The chaos is you. Paradise

Sailling through the tunnels

Проплывая сквозь туннели

In the morning by yourself

Утром в одиночестве

There's a very special feeling

Это совершенно особое ощущение

True sensation all is well

Чувство того, что всё хорошо

It Can't Come Quickly Enough — Scissor Sisters

Накладывать новые швы на раны Даби не входило в его планы. В арсенале осталась одна пачка бинтов, а его шрамам на плече как раз был необходим свежий воздух. Кожа затянулась и не давила, что нельзя сказать о кривых уродливых порезах от острого стекла на теле Даби. — Как твоя рука? Даби решился на диалог в неуклюжем тоне, не так, как прежде, с ноткой самоуверенности под призмой вселенской загадочности. И не смотрел в глаза. — Пойдет. Видимо, скупой ответ Катсуки его убедил. Дальнейших расспросов не последовало, и Даби замолчал. Покорно стоял перед ним, пока парень, сидя на краю ванной, зашивал развороченную рану и избегал неприятную на вид обугленную кожу по всему телу. — С чего такое внимание к моей руке? — спросил Катсуки. Молчание Даби вызывало неприятное вязкое ощущение по телу. Сухожилие на правой руке заживало и перестало саднить, но умело управлять ею все еще не получалось до конца. Даби пожал плечами. Смотрел на настенную плитку, всю в разводах, и зажег сигарету. — Просто, — тихо ответил он. — У тебя просто не бывает. — Стоило хотя бы раз поинтересоваться. Катсуки затянул шов на первой ране и перевязал. Опустил голову в сторону, протереть иглу спиртовой салфеткой, и старательно не замечал тяжелого взгляда на своей голове. Знал, куда так внимательно Даби смотрит: пуля Тараканов оставила достаточно длинный порез выше правого уха. Протерев иглу, вернулся обратно к своему занятию. Даби стряхивал пепел в сторону, на пол, и выдыхал дым так, чтобы не мешать Катсуки. Настойчиво избегая изображения своего нагого туловища, покрытого неприятными отметинами, в зеркале. — Знаешь, эта устаревшая фраза, что шрамы украшают, к тебе совсем не относится. Даби коротко усмехнулся в фильтр сигареты. Но не смотрел, снова. — Старые идиотские татуировки выглядели даже лучше. Катсуки прижал края раны друг к другу, продевая между ними иглу с хирургической нитью. Сказал: — И пытался меня убедить, что делал каждую татуировку, когда грохал кого-то. — Должен же я выглядеть устрашающе, — Даби хотел придать голосу уверенность, но получилось неубедительно. Неестественная ухмылка растеклась по рту кривым подобием. Катсуки понимал, что Даби выдавливал из себя слова с усилием. — Выглядело по-идиотски. Мне было не пять лет, чтобы верить во все это. — Но все равно запомнил байку. — Пришлось запомнить, — Катсуки замолчал, увлекшись перевязкой. Наблюдал, как светится при вдохе и выдохе темная развороченная кожа на боках, груди и предплечьях. Продолжил: — особенно, когда с тобой толком не разговаривали. Бакуго почувствовал, как Даби это кольнуло. Он постарался скрыть эмоцию прежней кривой и выдавленной улыбкой. — Тебе была неприятна моя компания с самого начала, — произнес Даби в попытках оправдать свою прошлую холодность и отчужденность. — Была бы неприятна, послал бы тебя нахер еще тогда, — отрезал Катсуки. Затянул шов так, чтобы Даби прошипел от резкой боли. — Почему не послал? — хохотнул Даби. Он спрашивал, хотя все понимал и так. — Догадайся. — Догадываться не по моей части. — Тебе сколько лет? — Двадцать пять. — В свои двадцать пять лет мог бы научиться логически думать. — Доёб засчитан. Катсуки поднял голову, на миг встречаясь с напряжением на лице Даби. Он закрыл половину лица ладонью с сигаретой. Неожиданный вопрос влетел в голову коротким импульсом. — Токаге тащилась от них, я ведь прав? Даби заметно вздрогнул, не ожидая такого поворота. Не он один имел право задавать неприятные вопросы. Взгляд Катсуки потускнел. Он положил иглу на край ванной и взял пачку бинтов. Даби не спешил с ответом: сигарета была выброшена в слив раковины. — Я начал делать татуировки, когда ее встретил, — тихий голос навевал грусть. Катсуки туго затянул на его туловище первый слой бинта, вызывая рваный выдох. — Для чего? — Если скажу, ты посчитаешь меня идиотом. — Я уже тебя им считаю. Даби выдохнул через улыбку, что появилась от чувства гордости и одиночества. — Татуировки появились на местах, где она меня касалась. Катсуки обвел оценивающе места с оставшимися тату: плечи с кривыми линиями, больше смахивающие на молнии, шея в иероглифах, скулы, веки, угол бровей… — Своеобразное признание в любви. Кто-то разъясняется с помощью слов, а ты решил подвыебнуться. — Я же говорил, что посчитаешь это идиотским, — сказал Даби. А в глазах проскочила искорка довольства. Потому что ни разу за весь диалог в ванной не пожелали друг другу смерти и не избили до потери сознания. Даби не мог без желчи даже в такой редкий момент. Не мог высказаться, полностью осознавая смысл своих фраз и что они для Катсуки значат: — Хотя у вас с Мидорией, конечно, было все по-человечески. В перерывах между агрессией и дозами наркоты. Хотел доказать себе, что все еще та мразь. Катсуки закончил с перевязкой, игнорируя последнюю фразу Даби, хотя лишнее упоминание об Изуку из его уст вызывало раздражение похлеще грубых криков. Сгреб в ладонь медицинские инструменты и встал с края ванной. Для Даби последнее слово, оставшееся за ним, означало очередную победу его высокоинтеллектуального разума, но в контексте их разговора вызывало неприятное послевкусие на кончике языка. Если Катсуки ответит на провокацию, то усилит желание Даби допытываться до изнеможения, вывалить агрессию на ледяной кафель и признать себя уебком. Бакуго знал эти приемы много лет и много лет позволял ему руководить, проигрывать партию, в которой с самого начала был известен победитель. Если для Даби это борьба принципов и чувств, о которой всячески напоминал, то он прочувствует свой проёб сполна. Катсуки отмывал руки, а Даби стоял молча, прислонившись к стене. Его спина сгорбилась, глаза переместились на новую повязку. — Кей, я… — он замолчал. Только когда Катсуки закончил с мытьем рук и уборкой медицинских инструментов и собрался уходить, бросил в воздух: — Спасибо. — Пожалуйста, — безэмоционально ответил Бакуго, оставляя Даби наедине с собой в ванной. Парень присел на корточки перед военной сумкой, чтобы найти более подходящую одежду на смену порванной и окровавленной рубашки. В арсенале Даби были только черные синтетические футболки без рукавов и узкие джинсы, которые Катсуки терпеть не мог. Что и высказал подошедшему мужчине, прислонившемуся к дверному косяку: — Свободный крой в одежде только мешает движениям, — протянул Даби, хотя Бакуго не требовался ответ. Он достал более-менее сносную футболку и натянул через голову. — Какой ужас, — Катсуки увидел отражение своего обтянутого торса через темный экран телевизора и вытянул руки в стороны: хоть Даби и был выше ростом, парень превышал мышечной комплекцией в плечах и спине. — Как ты в этом ходишь? Даби не сдержал ухмылки: Катсуки в его одежде напоминал брата-подростка, который стащил вещи старшего. — Простите, я не выгляжу как какой-то танк из мышц. Моя худоба меня спасала много раз, — Даби наклонил голову, задумавшись. Взгляд перевелся на выглянувшие из-под горла футболки зажившие полоски рубцов. Руки непроизвольно сжались в кулаки: — Тебе идет черный цвет. Катсуки цыкнул. Подошел к своей кровати, поднял пиджак и надел его, закрывая вид на шрамы. Бросил взгляд на Даби и спросил: — Расскажи, как ты выжил в том баре. Даби в который раз за день был удивлен его расспросами. Оттого они казались неправильными, рваными и неуклюжими, поскольку привычные разговоры между ними всегда сопровождались неоднозначностью под призмой обоюдного скепсиса. Неожиданный интерес Катсуки был… слишком искренним, будто он смирился, что до конца жизни Даби станет его единственным собеседником. Вопросами вызывал непривычные мурашки по телу и чувство вины, пробиравшееся к горлу. — Успел выскочить через складской выход, — он вспоминал моменты той ночи и в особенности — жажду мести, от которой хотелось блевать. Даби поднял к свету руку и внимательно рассматривал зажившую кожу. — Мне удалось переждать первую волну в подвале, где вас держали, а после… — Даби перевел взгляд на Катсуки. Тот сидел на кровати и внимательно слушал, сведя брови к переносице. Стало неловко под пристальным взором алых глаз. — Смог прорваться через огонь и выбежать на улицу. Пожар хорошо меня задел, — Даби помахал рукой с темной кожей. — Сжег практически всю одежду и знатно меня потрепал. В комнате стало слишком тесно. Откровения давались с трудом, и Даби понимал, почему Катсуки сердился, когда его вынуждали высказываться о своих чувствах. — И не придумал ничего лучше, как звонить мне в больницу и сыпать угрозы, — взгляд Катсуки затвердел. — Я хотел поговорить с тобой, — Даби принял защиту с помощью дырявого деревянного щита. Который не спасет от взрыва гаубицей. Катсуки мотает головой. — Ты врешь, опять. Тебе необходимо было вылить очередную херню мне в лицо. — Мне нужно было узнать, что ты выжил после всего этого. — Тебе нужна была смерть Токоями, смерть Ширагаки, не я. — Это другое. — Другое? — резче переспросил Катсуки, вставая с места. Подошел к нему и заглянул в глаза. Даби не поменялся в движении и смотрел на парня снизу-вверх. Катсуки ткнул пальцем в солнечное сплетение, Даби слегка пошатнулся. — Преследовать нас по всей трассе, тащить в подвал и избивать, стрелять в Изуку — это тоже другое? Даби не ответил. Истина из уст Бакуго резанула похлеще кривых кусков стекол, впившихся в его грудь прошлой ночью. Пришлось оторвать глаза от Катсуки и уставиться на рыжие обои. Бакуго хлестко застегнул сумку и закинул на плечо. — Это не было моей идеей, Кей, — высказался Даби, чувствуя, как высохло горло. — Упечь вас в подвале. — Твоя идея, не твоя, но только что это меняет? — голос парня соскользнул со стен и пролетел сквозь голову. — Что бы ты мне не сказал, ты соврешь, и сделаешь намеренно. — Но это правда. — Неужели? Риторический вопрос потерялся в молчании номера Саут-гейта, в тонких стенах и шуме за окнами. Катсуки обернулся на Даби: тень легла на его лицо, закрывая эмоцию. — Одевайся. Ехать пора. Катсуки не дожидался, когда Даби найдет одежду в смятой простыни, и вышел из номера с шумным хлопком двери. Мужчина надеялся, что Бакуго уйдет насовсем, бросит его безоружным и раненым в Саут-гейте и позвонит полиции, выдавая местоположение. Полиция за какие-то жалкие несколько минут будет стоять с мигалками на парковке и выносить дверь, кладя его мордой в пол и зачитывая бессвязные фразы о правах. Но Катсуки так не сделает. И будет терпеливо ждать его на парковке. Даби протопал до кровати, шаркая босыми ногами по ворсу ковра, натянул плащ на голое тело и тупым взглядом уставился на простыни с кровавыми отпечатками. — Что меняет, Кей? — усмехнулся Даби. — Ты прав… ничего это не меняет. Мужчина убрал окровавленные простыни, сложив в пустую сумку. С медицинскими инструментами и бытовым мусором поступил так же: избавляясь от лишних улик их присутствия, на плечи рассыпался безысходный гнев, который Даби прятал за обнажившейся улыбкой. Натянутой, неестественной, вынужденной. Присев на колено, взял с пола искореженную, рваную и окровавленную рубашку. Ткань затвердела от высохших пятен, но он смог нащупать подушечками пальцев ту малую часть, оставшуюся чистым, белоснежным. И сильно сжал между пальцев, приближая к груди. «Как ты и просил» — Но можно ли изменить то, что происходит сейчас? — вопрос растворился в воздухе. Окровавленная рубашка не убралась со всеми остатками: она была спрятана в карман. Даби крепко сжал ее внутри, спрашивая еще раз, в пустоту: — Сец, смогу ли я? Он не услышал ответа. Не ждал его. Не было Сецуны Токаге, не было в этом затхлом номере с рыжими обоями, скрипучими кроватями и картонными стенами. Не было ее опьяненного облика в черном галстуке на оголенном теле, что привиделся ему так четко прошлой ночью. Она была мертва вот уже почти год. Поднявшись на ноги, обвел глазами пустой номер. Номер, в котором произошло слишком много событий. — Да… ты всегда была права. Он покончил с уборкой: собрал весь мусор в сумку и протер поверхности от отпечатков пальцев. Закрыв дверь мотеля, прищурился от яркого солнца. Прикрываясь рукой, посмотрел вперед, на одинокую фигуру Катсуки, стоящую около машины. Он не курил. Смотрел вперед, на древний телефонный аппарат, и был слишком задумчив. Слишком… обеспокоен. Даби, прижимая руку к торсу, дошагал до Бакуго и обвел глазами полупустую парковку. Лишь пара машин, яркое утреннее солнце и вывеска мотеля около автомагистрали. Катсуки повернулся к нему: — Все подчистил? — Да, — Даби удивился, как утробно звучал его голос. Бакуго кивнул, открывая водительскую дверь. — Рассчитался с номером и накинул сверху, чтобы видео с камер стерли. Садись. — Ты за рулем? Катсуки удивленно посмотрел на него через крышу автомобиля. — А кто? Ты, что ли? — он хмыкнул, а по Даби голос прошелся лезвием. — Ты еле на ногах стоишь. Залезай давай. Даби задержал дыхание. Бакуго уже сел за водительское кресло, а он все стоял, прислоняясь к крылу тачки со сжатой тканью рубашки в кармане плаща. Открыл дверь и с усилием сел, выдохнув от напряжения в районе груди. Взгляд скользнул по салону и остановился на руле. По бокам ярким пятном горели кровяные сгустки от рук Катсуки. Парень не обратил на это внимания, вставляя ключ зажигания и заводя машину. Даби потупил взгляд и обнаружил черные пятна на его сиденье. Они пропитали тканевую обшивку по всему краю. — Куда мы едем? — спросил Даби, не сводя взгляда с картины сиденья. Открыл форточку, чтобы застоялый запах грязи и крови вылетел на улицу. Мужчина повернулся к Катсуки, вглядываясь в очертания профиля, молчаливого, сосредоточенного. С потускневшими глазами, темно-алого, не огненно-красного цвета, когда он смотрел на него в момент выстрела в голову. Огненно-красный, полный боли и страха. Во рту образовалась противная горечь. А тишина в машине давила на уши. Даби потянулся к радио и включил его на неизвестной станции с городскими новостями. Слушать крякающий голос ведущего совершенно не хотелось, он листал радио без какой-либо цели. Обычно Катсуки обрывал его, стукал по руке и огрызался, но в этот раз по его лицу нельзя прочесть эмоцию. Это было слишком странно, слишком непонятно для того, кто так мог легко считать все на лице Катсуки. Это выводило до дрожи. Сбоку пролетали дома и узкие улочки Саут-гейта. По тротуару тянулись пальмы, а они поднимались вверх по трассе. Из окна виднелся бесконечный горизонт океана и весь Лос-Анджелес как на ладони: утренний, яркий, мимолетный. Прохладный ветерок вплетался в волосы и остужал кожу, остужал повязку на теле и высохшие глаза. Он нажал еще раз, останавливаясь на ретро-радио. Разлилась тягуче-приятная мелодия прошлого века. Даби тихо хмыкнул: — Знакомая песня. Abba, кажется. Даби повернулся к Катсуки в желании впиться на любую промелькнувшую в этот момент эмоцию. Он бросил взгляд в сторону радио и словно закрылся в себе глубже. Чуть ли не с силой отдернул глаза от бегущей строчки с названием песни, вновь возвращаясь к лобовому стеклу. Руки сжали руль крепче. Они ехали по трассе совсем одни, поднимаясь выше на холм, на север. — Для тебя она тоже знакома? — Даби хотел допытаться. Не с целью залезть в душу и использовать слабость в своей цели, а просто… узнать получше. Но Катсуки считал по-другому. По ребрам заскользили ледяные черви, сжимая кости. Они сжались сильнее, когда Даби услышал ответ: — Изуку их слушает. Даби вперился вперед, невидящим взглядом наблюдая за дорогой, а сам жалел, что вообще задал вопрос. С силой сглотнул: решил поделиться чем-то своим. — Сецуна слушала Оззи Осборна на одной и той же станции по радио. В одно и то же время, — на лицо прокралась улыбка сама по себе. Ее затмило чувство ностальгии: маленькая квартирка с окнами без штор, легкий танец под музыку и бесконечные вопросы о способах лечения наркозависимых. — Она слушала все подряд, но мечтатель Оззи был одним из тех треков, которая она заслушала до дыр. — Монома рассказывал, — ответил Катсуки, невольно вовлекаясь в разговор. — Они вроде как встречались. — Было дело, — согласился Даби с силой. — Она говорила, какой он бабник. Но по-своему добрый. — Если она встречалась с Мономой, тогда где был ты? Везде и одновременно нигде в ее жизни, — хотелось сказать Даби, но он ответил: — Просто… оказывался рядом по странному стечению обстоятельств. Она водилась с этим парнем, чтобы показать себя нормальной. Может, хотела задушить ревностью, — Даби отвернулся к открытому боковому стеклу, положив на него руку. — Но я… не мог позволить, чтобы она продолжала быть рядом. — И ты убил ее. Даби, подняв брови, посмотрел на Катсуки. Он смотрел на него, не на дорогу. Заглядывал внутрь его черепной коробки, чтобы вытянуть правду. — Если любил, почему это сделал? Его руки вцепились в руль до побеления костяшек, глаза светились от солнечных искр, делая неживыми, устрашающими для Даби. Катсуки жаждал ответа с той ненасытной откровенностью, как в тот момент… да, в тот момент в тюрьме. Мидория смотрел на него также, пытаясь узнать ответы, докопаться до истины, узнать всю суть… Даби не ответил, отвел взгляд под алым прицелом. До боли прикусил нижнюю губу. Левая рука легка на грудь, надавливая. Чтобы почувствовать, как продолжает стучать сердце. Чтобы надавить с силой, мешая вздохнуть. — Я не мог поступить иначе. — Нет, мог. — Жесткий голос Катсуки дернулся. Нажал педаль газа, взбираясь вверх и поворачивая по крутой дороге. — Ты мог, черт возьми. Мог не убивать ее, не заставлять это делать чужими руками и перестать быть мразью, для которой принципы важнее. Машина взвизгнула, когда парень переключил передачу на низкую и надавил на газ резче, виляя по ухабистой дороге на повороте от главной трассы. Вперившись глазами вперед, Катсуки словно хотел разбить лобовое стекло своим гневом и злостью на Даби. — Мог бы продолжать быть с ней несмотря на то, что другие подумают. Перестать быть упрямым остолопом, признаться ей и уехать из этого чертового штата, где вас не знают. Отбросить все предрассудки и зациклиться только на том, что дорого. Ухабистая дорога перешла на землю. По бокам шли деревья, из раскидистых паучьих крон которых пробивалось солнце, заполоняя невидящие глаза. — Но для тебя принципы были важнее, — Катсуки остановился так резко, что Даби чуть не встретился грудью с приборной панелью, но устоял на месте. Продолжал на него смотреть и сжимать повязку, царапая пальцами места ран. — Если что-то причиняет боль, это нужно вырезать. Катсуки выдернул ключ зажигания и открыл дверь. Его взгляд, остановившийся на Даби, был сочувствующим, но для Даби — это оружие палача, которым он отрежет ему голову. — Ну как, больно? Он с оглушением хлопнул дверью. Открыл багажник и вытаскивал все вещи, пока Даби сидел на месте и не мог прийти в себя. Он подставил руки перед глазами, удивляясь, каким образом его пальцы начали трястись, а сердце бешено колотиться. Отчего такое состояние? Потому что Катсуки наорал на него, открывая свои эмоции вместо напряженного молчания почти всю дорогу? Или ткнул мордой в его же грязь, в которую он забрался настолько далеко, что не вытянуть? Или взывал к разуму, указывая на прошлые поступки? Его дверь открыли. Даби повернулся к Катсуки, стоящему около него с сумками в обеих руках. — Выходи, — скомандовал он и побрел вперед, через траву. Даби смотрел на его отдаляющуюся фигуру, бритый затылок и сгорбленную спину, и вышел из машины, придерживаясь за дверцу. Прихрамывая, пошел по его следу. Впереди искрились блики и, прищурившись, он увидел перед собой водяную гладь реки, текущей вниз, на юго-восток, к городу. Катсуки остановился около песка. Положил сумки и присел, вытаскивая из них вещи. — Зачем мы здесь? — спросил Даби, подойдя ближе. В руках Бакуго держал пистолет. Тот самый, который покоился на подоконнике в мотеле. Которым он хотел застрелить его во сне той ночью. Но не сделал этого. — Кей, почему ты не выстрелил в меня? — выскользнуло из его рта дрогнувшим голосом. — Почему остановился? Катсуки задумчиво смотрел на пистолет в руках, а Даби не мог вытерпеть очередного молчания, извергаясь в нервном удушении: — Кей, ответь мне! Катсуки поднялся. Глядя на тихую реку, поднял руку и выкинул пистолет в воду. Пистолет с трелью был втянут в толщу воды и потерян в глубине. Даби смотрел на все это с онемевшим выражением лица. Катсуки вытягивал из сумки оружие друг за другом и кидал в реку. — Скажи, что ты обо мне думаешь? — Ты псих. — А если правда? — Мне нечего тебе сказать. Ты странный, все мы странные. Просто парень. — Даже после того, как я испепелил твой дом? Сожженный дом детства. Вовлечение в круги мафии. Смерть Хакаматы. Преследование и жажда мести. Угрозы и похищение из тюрьмы. За все это ему должны были прострелить конечности, голову, грудь, внутренние органы. Катсуки бросал оружие в воду, ни разу им не воспользовавшись. — Я знаю, почему не пристрелил тебя, — голос вторгся в уши. Руки Даби опустились по швам. Катсуки потер шею и прикрыл глаза. — Я не хотел стать таким же, как ты. Он протянул ему руку, спрашивая: — Флешка все еще у тебя? — на удивленный взгляд лазури Катсуки добавил: — Флешка, которую ты получил от главаря Тараканов. Она у тебя с собой? Даби смог найти силы, чтобы залезть в карман и нащупать маленький пластиковый короб. Вытащив его оттуда, раскрыл ладонь, показывая Бакуго. Он подошел ближе, забирая ее. От прикосновения его пальцев по телу Даби прошелся электрический разряд. Катсуки спросил: — Эта флешка отслеживает камеры в настоящем времени? Даби кивнул. — И имеет доступ к полицейской базе данных. — Кто-то контролирует ее использование? — Катсуки посмотрел на него из-за плеча. — Да. Господин Сако любит свои игрушки. — И ты можешь отследить по камерам не только Лос-Анджелес, верно? Спринг-сити… тоже? Даби понял, к чему Катсуки задавал вопросы. — Да. Спринг-сити тоже. Ты ведь… хочешь узнать, где находится Мидория, верно? — Даби указал на флешку. — Ты сможешь его найти. С ее помощью. Катсуки смотрел на флешку достаточно долго, чтобы тишина врезалась в уши. И бросил в воду. Под рваный выдох Даби и бесконечные вопросы в голове, который он так и не задал. — Мне не нужны подачки Тараканов, чтобы его найти, — ответил Катсуки, складывая руки в карманы. — Справлюсь сам. — Что ты собираешься делать? — невольно спросил Даби, удивляясь решению Катсуки. Он посмотрел на него, не сдерживая пролегающей усмешки на лице. — Ты же так любишь лезть ко мне в душу, — высказался парень. — В этот раз не получается? Катсуки поднял пустые сумки и направился к машине под гнетущее молчание со стороны Даби. В который раз за день на губах растянулась улыбка, отчужденная, гордая за него. — Так в чем твой план? — спросил Даби, подходя к нему спустя некоторое время. — Не говори мне, что мы приехали сюда только чтобы избавиться от улик. — От улик в любом случае нужно избавиться, — Катсуки не обернулся, копошась в машине. — Я жду, когда ты, наконец, расскажешь, что вчера, мать твою, произошло. На Даби произошло озарение, о чем он говорил. И четко различил между скепсисом и сердитостью отголоски обиды. — Ты о Бубайгаваре? — Даби безэмоционально пожал плечами, словно случай с преднамеренным убийством его никак не волновал. — Это была вынужденная мера… — У тебя все вынужденная мера, — рыкнул парень, оборачиваясь. Алый цвет глаз неприятно сверкнул. — И это никак не вяжется с твоим пиздабольством. Говори прямо. — Джин слишком много знает. О делах мафии и грязных случаях. Он любит поболтать, поэтому закрыть его язык насовсем — самое лучшее решение. Которое ты мне не дал сделать. — Это говоришь ты? Или Господин Сако, на которого ты продолжаешь работать? Приоткрыв рот, Даби сжал его. Нахмурился. — Я понял, что ты якшаешься с Тараканами не просто так, — Катсуки закрыл пассажирскую дверь, прислонился к ней и твердым взглядом вперился в Даби. — Токоями, Шигараки, Джин… ты подчищаешь за Тараканами, делаешь за них грязную работу, вот только ради чего? Что они тебе пообещали? — Я работал на Тараканов раньше, — ответил Даби. — Да, побег из тюрьмы нужен был для того, чтобы укрепить позиции Тараканов в районах. Избавиться от Шигараки и всех его ближайших сторонников было моим заданием, но в нем не было тебя. Я сам решил воспользоваться моментом и забрать тебя, потому что… Даби не закончил. Не мог сказать, по какой причине. Возможно, в нем просто укрепилось желание поговорить по душам настолько, что решил разрушить жизнь Катсуки как эгоист. — Они обещали, что не станут трогать тебя и всех твоих… — из Даби чуть не вырвалось «близких», но сглотнул. — Мидорию и твоих друзей. — Тараканы напали вчера, потому что знали: ты на них больше не работаешь. Подчистить решили? — Ты не входил в их планы. Считали, что я продолжу делать за них грязную работу, но просчитались. Они хотели убить не меня, а больше… тебя. — Ответь только на один вопрос, правду. Если соврешь, я это учую. — И что же? — Даби мрачно поднял глаза. — Изуку и всем остальным что-то угрожает? — Крайний вариант событий, — ответил Даби. — если буду вести себя плохо, то они знают, что делать. В первую очередь, — он посмотрел на Катсуки с крохой виноватого проблеска лазури. — Они примутся за твоих друзей, а после за тебя. Потому что вот оно — оружие массового поражения. Найти слабое звено у дьявола и вонзить кол. Они смогли найти мое. И от этого не спрячешься. — Ты понимаешь, что я до сих пор не доверяю тебе? — Да. — Что ты готов сделать, чтобы я тебе доверял? Даби удивленно поднял брови. — Что? — Если хочешь заслужить мое доверие, снова, то придется кое-что сделать. Катсуки повернулся к машине, открывая крышку бака. Взял лежащую на земле палку и кусок тряпки. Уткнул ее в открытый бак и, придерживая палкой, обмочил в бензине. — Дня начала нужно перестать врать. Зажигалка щелкнула, опаляя край намоченной бензином тряпки. Засунув ее обратно в бак, он отошел от машины, смотря на дорогу вдоль реки. — Пойдем. Я хочу… кое-куда добраться. Это недалеко. Даби пошел за ним, прихрамывая. Позади оглушительный взрыв подорванной машины напряг барабанные перепонки. Даби смотрел вперед, на спину Катсуки, чувствуя колкое ощущение в подреберье. Словно ему дали надежду.

***

Skyscrapers rise between us

Между нами возвышаются небоскребы

Keeping me from finding you

Не давая мне найти тебя

Главврач снял очки и тяжело выдохнул, вчитываясь в медицинский отчет: — Вот что бывает, когда пациенты не следуют медицинским рекомендациям и забрасывают свое здоровье, — сказал он. — Мистер Мидория должен был пройти диспансеризацию, и вот во что это вылилось: физическое истощение, анемия и дичайшая нагрузка на сердце. — То есть, он должен был проходить лечение после своей выписки? — нахмурился Монома. Он переглянулся с Шинсо и Ураракой, которые тоже не знали об этом. — Но почему этого не произошло? — Он отказался, — ответил врач. — Мистер Мидория категорически выступил против, несмотря на мои убеждения и последствия его выбора, — он убрал бумаги в карман халата и сочувствующе посмотрел на Очако. — Остается благодарить вас, мисс, за быстрое реагирование. Нам удалось стабилизировать его состояние на некоторое время. — Черт возьми, — выругался Монома, обессиленно хлопнув руками по бокам. — Если он знал о своем здоровье, зачем отказался? Всего этого бы не произошло! — Я догадываюсь, почему, — высказался Шинсо. — Мидория вышел из комы позже меня, но выписали нас троих одновременно. О его состоянии стоило догадываться, он не вылечился до конца, — парень похлопал себя по торсу, намекая на свои пулевые ранения. — И точно подписал заявление на преждевременный выход! — закончил Монома, злясь. Пригладил зализанные волосы и скосился на дверь палаты Мидории. И повернулся к главврачу: — Его состояние стало хуже? — Наркотическая зависимость вылечивается, но это длительный и сложный процесс, — согласился врач. — Ему назначили сильные болеутоляющие и предупредили, что с помощью препаратов лечение не закончится. Сейчас Мидории нужен покой и сон, но вы можете его навестить. Не больше пяти минут. Врач обвел взглядом обеспокоенные лица ребят и направился в свой кабинет. Очако скосилась на Моному и вздрогнула: аура парня искрила злостью начиная с кончиков волос. Он молчал, нервно топтал ногой, скрестив руки. Девушка переглянулась с Хитоши, который тоже заметил состояние Мономы, и покачал головой: сейчас не стоит дергать парня, иначе состоится долгая и душещипательная лекция с нецензурными выражениями через каждое слово. Очако стало неловко. Опустила голову и тормошила пояс от плаща. Услышав быстрые шаги, она с Хитоши повернулись к концу коридора. По больничному этажу неслись в их сторону. Шото подбежал с растрепанными волосами, тяжело дыша, и попеременно посмотрел на каждого, взволнованно спрашивая: — Он в порядке? — серый отблеск направился к занавешенному окну палаты. — Я летел как только мог. Что сказал врач? — Да так, очередные диагнозы, — внешне спокойный голос Мономы блестел наигранными нотками, скрывающими нервное изнеможение. Рука хлестко выскользнула и ударила по воздуху словно пощечиной. — За исключением того, что Мидория охуел в край. Шото нахмурился, переводя взгляд на парня. Последняя фраза заставила напрячься. Очако почувствовала, что вот-вот разразится скандал, и сделала шаг назад. Руки интуитивно скрестились около груди, оберегая себя. Хитоши, стоявший рядом, обхватил ее за плечи, прижимая к себе, на автомате. От тепла его руки и тела волнение отошло на второй план, но все еще колотилось в висках. Очако подняла удивленный взгляд, но промолчала. — Ты что несешь? — голос Шото сквозил грубостью. Но как будто Моному это заботило. — Ты же так хорошо знаешь его, Шото! — указательный палец Мономы устремился к двери палаты, а сумасшедший округлившийся взгляд — на собеседника. Голос с каждой секундой становился громче, словно пытался проскользнуть в палату Мидории: — Так скажи мне, какого черта он продолжает вытворять свою ересь?! Начиная от преждевременной выписки и противопоказаний врачей по этому поводу, умалчивания о своем состоянии и принятии таблеток, от которых зависимость начинается! Какого хрена он продолжает свои идиотские затеи, которые по итогу ни к чему хорошему не привели! — Монома, хватит, — руки Шото сжались в кулаки. Очако тихо охнула, прижимаясь к плечу Хитоши. — И это в конце концов свелось к очередной больничной коме! — Монома, не сдерживаясь, кричал в двери палаты, обращаясь к Мидории. Надеясь, что его гнев будет услышан: — Ради этого Сецуна вытаскивала тебя из наркотической ямы, идиота ты кусок?! Ради этого кичилась над тобой словно над божеством и пылинки с тебя сдувала? Ты блядский эгоист, Мидория! — по лицу Мономы прошлась испарина, глаза сузились, пытаясь избавиться от нахлынувшей влаги. — Только попробуй сказать мне в лицо, что Сецуна для тебя была дорога! Я не поверю твоим словам ни на секунду. И знаешь, в чем твоя проблема: если бы так и было, если ты действительно ценил Сецуну и все, что она для тебя сделала, ты бы не лежал в больнице с очередным наркотическим припадком! Шото толкнул Моному дальше от палаты, вставая между ним и дверью. Блондин, удержав равновесие, скосил лицо от боли, покрывшей внутренности, но это не помешало ему замолчать: — Давай, защищай его, Шото, — нервно засмеялся Монома, хлестко встряхивая пальто. — Ведь ты ослеп от своего обожания к нему. Не видишь, что падаешь вместе с ним в чертову яму. Я столько раз предупреждал его, говорил, чтобы он перестал убивать себя, но как будто меня кто слушал! — Монома вскинул руки, открываясь. Словно желая, чтобы Шото зарядил ему кулаком по груди. Тодороки сдерживался, тяжело дыша и впиваясь в лицо Нейто. — Я не хочу в очередной раз ходить на кладбище и стоять у надгробия! — по его лицу скатились несколько быстрых слезных капель. Указательный палец, обращенный к Шото, задрожал. — Он прекрасно знает, как мы за него переживаем и боимся за его жизнь, но ему все мало! Он ловит кайф от такой жизни и продолжает это делать, и о никаком благородном деле о спасении Бакуго здесь не идет и речи: ему просто нравится находиться на грани жизни и смерти, — Монома громко шмыгнул, возводя очи горе. Голос засипел: — Хватит защищать этого паршивца, Шото. Ведь он думает только о себе. — Только о себе, говоришь? — дернулся голос Тодороки. — Он никогда не думал о себе, Монома! С того первого дня, как мы с ним встретились, он продолжал думать о Сецуне, его избивали за это и унижали как могли! — парень схватился за куртку в районе груди, сжимая. — Изуку пытался найти правду, потому что видел, как сильно вы были убиты печалью, чтобы перестать ненавидеть себя за ее смерть! Брал все на себя, чтобы не подвергать вас опасности, даже сейчас думает не о себе, а о Бакуго, которого могут убить в любой момент! — Нет, Шото, в нем говорит эгоист, самый настоящий, — отверг его точку зрения Монома, немного успокоившись. Протер большим пальцем мокрую дорожку на щеке. — Ему это было нужно, чтобы показать свои чистые намерения, а не боль от осознания, что он своими действиями свел Сецуну в могилу. И сведет Бакуго в придачу, потому что одной смерти ему мало! — Парни, хватит! — воскликнул Хитоши. — Не ты ли эгоист, что переводит стрелки на одного человека и винит его в смерти? — Шото не воспринял угрозы Шинсо, накаляя и так нервную обстановку. — Как будто твое равнодушие не было причиной ее внимания к Изуку. — Я любил Сецуну, — прошипел Монома. — Даже не смей что-то говорить о моих чувствах к ней. — Ты продолжаешь ревновать Изуку к ней, потому что она заботилась о нем больше, чем о тебе, — высказывание ледяным потоком окатило Моному. — Несмотря на свои слова о дружбе, видишь в Изуку соперника, разве не так? Это ты блядский эгоист, Монома! — Вы оба, закрыли рты! — парни повернулись к Шинсо. — Разошлись, иначе я позову копов. Ночка в отрезвителе вас успокоит. Мономе пришлось закрыть рот. Нижняя губа дергалась. Он сделал вид, что ему стало безумно равнодушна вся картина происходящего. Прежний напыщенный голос вернулся к обладателю, закрывая в глубине души горькую обиду: — Черт с вами со всеми. Пойду за кофе. Ребята дождались, пока Монома скроется из поля зрения, и заметно выдохнули. Хитоши потер лицо ладонью и повернулся к Очако, осторожно спрашивая: — Ты в порядке? Урарака неопределенно пожала плечами и кивнула, поднимая глаза. На секунду задержавшись на лице Хитоши, поняла, что продолжала держаться за него как за спасительный плот, сжимая за плечо. И, словно ошпарившись, отскочила на шаг, закрывая волосами покрасневшие щеки. — Да, спасибо, — пробормотала она, присаживаясь на лавочку. Шинсо, понимая, что все время держал Очако за плечи и оберегал от ауры Мономы, отвернулся, скрещивая руки, словно коридор со снующими медиками его интересовал больше. Шото продолжал пялиться в сторону, куда ушел Монома, и приходил в себя. Выдохнув, отпустил кулаки: ногти оставили розовые отпечатки на ладонях. Он обратил внимание на врача, который направлялся в их сторону. — Простите, — сказал Тодороки, когда главврач с нескрываемой строгостью посмотрел на него. — Не понимаю, почему так разозлился. — Ваши эмоции мне понятны, — выдохнул врач. Покачал головой, собираясь навестить палату напротив. — Ребята, прошу больше не кричать по всему коридору. Если это повторится, я буду вынужден вас выгнать из больницы. — Да, сэр, простите, — кивнул Шото, потупив взгляд в пол. Главврач, мистер Андерсон, заметил что-то в палате и обратился к парню, похлопав по плечу: — На ваши крики Мидория пришел в себя, — Шото, вздрогнув и задержав дыхание, поднял голову и посмотрел на силуэт Изуку через шторы. Мужчина кивком указал на палату. — Думаю, вам стоит с ним поговорить. Тодороки переглянулся с Шинсо, взглядом спрашивая. Тот кивнул, поддерживая друга: он должен зайти внутрь. — Мы посидим здесь, — ответил Хитоши, присаживаясь к Очако на лавочку. Безэмоционально хмыкнул. — На случай, если Монома решит снова вывезти своих чертей на охоту. Хотя вряд ли. — Передай ему, что мне жаль, — произнес Шото, чувствуя неприятную горечь во рту. — Я не должен был… Шинсо прервал его вскинутой ладонью. — Не парься, — ответил он устало. — Ты все сделал правильно. Монома, конечно, тот еще напыщенный хрен, но рано или поздно его должны были привести в чувство. Он остынет, не переживай. Шото кивнул, неуверенно устремив взгляд на дверь словно за ней его ожидает главный кошмар. Сглотнув, он медленно выдохнул и пригладил волосы, но его пальцы заметно тряслись от волнения. Взялся за ручку и осторожно открыл дверь, заходя внутрь. Очако наблюдала за ним со стороны и произнесла, когда Шото скрылся за стенами палаты: — Я понимаю, почему Нейт разозлился, — она смотрела на сжатые друг с другом колени. Печальная улыбка накрыла ее лицо. — Ведь все мы… и Нейт, и мы с тобой… видим в Изуку ту Сецуну. Мы боимся потерять ее снова. — Они похожи друг на друга, — поддержал ее Хитоши, неожиданно для себя вовлекаясь в откровение. Потому что чувствовал то же самое. — Мидория и Сецуна. Оба упрямцы до мозга костей и в первую очередь думают о других, а не о себе. Шинсо громко вобрал воздух через нос. — Но только Изуку — это Изуку, — твердо сказал он. — Он не Сецуна, и никогда не был похож на нее. Мидория — самый отчаянный и самый лучший человек из всех нас. Просто мы… слишком зациклены на своих проблемах, что начинаем принимать их схожесть как данное. Мне страшно, когда я вижу отголоски Сецуны в его движениях, в глазах… но это мои проблемы. Потому что я захотел это видеть. — Наверное, ты прав, — тише ответила Очако, сгорбив спину. — Сецуна… слишком сильно повлияла на нас. — Мистер Шинсо? Хитоши вскинул голову. Перед ними стоял молодой сотрудник полиции. Парень выпрямился. — Да, я. Что такое? — он напрягся, считая, что его вызывают на допрос по поводу убийства Джеймса. Но это было совсем не так. — Мисс Асуи просит вас к себе. Прежде, чем дать показания. Шинсо, обескураженный новостью, повернулся к Очако и внутренне похолодел. Подавленное выражение лица говорило само за себя, словно желание Асуи поговорить ни с кем иным, как Шинсо, продырявило ее насквозь чувством предательства и непонимания. — Я должен пойти один? — спросил он. Полицейский кивнул, от этого движения взгляд Очако потускнел. — Скажите, к ней можно? — с надеждой спросила девушка. Хотя и так знала ответ. — В последний раз. — Это запрещено. Она сдавленно кивнула, скорее Шинсо, чем себе. Соглашалась с этим обстоятельством, соглашалась с решением Асуи. Когда Хитоши поднялся, она робко взяла его за запястье, вынуждая остановиться. Лицо скрывали опущенные волосы. — Прошу, передай ей… — она замолчала, собираясь с силами. Хитоши мягко накрыл ее руку своей. — Да. Я передам. Закрыв дверь, Шото остановился на пороге палаты. Светлая и чистая, с большим окном, выходящим к главному входу, ее стены прорезал четкий и бьющий в виски писк контроля сердцебиения. Глаза сами зацепились за Изуку, лежащего на койке с тем смиренным опустошением, какой Шото за все время не замечал в его постоянно горящих и живых глазах. В полудреме, упичканный капельницами в вену и руку, с трубкой в носу и… привязанным запястьем к койке. Грудь сдавило, а душу выворачивало наизнанку, невидимой рукой тянуло к нему, и Шото сделал шаг, второй, настолько тихо, чтобы не подать признаки своего присутствия. Эта рука, лежащая на краю, с тонкими белыми пальцами служила маяком, к которому он, как бессовестный мотылек, летел как к спасению. Только бы почувствовать его тепло, его сердцебиение в венках на запястье и смотреть, не отрываясь. Он присел на койку. Дрожащая рука потянулась к его и накрыла, осторожно, боязливо. Прикоснувшись к прохладной коже, все его нутро завопило безудержно: он так хотел почувствовать тепло тела Изуку больше, чем мог. С таким отчаянием смотрел на пальцы, которые накрыл своими, и мечтал, чтобы эти пальцы прикоснулись к щеке, поглаживая, а лицо улыбалось тихо, устало, потому что был рад, что Шото пришел. Шото видел, что Изуку не спит. Слабый приоткрывшийся взгляд был направлен в сторону окна, погруженный в сильную задумчивость. Тодороки спросил осторожно, полушепотом, словно боялся заговорить: — Как долго ты не спишь? Он боялся произнести вопрос: как ты? Потому что знал на него ответ: по всему взгляду, мимике, телу Изуку сквозило ледяное отчуждение, он не скажет правдиво, снова станет отнекиваться, лишь бы перестали переживать о нем. Такой тихий, бесконечно далекий… бесконечно далекий от Шото. Тодороки обнаглел, как кричала ему безостановочно совесть. Его руки обхватили ладонь Изуку, мягко, в попытках отдать свое тепло, отдать всего себя, без остатка, хотя знал. Изуку не его. И никогда им не был. Но не мог перестать держать его руку в своих, держать до тех пор, пока Изуку сам скажет перестать. Мидория зашевелился на постели, медленно устраиваясь в сидячем положении. И как назло не дрогнул рукой, не оттолкнул прикосновение Шото. Он будто понимал, насколько это ему необходимо. — Тебе не стоило, — тихий голос Изуку ударил по ушам. Зеленоволосый позволил себе краткую улыбку: он всегда так делал, когда скрывал эмоции. Но здесь, в больничной палате, в тишине под тикающий писк его натянутые губы выдавали безудержную тоску. — Не стоило защищать меня. Ведь Нейт прав: я тот еще эгоист. Шото должен был быть готов морально к ответу Мидории, его неудержимому и сумасшедшему чувству ответственности за других, что часто выворачивало наизнанку и заставляло нутро дрожать от злости. Злости на Изуку, который продолжает прятать себя и безалаберно относиться к собственному организму. К тому мерзкому, пронизывающему до костей, до атомов желание Мидории оттолкнуть, считая себя мессией. Раз за разом. — У тебя не получится вновь соврать мне, — Шото опустил глаза на их руки, не в силах вытерпеть этот взгляд. — И тем более переубедить мое же мнение. Для тебя же так легко продолжать делать вид, что все в порядке, хотя ты боишься сказать мне в лицо, чтобы я перестал быть рядом, ведь так? Тодороки услышал. Услышал, как писк аппарата, ответственный за передачу частоты сердцебиения, застучал быстрее. Мидория не сможет это скрыть, хотя бы на этот раз. — Ты пострадал из-за меня, — упрямство парня было сильнее всех стальных тросов. И пряча внутрь себя главную суть. — Хит пострадал. Из-за меня погиб человек. Всего этого не было бы, если я вас не привлек. Я начал все это, а вы… — Ты не ответил. Мидория тщательно подбирал слова. Они звучали так скупо, что Шото пропустил их мимо ушей как назойливое насекомое. У виска билась венка, он с силой сжал челюсть, чтобы не прокричать на всю палату, хотя Моному внутренне упрекал за его чрезмерную эмоциональность. Потому что в этом весь Мидория. С ним нельзя по нормальному, как с обычными людьми. Всегда стоит правильно подобрать слова, чтобы пробраться сквозь эту непреодолимую стену, которую он сам построил. Чтобы не приближались ближе, чтобы не ранить еще больше, по его собственному мнению. И ты сходишь с ума, от обычного разговора болит голова, и выпытать хоть кроху чего-то действительно важного, искреннего, а не того, что заранее подготовил Мидория, равняется крохотному шансу из ста. И эту борьбу Шото ведет снова и снова, снова и снова попадается в ловушку и не может остановиться. — Шото, я… — Ведь ты чувствуешь вину, общаясь со мной. Мидория замолчал на полуслове, прожигая в голове Шото дыру. Он смотрел на свою руку, сжимающую его пальцы, и хотел укрепить это в памяти. Было тяжело смотреть в ответ, а молчать — еще тяжелее. — Ты винишь себя в том, что позволил мне стать неравнодушным к тебе, — больничные белые простыни рвали глаза. Серая в мелкую полоску больничная одежда вздымалась в районе груди, а писк звучал громче. Выдавая Мидорию с потрохами. — В день нашей встречи ты руководствовался своим хитроумным замыслом по поимке убийцы подруги, тебе требовался я. И давно смог пережить тот факт, что казался полезным для чего-то большего, для связей, которые ты мог получить через меня. Но я считаю, тобой двигало другое. Ты хотел перестать быть одиноким… хотя бы со мной. Слова лились невидимой рекой, и Шото не мог остановиться. Потому что с каждым словом дышать становилось легче. Исчезал тот мыльный пузырь, который сдерживал его мысли. Пальцы Изуку сжались, цепляясь за простыню. — И та фраза, которую ты высказал мне в тот день. О том, что никогда не любил, — отчего-то Шото захотел улыбнуться. — Ты чувствовал вину, и продолжаешь ее испытывать, когда смотришь на меня, разговариваешь со мной. Вину, что причинил боль кому-то, снова. Думая, что я не понимаю. Но если я скажу, что дни, проведенные с тобой, были лучшими в моей жизни? — Шото, хватит… — выдавил из себя Изуку, выскользнул голос из сжатых дрожащих губ. — Перестань винить себя за это. Ведь моя помощь в общем деле была не надеждой, что когда-нибудь, — Тодороки не мог произнести это слово, поэтому проглотил его внутрь себя. — Потому что я считаю это правильным. Пальцы открыто дрожали, сдерживая поток лезущих наружу эмоций. Шото мягко погладил их, избегая места иглы из-под капельницы. — Просто позволь мне и дальше помогать тебе. И довершить все до конца. — С чем помочь, Шото? — невидимый купол внутри Мидории разбился с характерным громким писком аппарата. Тело дернулось и уже не сдерживалось: лицо скосилось от раздираемой боли, накопленной в душе. — С тем, что мое тело не выдерживает и приводит меня к этому? Что я прикован к чертовой больничной койке как преступник? Он дернул руку, освобождаясь от хватки Шото. Ладонь звонко ударилась о металлический поручень: повязка на запястье натянулась. — Если я не могу себя контролировать, как вообще смогу… — слезы лились по щекам, и в тщетной попытке он пытался стереть их свободной рукой. — Чертов эгоист, только делаю все хуже. Потому что не послушал вас всех. В груди закололо от проникновенных слов. — Тебя успели спасти и привезти в больницу. Урарака оказалась рядом, поэтому врачи смогли… — Он звонил мне, Шото! — воскликнул Изуку, и Тодороки не мог не посмотреть в глубину темной зелени. Он исчерпал попытки стереть слезы со щек, хватаясь рукой за халат, сминая его словно желая сорвать. — Один звонок, и я лежу в больнице! Что будет, когда я его увижу? Какой это будет по очередности приход? Шото, я не могу… — лицо скривилось от боли. Рука полезла на волосы и сжала пятерней. Всхлипнул. — Я не знаю, что мне делать! Тодороки вскочил с места и прижал Изуку к себе. Голова Мидории будто кукольная упала ему на плечо, извергая из себя неконтролируемые громкие всхлипы, а Шото обнимал его, водил руками по спине, чувствуя пальцами выпирающие косточки спины, и не мог понять, как оставался спокойным. Лишь хотел как можно крепче обнять его, насколько позволял металлический поручень, приборы и капельницы у койки, и принять его эмоции. Совладать с собственным сердцем удавалось с трудом: оно камнем упало в момент слез Изуку, он видел впервые, насколько сильно он сдерживал себя, сдерживал внутри отчаяние от своего тела и собственных ошибок. Шото не замечал, как дрожал вместе с ним, вдыхая запах его волос и кожи, и сколько времени Изуку сидел, вцепившись ему в руку и рыдая в плечо. Время остановилось на этот моменте, и все обиды, злость на Изуку за его побеги, ухищрения, утаивания скрытых эмоций, отчужденность лопнуло, растворилось в воздухе. Все это было неважно. Важен был только он. И желание успокоить, сделать хотя бы что-нибудь, чтобы ему стало легче. — Я так и не смог сказать ему, что не до конца вылечился, — еле пробормотал Изуку в перерывах между всхлипами. — Он до сих пор не знает, что я пил таблетки. И скрывал как идиот, думал, что так будет лучше! — пальцы сжали ткань куртки и потянули вниз. — Потому что тот взгляд, когда нас выписали… он ведь винил себя в моем состоянии! И если бы я сказал ему о рекомендации врачей… я не смог бы выдержать снова его боль, разочарование. От моей слабости. — Почему ты так решил? — спросил Шото, прикасаясь щекой к его волосам. — Я не знаю, — неуверенно промямлил Изуку. Шото понял: все это время его съедала эта мысль и душила. — Я идиот, самый настоящий. И если бы сказал… тогда мы бы не поссорились, он бы не пошел один поздно ночью и… мы бы смогли все решить вместе! С Даби, со всем! — От тебя это не зависело, Изуку, — Шото поддерживал как мог. Бросил на это все силы. Рука поднялась со спины и утонула в зеленых кудрях, успокаивающе поглаживая. — Ты не виноват в том, что случилось в тюрьме и что случилось после. Слова Шото его немного успокоили. Слезы постепенно заканчивались, голова лежала на плече тяжелым грузом. Он оттянул Изуку от себя для того, чтобы заглянуть в глаза. Покрасневшие, мутные и влажные. — Сейчас тебе нужно набираться сил, — ладонь Шото провела по мокрой щеке. — Сможешь отдохнуть хотя бы немного? Изуку растянул губы в кривой улыбке. — Как мне избавиться от чувства вины, Шото? — Перестать твердить себе, что этим ранишь близких, — в зеленых глазах проскочила искра. — Мы все переживаем за тебя, в этом Монома прав. Просто… послушай его, — Шото улыбнулся, наклоняя голову. — Надеюсь, хотя бы отсюда ты не убежишь? Изуку нервно дернул плечами, указывая на повязку на запястье. — Придется отлежаться, — дернул губами он. Глаза налились тоской: Изуку покосился к окну. — Я не могу потерять так много времени, Шото. Если я ничего не предприму… — Ты говорил, чтобы мы с Хитом доверяли только тебе в Лейквуде, — напомнил Тодороки. Мидория удивленно повернулся. — Теперь доверься нам. Мы все еще в деле. — Я не хочу, чтобы вы рисковали собой. А если что-то случится, и я… — Кеми уже напала на их след, — успокоил Шото, вглядываясь в его глаза. — Смогла отследить их машину, поэтому у нас все еще есть шанс. Я собираюсь в Лос-Анджелес, расспросить у нее подробности. А тебя попрошу сидеть здесь. Ради Бакуго, ради всех остальных… — Шото потупил взгляд и сказал тише. — Ради меня. Изуку дотянулся до его руки и сжал. Мягкий голос, голос благодарности и тепла, вскружил голову: — Хорошо, Шото. Тодороки стоило рассказать Шинсо о том, как смог уломать самого упрямого человека не то, что во всей Америке, а, казалось, во всем мире. Крепко доверяя его словам.

***

It's an underground illusion

Это подземная иллюзия

Tricking you from side to side

Обманывает тебя со всех сторон

Шинсо стоял напротив койки Асуи, огороженной по периметру желтой чертой. Около двери стоял сам шериф, Тсукаучи. Его грозное выражение лица с небрежной щетиной перебегало от Шинсо к Асуи и обратно. Палату освещала только прикроватная лампа. Довольно напряженная обстановка, подумал парень, впиваясь в силуэт Асуи. Она заметно исхудала. Волосы почернели сильнее, спускаясь по шее, а лицо не выражало никаких эмоций. — Спасибо, что пришел. Ее слабый голос отдавал искренним чувством благодарности, от которого стало противно. Шинсо скрестил руки на груди, обороняясь. А ногти с силой вцепились в руку, скрывая напряжение. — Зачем звала? — грубо спросил парень. Сильно нахмурился, сдерживая себя от ругани, которая выскальзывала изо рта. Асуи подняла на него глаза. Впалые, большие. Брови поднялись в умоляющем движении, для Хитоши они показались наигранными. — Хотела извиниться перед тобой, — ее пальцы сжали простынь. Она запнулась. — И… хотела убедиться, что ты цел. Вот оно как, извиниться решила, — сарказм в голове Шинсо грозил вырваться наружу в нервном исступлении. Просить прощения за то, что выстрелила в него? Или за то, что убила Сецуну, его самого близкого… Только глядя в глаза напротив, Хитоши убедился, насколько сильна его ненависть. Молчаливая и не подающая признаки Асуи на больничной койке, которую он увидел с Очако после происшествия в тюрьме, не вынуждала его проявлять такие эмоции. Она просто лежала под ИВЛ, карабкалась из комы и желала жить, выйти из беззаветной тьмы, но не… Сейчас он проклинал себя, что позволил так хорошо отзываться об Асуи. За поддерживающие слова в адрес Урараки, которая не могла найти себе место от отчаяния, от своего собственного ужаса при виде убийцы его подруги и практически убийцы его самого. Эмоции сдавили плетью в районе горла: Асуи могла открывать глаза, дышать и двигать телом, есть пищу и разговаривать. А Сецуна нет. Ее холодное тело лежало в заброшенной стройке, одинокое, холодное, и Хитоши не пришел на помощь, отверг ее, когда она хотела, чтобы он помог. Нет, здесь чувства смешались в единый комок. Такой противный, тугой и мерзкий: пальцы вцепились в руку так сильно, что впивались в кожу, оставляя красные полукруги. Тсукаучи бросил на парня настороженный взгляд, но не сказал ничего. Шинсо противно выплюнул из себя тяжелую усмешку: — Один друг сказал мне: извиняться нужно на могиле, а не перед живыми, — вспомнил он слова Бакуго. Вскинул голову: Асуи сидела с прежним спокойствием, но он не мог не заметить дрогнувшие зрачки. — Знаешь, а я выкарабкался только потому, что упрямо хотел посмотреть тебе в глаза после того, как ты всадила мне пули, и доказать, что ни черта ты не можешь. Плечи задрожали. Эмоции не выдерживали, они лезли наружу любыми способами. От них не огородиться. Он вспомнил свои слова, полные детской обиды и инфантильности: — Эй, а ты бы убил человека? Если бы тебе подвернулся такой шанс, ты бы смог кого-то убить? Шинсо смотрел на Асуи, которая смогла бы ответить четкое и твердое «да» на его сомнительные вопросы, и ему стало не по себе. От того, что вообще так думал, от того, что позволил себе быть притянутым горькой обидой на все и на всех, затуманенный легкостью слова «убить». Стоит открыть глаза, Хитоши, кем ты мог бы стать, — прошелестел внутренний голос, выбивая воздух из легких. — Ты хоть раз была на ее могиле после всего этого?! — не выдержал Шинсо. Бешенство преодолело пределы, он вскинул руки в стороны. — Или ее смерть для тебя ничего не значит? Какого черта ты тогда не убила меня насовсем? — голос затрещал по швам. — Всадить пулю в башку, и дело с концом! Он ждал ее ответа с гнетущим нетерпением. Асуи, выдержав гневный поток слов, словно вжалась телом в койку. Лицо опустело, губы сжаты до побеления. Она знала, что так и случится: не надеялась на иной исход. Обязана была принять скорбь Шинсо во всех проявлениях, все оскорбления и угрозы. И все глубже погружалась в свое же чувство скорби, совсем иное. — Я могла тебя добить, — призналась Асуи. — Закончить с тобой быстро и тихо. В больнице мне почти это удалось, но мне помешали. Мне помешала Очако, и только сейчас я поняла, что она спасла нас двоих. Меня — от неминуемой ошибки, тебя — от смерти. Шинсо потерял самого близкого человека по ее вине. А она потеряла все надежды найти счастье и хорошую жизнь за стенами больницы, поэтому не боялась говорить то, что покоится на душе: — Смерть Сецуны — грех, который я никогда не искуплю, — она опустила голову. Лицо закрыли волосы, и Хитоши невольно привел аллегорию с таким же движением Очако. Асуи опустила голову и этим движением извинялась перед ним. — Этот крест я буду носить до конца своей жизни и всегда буду помнить, что сотворила. Твои эмоции… ты имеешь на них право. Как и всем, кому была дорога Сецуна. Я никогда не искуплю его и никогда больше… не смогу жить нормальной жизнью. Асуи звучала до тошноты печально. — Я не хотела тебя убивать, — призналась она. — Правда рано или поздно раскрылась бы, а я хотела всеми силами уберечь тебя от рук Шигараки и мафии. Считала, если я оставила бы тебя в живых… до тебя все равно бы добрались. — Какого дьявола ты вообще во все это ввязалась? — прошипел Шинсо. — Любовь толкает на отчаянные поступки. Я понимала, как сильно Очако любила Сецуну, — Асуи приподняла голову, ее вымученный взгляд потеплел. От того, что говорила об Очако. — И в моей душе не было больше места ничему другому. Я сделала это, потому что надеялась на нас с Очако, на нашу счастливую жизнь… — она бессильно пожала плечами. — Довольно наивно, не правда ли? Теперь она никогда меня не простит. Ведь как можно и дальше любить меня? Шинсо поднял брови. Поток боли от смерти Сецуны отошло на второй план. На первый отчетливо двигалась волна несправедливости по отношению к Очако. — Если бы не любила, не сидела практически каждый день около тебя и не надеялась, что ты очнешься, — Шинсо сделал шаг вперед. Тсукачи оттолкнулся от стены и предупреждающе протянул руку, ограждая его от Асуи и ее непомерного желания отринуть все, что было дорого. Он презирал это. Особенно когда на постоянной основе видел обеспокоенность Очако, ее боль и чувство одиночества. — Даже несмотря на то, что ты сделала, она прощает тебя как может. Переживает о тебе и продолжает надеяться. Верить в счастливый исход, когда ты его сравняла с землей. — Теперь для Очако я ассоциируюсь с болью, которую ей причинила. И не надеюсь на второй шанс. — Тогда почему не скажешь ей это? Асуи непонимающе уставилась на него. Шинсо указал на выход: — Она сейчас сидит в коридоре, переживает о тебе и об Изуку, который попал в больницу. Она так хотела встретиться с тобой в последний раз, не потому ли, что до сих пор любит? Но ты отталкиваешь ее от себя, чем только делаешь хуже. — Если я поговорю с ней, я сделаю намного хуже, чем есть сейчас, — с трудом выговорила девушка. — Это твой долг перед ней, — отчеканил Шинсо, убирая руку Тсукаучи от себя. Он больше не сделает шаг. — Твой долг перед Сецуной. Она посмотрела на него через спутанные волосы, веки потяжелели. Шинсо надеялся, что вдолбил в нее свою уверенность через слова. Потому что продолжать наблюдать, как Урарака делает вид, что все в порядке, постоянно ищет повод побыть у Мины дома и посидеть с ребенком, больше невозможно. Каждый взгляд, брошенный в сторону, или скромная улыбка и вовлечение в диалог таит в себе непомерную грусть. Что она потеряла любимого человека, и теряет опять. — Я была на могиле Сецуны, — молчание в палате рассеялось тихим голосом. — Была настолько часто, что не запоминала сколько раз стояла перед ней. Но ее это не вернет. И Очако тоже. Она вытянула губы в улыбке, благодарной, свободной. — Спасибо тебе, что переживаешь о ней. Я так боялась, что она останется одна, закроется внутри себя. И поэтому я попросила, чтобы ты пришел. Шинсо замер от откровенности из ее уст. Черты лица разгладились, убирая глубокую складку на переносице и злобный прищур. — Я не имею права у тебя что-либо просить, Хитоши, — она так мягко произнесла его имя, впервые, заставляя волосам встать дыбом. Асуи прикоснулась к месту в районе сердца и умоляюще посмотрела на него. — И тем более ожидать, что ты позволишь мне это сделать. Но прошу тебя не как человек, сотворивший много ужасного… а как любящий человек. Прошу тебя… — прошептала она. — Защити Очако. Не дай ей повод винить себя за все, закрываться в себе, страдать из-за меня. В первое время ей будет очень трудно, и я хочу, чтобы ты был с ней рядом. Хочу, чтобы она заново начала видеть в людях только хорошее, продолжать быть наивной, но честной и чуткой. Она сможет это сделать… когда меня здесь не будет. Хитоши вытянул рот в недоумении, переводя взгляд на Тсукаучи: — В каком смысле… не будет? — Ее переводят в больницу в другое место, — отвечает шериф. — Далеко отсюда. Мисс Асуи потребуется долгая, тщательная реабилитация и высока вероятность, что она не вернется в Спринг-сити. — Не вернется? — Шинсо бросил взгляд на Асуи. Она с силой сжимала простыню. — Прошу, Хитоши. Прошу тебя позаботиться об Очако, — ее губы дрожали. Голос засипел. — Это все, о чем я могу желать больше жизни. — Она ведь не забудет тебя, ты же понимаешь? — Знаю. Но хотя бы начнет жить дальше. — И она… больше никогда тебя не увидит? Асуи прикрыла глаза. — Стать для нее воспоминанием для меня самое лучшее. Шинсо кивнул, беря на себя ответственность. С тяжестью на сердце. Асуи спросила, вспомнив слова Хитоши: — Изуку тоже здесь? — Да. Попал сюда из-за своего… физического состояния. — Передай ему, что я сделаю то, что обещала, — девушка была в таком откровении и чистоте намерений, словно грешник, приняв свою судьбу. И тепло улыбнулась, грустно. В последний раз, когда Шинсо ее видел. — И отдаю свой второй шанс ему. Хитоши думал, что на этом их разговор не закончится. Что они продолжат говорить о Сецуне, об Очако, о дальнейших планах… но понимал, что это все. Он сказал то, что должен был. Видел, как сильно чувствует вину Асуи и противно признал, что должен поступить также с собственным внутренним гнетом. — Обещаю. Когда он вышел из палаты, Тсукаучи посмотрел на девушку, ожидая ее решения. Асуи молчала долго, погруженная в себя. Когда писк приборов стал невозможным, сказала: — Я готова, сэр. Готова рассказать, что произошло в тюрьме. И почему Бакуго не виновен. Шинсо брел обратно к палате Изуку, а на плечах бетонными плитами осели эмоции, переданные от Асуи с бесконечной надеждой последнего желания. Почему-то… ему хотелось исполнить то, о чем она просила. Возможно, так ему станет легче, легче перед Сецуной и тем, что он не мог сделать ради нее. Очако увидела краем глаза приближающуюся фигуру и вскинула брови: быстрым шагом к палате Мидории шел Монома, держа в руке кофейный стакан. Ничего не говоря, плюхнулся на скамейку рядом с Ураракой и тяжело выдохнул. Полупустой стакан поставил с краю, скрестил ноги и уставился в точку перед собой. Пальцы стучали незатейливый ритм по деревянной лавке, и Очако тихо сказала, наклоняясь к парню: — Судя по твоему внешнему виду, это не первый твой стакан кофе. Монома бросил на нее настороженный взгляд и в ту же секунду скрыл его скупым фырканьем: — Третий или четвертый, уже не помню, — ответил он, замечая, как начала дергаться нога. Что не могло ускользнуть и от Очако. Монома сдался, цыкнув. — Все равно оно не помогает. Шото слишком много времени начал проводить с Изуку, и меня это выводит из себя. — Почему? — удивилась девушка. — Потому что научился мысли людей читать! — нервно прыснул Монома. Его зализанные волосы были испорчены пятерней, которую он запустил в прическу и растрепал ее. — Не хочу признавать, что он правду мне в лицо высказал, и еще при каких обстоятельствах. Я даже вкус кофе потерял, теперь оно для меня горькое. А это я считаю провалом — даже не засудить его, черт возьми, — он повернулся к Урараке, нацепляя на лицо веселое выражение. Очако видела, как он пытался сделать вид, что не ударился от слов Шото. — Как думаешь, создать прецендент в судебной американской практике за порчу чувства вкуса к кофе? И Тодороки присядет лет так на пять, для профилактики. — Тебя это сильно задело. — Конечно, задело! — с жаром ответил Монома, но, посмотрев по сторонам, заговорил не так яро. Видимо, слышал, как Тодороки чуть не получил оплеуху от врачей. — Тебе бы понравилось, что тебе душу наизнанку выворачивают и выставляют дураком? — Значит, Шото был прав. Ты до сих пор ревнуешь Изуку к Сецуне. Монома сморщил лицо от правдивости слов из уст Урараки. Рука потянулась за стаканом, он громко отхлебнул глоток, посмотрел на темную жидкость и скривил губы. — Все еще противный вкус. Они его варят из жареных личинок, что ли? — Ты ненавидишь Изуку? Монома потерянно посмотрел на девушку, удивляясь ее умозаключению. Поднятые брови вернулись в спокойное положение. Парень медленно опустил стакан, сгорбив спину. — Мидория Изуку — это легенда, ставшая центром притяжения, — с трудом выдавил из себя Монома, опустив голову. Напыщенное лицо звучало простотой, слишком неожиданным для такого человека, как Нейто. — Человек, родившийся для того, чтобы ему помогали. Когда он в первый раз появился у нее в квартире, — на лице Мономы выступила испарина. Ему было тяжело вспоминать. — У меня появились двоякие чувства на его счет. Конечно, нельзя доверять наркоману, странному незнакомцу, который начал жить с твоей девушкой. Но… я никогда не видел Сецуну настолько счастливой, — он невесело хмыкнул, взлохмачивая волосы сильнее, на манер Шинсо. — Даже со мной она не была такой. — Это вся суть Сецуны. Она очень любила… помогать другим, ты же понимаешь. Это была отдушина для нее. — Иди и скажи это мне в прошлом. Конечно, все внимание сразу перешло на Мидорию, все разговоры были только о нем, все время проводилось с ним, а я был так, — Монома пожал плечами. — Запасной вариант? Я не могу спросить Сецуну, что между нами было в то время, и больше никогда не спрошу. Буду жить догадками. — Сецуна встречалась с тобой, — сказала Очако, хотя от слов засосало под ложечкой, где-то далеко, в темном глубоком месте. — Ты был ей неравнодушен, это самое главное. — Да? Мне это совершенно не казалось, — вздохнул Монома, утыкаясь в спинку лавки. Глаза устремились в потолок. — Я не подарок, это правда. Мина постоянно мне об этом твердит и с трудом пытается сделать вид, что не хочет отравить меня чем-нибудь, — он улыбнулся. — Но у меня такое неприятное ощущение, что я словно… любил облик Сецуны. Я ведь ее совсем не знал. — А Мидория постоянно находился рядом с ней, — продолжил он. Голос горько скользнул по коридору. — Хотя многое не рассказывает. И да, мне противно от такого. Противно, что я не могу избавиться от ощущения, что меня водят за нос, но я хотя бы в этом признался. И все опять сводится к Изуку, но разве не смешно? Теперь наш черед откачивать его. Отчего-то в фигуре Мономы Очако захотелось его поддержать. Она положила руку ему на колено и легонько сжала, показав, что рядом. Нейто слабо кивнул, благодаря ее. — А где Хит? — поинтересовался блондин, посмотрев по сторонам. — Неужто побежал мою одежду воровать? Он мне еще должен пальто. — Он… у Тсую, — ответила Очако, потупив взгляд. Монома поднял брови. — К нам подошел полицейский и сообщил, что она его позвала к себе. — Интересно, зачем? — спросил Монома. — И почему не тебя? Видя, как глаза Очако сильнее погрустнели, он прикусил язык, понимая, что сморозил ерунду. — Не переживай, заставим этого подлеца все выложить как на ладони. Урарака невольно хмыкнула. — Ты разъясняешься совсем как Мина. Вы начинаете быть похожи. — Ты так считаешь? — выпрямился Монома, подняв подбородок. — Мине стоит поучиться быть таким же непревзойденным, как я. — Не пойми меня неправильно, — неуверенно начала Очако. — Но… что у вас с Миной? Она вовремя успела перехватить его панический взгляд, который он тут же скрыл напускным равнодушием. Как во время стычки с Шото. — Фиктивный брак, — скупо ответил Монома, стараясь не смотреть на Очако, а обращать внимание на менее напряженные вещи. — И обоюдные препирательства. Довольно стабильно, я считаю. — Ну, а вы… ничего больше… Монома слишком громко прыснул, чтобы считать правдой его слова. Урарака это поняла, но промолчала, поругав себя за то, что вообще начала эту тему. — Я ее друг. Мне этого вполне… достаточно, — последнее слово Монома выдохнул, уже самому, казалось, не веря. — Не хочу навязываться к ней. И повторять ошибки с Сецуной тоже. Прогорел, достаточно. — Может, она к тебе тоже неравнодушна? — Ха, скорее Эверест превратится в вулкан! Исключено, Очако, уж поверь. Не до этого ей, особенно когда Мирио объявился в городе. Непроизвольно кулаки Мономы сжались. Очако вспомнила, как встретила его на парковке возле супермаркета и открыла рот, чтобы рассказать о своих опасениях, но увидела тяжелую фигуру Шинсо. И умолкла до тех пор, пока он не остановился рядом с ними. Брови сильно нахмурены, а рот сжат в тонкую черту. Очако казалось, как он намеренно избегает ее взгляда и словно… боится? — Ну что, как поход к Асуи? — сказал заместо Урараки Монома, и она ему была благодарна. Потому что выдавить из себя слова не смогла. — А ты чего тут забыл? — напал на него Шинсо, явно чтобы не рассказывать. — Все-таки хочешь в обезьяннике посидеть? — Как грубо, Хит. Аж захотелось тебе кофе плеснуть в лицо. — Оно с сахаром? — Да. Три пакетика. — Тогда воздержусь, не хочу от сладкого лицо оттирать. Диабетик чертов. Они расслабились от перепалки, тихо смеясь. Очако смотрела на них, увлеченная болтовней, а на душе копошились черви. Она требовательно вцепилась в Шинсо, а тот криво бросил на нее (виноватый?) взгляд и встал рядом с Мономой, коротко бросив, что расскажет потом. Это не спасло Очако от горечи в горле.

***

It can't come quickly enough

Это не произойдет достаточно скоро

And now you've spent your life

И ты потратил всю жизнь

Waiting for this moment

Ожидая этого момента

— И все-таки, мисс, как начет чашечки кофе завтра вечером? Медсестра оценивающе окинула взглядом фигуру полицейского, но не удержалась от улыбки. — У меня завтра смена. — А если послезавтра? — И послезавтра тоже. — Ваши отказы делают глубокую дыру в моем сердце, — наигранно погрустнел Таками. А глаза хитро прищурились: знал, что заинтересовал молодую особу. — А кофе достаточно вкусный, не пожалеете. Медсестра дернула бедром, продолжая отнекиваться, хотя глаза давно согласились. Деланно посмотрела в расписание в открытом блокноте, на котором виднелись пустые листки. — Я подумаю, господин полицейский, — она улыбнулась. — Но сейчас мне нужно к пациентам. — Не буду мешать вашей работе, — низким голосом проговорил Кейго, не сводя с нее взгляда, пока медсестра не исчезла за дверьми хирургии. Улыбка резко спала. Выпрямившись, посмотрел по сторонам. В подсобке было пусто и тихо, только стеллажи с препаратами следили мертвым взглядом. Нащупал в глубоком кармане пакет с жидкостью. — Идиотка, — вырвалось из его губ: влюбленные девушки совсем не смотрят по сторонам. Полицейский нацепил на глаза солнцезащитные очки и вышел из подсобки, прислушиваясь. Незамеченным выйдя из больницы, посмотрел в окно, где, как он полагал, лежал Джеймс, его коллега. И весело отсалютовал ему. — Прощай, старина. Его телефон завибрировал. Отойдя на расстояние от госпиталя, взял телефон в руки, прислоняясь к стволу дерева. — Есть информация? — Взорвали тачку в Саут-гейте, — донесся до него грубый голос. — Скрылись. Двое наших получили ранение, но они успели заметить, что Даби подкосило. Уехали на тачке на северо-восток от района. — Ясно, — отозвался Кейго. — Еще подробности есть? — Эту девчонку, Кеми, почти задел взрыв. Обошлось без жертв, но на связь выходить перестала. Выясни, в чем дело. Кейго сбросил звонок. Рука с хрустом сжала мобильник.