиндо, казалось, совсем не волновала возникшая ситуация, но он решает остановиться совсем рядом, специально толкая Киришиму плечом в нагрудник. — Черт, что там такое? — недовольно шипит Шиндо, устремляясь в конец площадки. До ушей Киришимы долетает недовольное восклицание капитана Львов: — Томсон, какого хрена? На ногах стоять не умеешь? На плечо Киришимы кладут руку в перчатке, и парень вздрагивает. Мирио оказывается рядом, взволнованно наблюдая за потерянным лицом друга: — Ты чего, Кири? — спрашивает Тогата. — Видел, Шиндо на тебя летел, не задел никак? — Я в норме, — махнул рукой Эйджиро, продолжая крепко держать мяч. — Просто… немного удивлен такой реакции от капитана. Как будто его волнует не здоровье члена команды, а то, что его прервали от игры. — Лос-Анджелес, — кратко выдает Мирио, пожимая плечами. — Я вообще удивлен, что они решили поставить Томсона на такой важной позиции. Обычно у них Хакамата стоит, но сейчас я его не вижу. — Хакамата? — Наверное, ты его уже мог увидеть в коридоре. Тот блондин, о котором рассказывал. Киришиму передернуло, стоило вспомнить их мимолетную встречу в коридоре и тот гневно-испепеляющий красный взгляд. — Ладно, объявили пятиминутный брейк. Пошли, Кири, нам следует обсудить тактику на оставшийся тайм. Киришима кивнул и опустил мяч на поле. Невольно бросил взгляд на сгрудившихся вокруг Томсона Львов, краем глаза замечая выходящего из комнаты раздевалок футболиста со светлыми волосами, вспоминая в нем того самого Хакамату. Он глядел в сторону и с усиленным рвением застегивал защиту на плече, будто направляя на него всю ненависть. Киришима решил поспешить к своим. Кеми увидела фигуру Катсуки, бросила сигарету и поспешила к нему. Ее выводило сдавленное чувство, что Даби смог добраться до него и вновь провернуть свои манипулятивные действия, поэтому ее шаг перешел на короткий бег каблуками по траве. Бакуго заметил ее приближение и изогнул бровь, явно не ожидая ее встретить. — Ты чего тут забыла? — вырвалось из его губ, когда Кеми подбежала совсем близко. — Захотела посмотреть на матч, разве это запрещено? — ответила Кеми, приглаживая волосы. Катсуки бросил на нее настолько скептический взгляд, насколько мог. — Ладно, признаю: увидела недалеко байк Даби и решила проследить за ним. — Я нянек не нанимал себе, — огрызнулся Катсуки, наблюдая за ситуацией на поле. — Сваливай обратно в Анджелес. — Даби был здесь? — Кеми заметила, как блондин сжал челюсть, и это послужило ответом. Она подошла ближе и потянула его за руку. — И что он сделал? — Я повторять не собираюсь, — Бакуго грубо вытащил свою руку и сделал шаг назад от ее обеспокоенной фигуры. — Бери тачку и вали. — Кей, ты опять… — Эй, Майкл! — парня окликнул тренер, подходя ближе и махая рукой. Он указал на Томсона, которого поднимали с поля. И пояснил: — Томсон подвернул ногу, играть не может. Встаешь на его место. Игра через минуту, иди на позицию. Тренер обернулся и смачно ругнулся себе под нос, глядя на крики Шиндо. И вернулся обратно на поле. Кеми посмотрела на молчаливого парня и заметно успокоилась. Глаза Катсуки загорелись, он ухмыльнулся и окончательно затянул узел на защите. — Ничего себе, хорошая у Либерти группа поддержки однако, — присвистнул Минета, пожирая глазами фигуру блондинки в короткой красной юбке и топе рядом с игроком из Лос-Анджелеса. — Теперь понятно, откуда у них такая мотивация. — Это кто там вякнул про поддержку! — услышал он восклицание Ашидо. — Минета, ты? Давай нам в лицо это скажи! — Ой, Мина, ты здесь? — усмехнулся Минета, не переставая глядеть на стройные ноги знойной блондинки. — Я и не заметил. — Минета, не отвлекайся! — скомандовал Мирио, и тот был вынужден прерваться от столь притягательного зрелища. — До конца тайма осталось несколько минут, преимущество на стороне Либерти. Нам нужно давить их количеством, поняли? Судья засвистел и показал жестами окончание перерыва. Томсона увели на лавку запасных, им занимались медики. Тренер Тошинори хлопнул в ладоши и подбодрил парней: — Удачи, мальчики мои! — Нормальная у них поддержка, — чуть ли не с завистью процедил Минета, смотря только на другой конец футбольного поля, где блондинка хватает Хакамату за грудную защиту и жарко впивается в губы. — Я бы уже в лиге Вашингтона забивал голы не глядя, — поддержал Серо, надевая шлем. Мирио снисходительно мотнул головой на несуразные реплики парней и улыбнулся. В этой светлой и привычной улыбке Киришима увидел то, что заставило вздрогнуть. — Теперь не будешь против, чтобы я посмотрела матч? — Кеми показала клыки, довольная своим решением. Катсуки беззлобно цыкнул, но промолчал, что удавалось не так часто, и направился на поле. Кеми заметила в отдалении от посторонних глаз сгорбленную фигуру, стоящую под зрительскими трибунами и курящую сигарету. Девушка сняла с лица улыбку. Нащупала за спиной скрытый юбкой пистолет и направилась к Даби. Он докурил сигарету и бросил на газон. Ожидал прихода Кеми и испытующе смотрел. Сецуна крепко держала Изуку за руку и двигалась в сторону футбольного поля. — Не зря же билеты выпрашивала! — пояснила девушка, затягивая его в гущу криков. Изуку улыбался вслед за ней, теряя гнетущую неуверенность, избавляясь от нее резким движением плеч. Ее теплая рука и счастливое лицо, горящие глаза вынуждали следовать и нестись к началу матча, слыша голос комментатора. — Думаю, ты права, — ответил Мидория, невольно бросив взгляд на поле. И остановился, впиваясь глазами. — Изуку? — вопросительно поинтересовалась Сецуна. Ее улыбка померкла. Мидория почувствовал, как знакомое ощущение сдавило горло, когда увидел острые светлые волосы и широкую спину. Что-то знакомое и рвущее, как въевшийся запах сигарет на толстовке, как свежий ветер и капли морского бриза в лицо. Сецуна направила взгляд в ту же сторону. Ее янтари провели по трибуне и сами привели куда нужно. Даби впивался в нее, прикрытый дымом сигареты, в томной лазури проскочило понимание. Да, в ней он тоже пролетел, одновременно. — Изуку, — Сецуна потянула его за руку, и Мидория вышел из мыслей. Тот, на кого он смотрел, надел шлем и встал на позицию. Зеленоволосый поморщился, словно воспоминание ударило по голове молотом: отпустил руку подруги и прикоснулся к виску, жмурясь. — Я словно… — подбирал слова, но они вылились в тяжелой выдох. — Видимо, показалось. Я… наверное пойду, Сец. Мне нехорошо. Сецуна не ответила, уставившись в его стремительно удаляющуюся спину с тупым выражением лица. — Тебе дали шанс, Майкл, — мерзко вылил Шиндо, встречая подошедшего Бакуго. — Только попробуй учинить херню на поле. — Заткнись уже, — ответил Катсуки, застегивая шлем. Размял шею и проверил крепление на плече. Глаза сами зацепились за людей напротив. Зеленые кудри ударили по голове. Было в них что-то знакомое, но далекое, словно… — Хватит в облаках витать, — толкнул его Шиндо. — Ты ловишь подачу. Катсуки постарался взять себя в руки, сосредоточившись на мяче. Но зеленый блеск никак не вылезал из головы. Изуку отбежал на достаточно далекое расстояние и прижался к стене, приводя дыхание в норму. Мышцы свело острым симптомом. Он облизнул пересохшие губы, а мысли о широкой спине и светлых волосах перекрыла другая, давящая мысль об остатках вещества в кармане. Он с силой стукнул ладонью по стене и ушел прочь от футбольного поля, доставая пакетик с дурью и сжимая между пальцев, но желание не отпадало. Каминари хватает микрофон в руку и громко восклицает: — Либерти получает второе дыхание. Считанные минуты остаются до окончания последнего тайма, и Хакамата расталкивает наших бравых Волков и кидает мяч! — парень горестно мычит. — Он толкает Киришиму на землю! И… забивает гол! Весенние игры округа заканчиваются победой университета Либерти со счетом два-один. Это победа, — скупо оповещает Каминари, потеряв весь интерес к комментаторству. — Черт возьми, а так все хорошо начиналось! Киришима шипит, поднимаясь в земли, и нервным движением снимает с себя шлем. Киришима потерял всякую уверенность в способности быть хорошим игроком и в животном чувстве отчаяния кинул свой шлем. Удушающее сожаление заставляет больно прикусить нижнюю губу, и он обращается взглядом к тому, кто так легко бросил его на землю: Хакамата даже не обращает на него внимание, проходит мимо. Поражение, — прорезалось в мыслях с каждой секундой все громче. Эйджиро стукнул кулаком по мятой траве газона, снова, снова, пока не загребает пальцами ни в чем не повинную землю. Мина хвалила своих девочек за отличную работу и намеренно избегала платонического и тяжелого взгляда Мирио, направленное на нее. Мидория еле держал в дрожащей руке шприц и пытался найти вену на сгибе локтя. Шприц выпал из руки, Изуку не сдержал слез и вжался в кабинку мужского туалета, давая волю эмоциям. Шинсо скептически наблюдал, как Монома болтает с брюнеткой и выпытывает у нее номер телефона, а сам ищет по сторонам злополучное лицо подруги. Сецуна бродит по пустым коридорам и заглядывает в каждый кабинет, но тщетно сталкивается с реальностью: Изуку снова исчез. Кеми впечатывается в Даби и ждет момента, когда она будет готова всадить пулю ему в голову. Каминари судорожно пожимает руку преподавателя, который хвалит его за сегодняшний матч, а сам наблюдает за Эйджиро и, схватив рюкзак, бежит к нему, перескакивая через две ступеньки. Катсуки сдерживает адреналин в сжатых кулаках и смотрит вперед, на Даби и его горящие лазури в темноте трибун. И понимает: он не шутил.