The chaos is you. Paradise

You found me in the deep end

Ты нашёл меня на глубине

You caught me on my last breath

Поймал на последнем вдохе

I was in need of someone

Ведь я так нуждался в ком-то

Answer The Night — Aime Simone

— Скоро выходите в университет после выписки. Как ощущение? Изуку дергано усмехнулся, прислоняя телефон к уху плечом. Удобнее обхватил пакеты с покупками. — Совсем забыл, какого это: сидеть на скучных парах и есть тако с фасолью на обеде, — правдиво ответил парень в трубку. Шото в ответ коротко фыркнул. — Учебу ты не любишь. — А я похож на зазнайку? — улыбнулся Изуку. Прищурился от утреннего солнца, бьющего в глаза. Ускорил шаг, шаркая берцами по тротуару. — Сказать по правде, скучаю по своей фотостудии. Хочется снова взять фотоаппарат в руки и начать снимать, неважно что. Мидория прикусил губу. Шото промолчал в трубку, Изуку понял, что задел не ту тему. И попытался перевести тему. — А у тебя как? Все еще живешь с сестрой? — Да, — словно нехотя ответил Шото, или Изуку так показалось. Его расслабленное выражение лица помрачнело. — Хотя мне постоянно кажется, что я ей надоедаю. — Не представляю, чем ты можешь надоедать своей ангельской сестре, — усмехнулся Изуку, вновь прикусывая язык. Шото ничего не ответил на его сарказм. — Она говорит, что мне лучше переехать обратно к отцу. Она не настаивает… но говорит, что там мне будет лучше. — В первую очередь, тебе нужно решить самому, где будет лучше, — сочувственно ответил Изуку. Он подошел к крыльцу дома и хотел уже завершить звонок. Последняя фраза снова свела их диалог в молчаливый тупик, где никто не знал, что сказать. — Папаша в последнее время старается наладить со мной отношения и позвал практикантом в полицию, — произнес Шото, выдохнув застоявшийся воздух в легких. — Видимо, пытается указать, каким лентяем я становлюсь без учебы. Знаю, что на практику туда пойдет Киришима. — Катсуки говорил мне. Вот видишь, с ним тебе не будет скучно в обществе застоялых и скучающих взрослых. Изуку был рад, что Шото не обратил внимание на его долгое раздумие. Сзади на детской площадке в такую рань уже бегала орава малолетних юнцов. Мидория обернулся и задумчиво смотрел на их веселые и незатейливые игры на горке. — Мне пора, — Изуку внутренне поблагодарил Шото за окончание разговора. Для Мидории он казался тяжелее, чем утренние тренировки с Катсуки на свежем воздухе. Тодороки мялся на той стороне трубки, но произнес только: — Звони, если захочешь поговорить. — Спасибо, Шото. — Буду рад увидеть тебя… точнее, вас, в университете. Изуку положил телефон в карман. Утреннее солнце прохладно оседало на лице, а ветер разгонял эту прохладу по тихой улице под аккомпанемент смехам и веселью юнцов. Изуку задержался, снова глядя на них с опустошением в голове. Крепче обхватил пакеты с продуктами и открыл дверь. В коридоре было темно. На противоположной стороне солнечный свет падал на стену. Изуку поначалу показалась глубокая тишина, но, прислушавшись, различил звучание телевизора в гостиной. На место радости, что Катсуки проснулся, пришло склизкое волнение. Парень неуклюже разулся, бросая обувь не глядя, пошуршал пакетами в руке и проговорил в тишину: — Попытался выбрать более-менее правильные продукты, но еще не приноровился отличать брокколи от цветной капусты, — энергично говорил Изуку, заглядывая в гостиную. Его взгляду представилась светлая макушка, Катсуки смотрел телевизор, уперев голову о руку. Мидория продолжал болтовню несмотря на молчание блондина. — Надеюсь, ты не будешь против паре пачек чипсов и содовой. Как насчет посмотреть вечером шоу про голливудских звезд? Мина сказала, можно взорвать мозг от раскрытых тайн… Изуку поставил пакеты на кухню и обернулся к гостиной. Катсуки оторвался от просмотра новостей, бросая в его сторону: — Мог бы и сказать, что собирался в супермаркет. Мидория понимал, что поступил не совсем правильно, когда молча ушел из дома. И был готов к любым обвинениям. — Ты же со мной пошел бы, — ответил он, прислоняясь к барной стойке. Взгляд опущен. — Я не хотел, чтобы ты лишний раз нагружал свою ногу. Катсуки устало выдохнул и поднялся с дивана. Хотел выдать колкость, но заместо услышал короткую фразу Мидории, сказанную с напряжением: — Боишься, что я нарвусь на неприятности? — Изуку скрестил руки. — Я не настолько беспомощен. Катсуки закатил глаза. Подошел к нему, вставая напротив. — С чего ты решил это? Изуку замялся, прикусывая губу. Не хотел нарваться на ссору, но упрямство возобладало. — Ты ведь следишь за Даби, я прав? — получив молчание, он убедился в собственных доводах. Волнение отразилось в его глазах. Руки опустились на край барной стойки. — Постоянно смотришь новости и выглядишь очень… — Мне не нравится, что ты опять пытаешься что-то скрывать от меня. Изуку замолчал. Настойчивость со стороны Катсуки вынудило его поднять взгляд и нахмуриться. — Что сказали врачи? — Ничего, я говорил тебе об этом, — откашлявшись, низким голосом произнес Изуку, отводя глаза. — Давай не будем повторять одно и то же. — Нет, выкладывай! — настойчиво произнес Катсуки, устраивая руки по бокам от Изуку и преграждая пути к отступлению. Если для Мидории тема его здоровья была болезненна, то для него это не казалось пустым звуком. Изводило с каждым разом. — Это давно не шутки ни хрена! Твое состояние… — Состояние зависимого наркомана? — с обидой перебил Изуку. — Прости, но мое тело не в состоянии реабилитироваться так быстро, как мог бы нормальный человек! Он юркнул под руку Катсуки, вырываясь из захвата. Блондин успел остановить его, хватая за плечо. — Да господи, я не об этом… — Нет, это ты и имел в виду, — продолжал настаивать на своем Мидория. — Просто признай уже, что не хочешь видеть с собой такого, как я! Резко вырвавшиеся в спесивом чувстве злости слова отрезвили Изуку, буквально толкнули в грудь. Катсуки уставился на него невидящими глазами, а рука ослабила хватку на плече. Воздух вдруг стал продрогшим, колким и ледяным, и Мидория сам был виноват в этом, наблюдая, как с каждой секундой лицо напротив пустеет и омрачается. Изуку прикусил губу до боли, чувствуя, как от нервного оцепенения начали дрожать пальцы, предвещая нечто плохое. Обхватил себя руками, защищаясь и пытаясь избавиться от мурашек на теле, бросил перед тем, как закрыться в ванной, никому не нужное и бесполезное: — Прости. Голова шла кругом, а мысли застревали в горле, вынуждая перекрывать их сухим кашлем. Остановился перед зеркалом и не узнал себя в отражении: размытый взгляд подцепил дрожащие губы и совсем дикие, пугающие его самого, глаза, что выглядели впалыми. Руки опустились под ледяной поток воды из крана. Что он вообще несет? Какого черта высказал это ему прямо в лицо? Страх одолел внутренности и сковал цепями, мешая вздохнуть. Мысли разрывались, терялись, неслись перед глазами и били молотом по вискам. Изуку опустился вниз, за раковину, и подцепил ногтем край отцепившийся плитки: под ней он хранил свои таблетки. Принял одну, чуть не роняя на пол, вынудил себя сглотнуть и дотронуться до горящих щек замерзшими пальцами. Вода из крана текла и била шумом в уши. Он услышал, как открылась дверь в ванную. Почувствовал, когда к нему подошли и подняли на ноги, прижимая к стене. Не рассчитав движения, Изуку ударился затылком и зажмурил глаза, хватаясь за спасительный плот в виде крепких плеч. Пальцы в виде кольев вонзились в мышцы, не желая прощаться, освобождаться, ни на секунду. Их губы соприкоснулись, не целовали, вдавливали друг в друга, жарко, настойчиво. Изуку протянул бессвязное в чужой рот, вталкиваясь в него языком. Руки перешли с плеч на шею, чувствуя импульсы артериальных вен для того, чтобы прижаться ближе. — Дышать… нечем, — выдавил хрипло Изуку, заглатывая куски воздуха. Руки Катсуки залезли под футболку, обхватывая за торс крепко, обездвиживая. Изо рта Мидории вырвался удивленный вдох, когда он сам, не сдерживая себя, сминал майку и стягивал через шею. Блондин наклонился, чтобы с него было удобнее сорвать ненужный предмет одежды. Руки тут же вернулись в прежнее место и дернули Изуку на себя. Зеленоволосый, не отрываясь от губ, проводил ладонями по горячей коже, водил по спине, царапал, прикасался, делал все, чтобы продолжать чувствовать близость. Чертова футболка сдавливала и неприятно липла к телу. Изуку отстранился и снял ее, откидывая как ненужную вещь в сторону, и встретился взглядами. С покрасневшими, влажными глазами с бегающими зрачками от страха или же неприкрытого желания. В груди защемило; обхватив ладонями его щеки, сдавленно прошептал: — Извини, я не хотел. Я правда, не хотел говорить этого… В глазах защипало. Катсуки взял его руку в свою и притянул к груди, чтобы он почувствовал его учащенные стуки сердца. Его хриплый голос проник в уши, обезоруживая: — Я хочу видеть рядом с собой такого, как ты. От переполнивших эмоций тело начало трясти. Слишком много выплеснутой обиды, слишком много обжигающего тепла Катсуки, которого мало, слишком дало для него. — Катс… — Можешь проверить, что я не вру, — рука настойчиво держала около сердца. — Я знаю, что ты не врешь, — дергано перебил Изуку, часто моргая. Ему нужно сбить ненужную мутную пленку, чтобы видеть перед собой всего парня, без прикрас. — Прости меня. Катсуки улыбнулся настолько широко, что Изуку потерял дар речи. — Хватит. Прекращай эти прощения и целуй меня уже, чтоб тебя. Мидория не стал тянуть. Подскочил на носках и втянул его в очередной, тысячный, влажный и жаркий поцелуй. Сминал губы и тянул нижнюю, присасывался с громким звуком и держал руку на сердце. И чувствовал со своим свернувшимся сердцем, что Бакуго продолжал улыбаться в поцелуй. Наклонил голову, вторгаясь глубже и соприкасаясь языками, а руки водили по спине, будоража кожу похлеще всех седативных. Они перешли из ванной в спальню, сталкиваясь со стенами, мебелью. Что-то падало, хрустело под ногами, но не было так важно. Изуку почувствовал окрыленную уверенность в своем желании: резкое движение, и он дернул Катсуки на кровать и навис сверху, крепко обхватывая бедрами торс. Грудь вздымалась от нехватки кислорода. Изуку видел перед собой зрелище из растормошенных светлых волос, прилипающих ко лбу и глазам, приоткрывшийся рот, что даже сейчас не сдерживал восхищенную (он был уверен) ухмылку, открывающую верхние зубы. Изуку не мог удержаться от наглости. Пальцы вели по телу, медленно, вызывая мурашки, чтобы наклониться и практически соприкоснуться носами. — Я верю тебе, — прошептал он, сбивая с толку. Катсуки хмурится, потому что не может понять следующего шага. Что только на руку: дыхание провело линию по щеке, остановившись около уха. Катсуки замер. — Теперь я хочу показать, насколько хочу видеть рядом с собой такого, как ты. Весь хитроумный план, придуманный за секунду, разбился резким движением блондина, который подсчитал удобное время, чтобы повалить Изуку на спину и навалиться сверху. — Мне не нужно ничего показывать, я не слепой. Изуку огорчился, что его план нарушился, но лишь на секунду. Ловкие ноги обхватили за поясницу и заставили прижаться к себе нижней частью тела. — Только не делай вид, что тебе неприятны мои слова, — пальцы вторглись в волосы, оттягивая. Катсуки закатил глаза от приятных прикосновений. — Некоторые слова очень обидны, знаешь ли. — Может, слова, что я люблю тебя до дрожи, это исправят? — Этого недостаточно. Изуку прищурился. Его хитрый взгляд, ставший непогасшей и будоражащей мантрой, зацепился за не моргающие глаза. — Тогда считаю важным признаться, что мне нужно, чтобы ты трахнул меня до потери памяти. Катсуки не сдержал сиплого смеха, когда в глазах искрило настоящее упование от такого Изуку. Беззастенчивого, спесивого, наглого, искреннего и хитрого до безумия, когда любой вдох и шепот приводило тело в проклятую дрожь, словно он превращается в слащавого и боязливого подростка. С ним по-другому нельзя. Только переброс от ледяной злости за его глупости до прикосновений по температуре, схожей с лавой, и мозг взрывается, тонет и собирается по кусочкам. По-другому жить уж точно не стоит. Катсуки устроил колени под поясницей зеленоволосого, приподнимая торс над кроватью. Ловко расстегнул ширинку джинсов и стянул с ног. Перехватил одну за голень и положил себе на плечо. В глазах напротив промелькнул взволнованный блеск и то упрямство, которое даже в таком полуадекватном состоянии хочет оставить право победителя за собой. Это в буквальном смысле борьба за любовь, ради которой они живут. Его губы мягко прикоснулись к лодыжке и начали вести ими вниз. Влажная дорожка поцелуев шла по колену и внутренней стороны бедра, заставляя Мидорию глубоко вбирать кислород в легкие, цепляться за подушку и смотреть так пошло из-под полуприкрытых глаз, что сносило крышу. Катсуки без предупреждения стянул с него боксеры и прикоснулся к пульсирующему стояку, слегка нажимая на головку. Изуку ойкнул и прикусил нижнюю губу и тяжело дышал. — Что ты… — Мидория остановился на полуслове и сильнее вжался головой в подушку, когда по его стояку провели языком. Катсуки удобно устроился между его ног, наблюдая на открывшейся картиной смущенного зеленоволосого. На его красной коже четче проявлялись веснушки. Руки отцепили подушку и спустились к светлым волосам. — П-перестань. — Хочешь сказать, что тебе неприятно? — заигрывал с ним блондин, не переставая проводить языком по члену. — Приятно… — еле проблеял Изуку и, сам того не осознавая, вел его головой для необходимого такта. А может, это очередной план самого загадочного человека во всей чертовой Америке. Катсуки усмехнулся. Казалось, этот день был первым в жизни, когда он был в таком веселом настроении духа. Поднялся и схватил Изуку за запястье, затягивая на себя. Было приятно видеть туман на его лице. Приятно ощущать, что он сам тянется к нему и желает стать ближе. Если сердце разорвется от бесконечного чувства, то Бакуго готов помереть прямо здесь, с Мидорией на его теле. Все еще переводя дух, Изуку потянулся за поцелуем. Ему разрешили вести будучи сверху, и парень не мог не воспользоваться такой возможностью. Сняли шорты с боксерами и обхватили член. Глаза встретились с глазами и прочитали друг на друге все, что не удавалось словам. Катсуки держал его за спину и водил пальцами по костяшкам позвоночника. Изуку не сводил взгляда, принимая в себя его горячую плоть, и заглядывал дальше самой души. Катсуки не мог сдержать стона изо рта. Хватал губами все, за что мог дотянуться в глубокой неге: целовал губы, открытую шею, цеплял зубами белоснежные ключицы и до того сжимал бедра зеленоволосого, что на них точно останутся синяки. Он не хотел думать. Хотел видеть только Изуку, чувствовать его уверенные движение и царапины на коже, громкие стоны и яркие глаза. Все это затмевало любые ссоры и проблемы. И заставляло стекать предательскую влагу из глаз от осознания, что больше ничего он не хочет менять в жизни.

***

All in one night

Всего за одну ночь

She just went to heaven and back

Она побывала в раю и вернулась обратно

Heaven And Back — Chase Atlantic

— Монома, какого черта твоя одежда разбросана по всей гостиной! — Я выбираю подходящий наряд для встречи с представителями соцопеки. Нужно произвести нужное впечатление. — Хочешь произвести впечатление? Оденься в грязный мусорный мешок и бегай по улице, если так желаешь притянуть все внимание на себя. — Ты была бы непревзойденным гуру по глупым шуткам. Мина, дай мне несколько минут. — Монома, они придут с минуты на минуту! Надень уже хоть что-нибудь. — Мина, лучше тебе дать мне эти оставшиеся минуты на выбор одежды, чем терпеть постоянное «милая» и «дорогая» перед соцопекой, — Монома победно улыбнулся. — У нас ведь уговор, помнишь? Сама его поставила, и сама хочешь нарушить? — Склизкий червяк, — буркнула Мина, признавая, что не хотела бы слушать завышенных и наигранных речей из уст парня все утро. Она прошла мимо гостиной, оставляя парня наедине с его вещами, разбросанными по всему дивану и креслам. Монома, с видом знатока моды, внимательно разглядывал каждую одежду и, Мина была уверена, анализировал, какая рубашка или пиджак сразит наповал женщин соцопеки и закроет глаза на ужасный характер своей «жены». Мина дернула головой, избавляясь от этой мысли, и поднялась наверх. В комнате Сецуна терпеливо ждала мать и играла с игрушками: неуклюже, по-детски, но с присущей педантичностью раскладывала разноцветные шарики и плюшевые игрушки в один ряд, явно имея в голове определенный план. Мина задержалась в проеме, наблюдая за дочерью: в душе разливалась медовой патокой теплота, когда вот так, прячась от взгляда дочери, она смотрит за ней и каждый раз удивляется, насколько сильно Сецуна не схожа с характером матери. С ее непостоянством, взбалмошностью и стервозностью… и была рада, что дочь не пошла по ее стопам. Что уж говорить, была рада, что ее характер не схож с другим человеком… Мина вздрогнула, отгоняя противную мысль, осевшую в голове. Сейчас не место думать о Мирио, в особенности, когда она смотрит на свою дочь, милую, добрую и ласковую. Девушка тихонько проплыла по ворсовому ковру, присела рядом с дочкой, которая тут же заметила маму и широко улыбнулась. Мина не могла улыбнуться в ответ на сияющее детское лицо, пригладила светлые волосики и спросила: — Что ты, милая, тут решила построить? Баррикаду из игрушек от мамы? Сецуна хотела что-то сказать, но только лишь протянула гласные и показала пальчиком на мягкие игрушки, словно объясняя матери и без использования слов свою идею. Мина согласно кивала и делала вид, что понимает ее бессвязную речь и взяла дочь на руки. Та недовольно хмыкнула, что ее прервали от игры, и обхватила ручками лямки платья Мины. — Еще один решил пожаловаться на меня, — сказала Мина, закатывая глаза. — Дорогая, мы не договаривались, чтобы ты превращалась в очередную ханжу в этом доме. На миг Ашидо задержалась у лестницы, задумываясь: что будет дальше? Когда все процедуры опеки будут пройдены и она может по праву считаться настоящей матерью без постоянного контроля со стороны государства? Какой план был у нее после этого? Она представляла себе будущие события — они с Мономой прекратят фиктивный брак и снова станут простыми друзьями, возможно, он вернется в дом своих родителей и будет посещать их с Сецуной как и остальные друзья. Внутри кольнуло, и предательский вопрос засел в голове: это то, что она хочет? Остаться наедине со своей дочерью в пустом доме и избавиться от постоянных подколов и сарказма на грани ссоры? Она увидела Моному у перил лестницы на первом этаже и на миг задержала дыхание. Он зачесал волосы назад и оделся в простую белую рубашку и широкие брюки, укрепив ремнем, выглядя при этом не слишком официально и топорно, а скорее просто и лаконично. Серые глаза поднялись, и насмешливо-горделивый тон его лица на миг прервался: лицо вытянулось, приоткрывая рот от увиденного. Мина держала в руках Сецуну в пушистом розовом платье, волосы заплетены в косичку, а на голове прицеплены яркие заколки в виде мишек и единорогов; девушка решила остановиться на коктейльном светло-розовом платье без рукавов, убрав волосы в высокий пучок. Мина безошибочно отгадала во взгляде Мономы нечто похожее на восхищение, но оно исчезло слишком быстро прежней нахохленной улыбкой и поднятым подбородком. Отчасти она была огорчена такой перемене в его лице, отчего-то… хотелось, чтобы Нейто высказал комплимент ее внешнему виду. Не тот слащаво-наигранный комплимент, чтобы ее выбесить, а такой… искренний. Она вспомнила, как хотела услышать такой же искренний комплимент от Денки, во время бала на Хеллоуине, и эта мысль привела в дрожь. И почему она вдруг вспомнила о нем? — Ну вот, ты дала мне обещанные минуты, и я привел себя в должный вид, — Мина прыснула, не удивленная его самовлюбленности, и спустилась вниз. Монома упер руки в боки, выпрямляя спину. — Как я выгляжу? — Ты действительно хочешь услышать, что я думаю? — фыркнула без энтузиазма девушка, всем видом показывая, чтобы разговор восхваления Мономы прекратился как можно быстрее. Она прошла мимо него, задевая плечом. — Надеюсь, ты прибрался в гостиной после своего дефиле. — Можешь не сомневаться, — ответил Монома. На его языке повисла очередная фраза, но он остановился: голова повернулась вслед Мине, взгляд задержался на ее профиле, невольно разглядывая. Ее макияж из ярко-вызывающего перешел в теплый и минималистический: короткая стрелка у глаз, кремовые тени и слабый оттенок румян, подчеркивающий здоровый блеск кожи. Розовая прядка выбилась из прически, спадая на щеку, и почему-то ему захотелось завести ее за ухо, чтобы она не мешала наблюдать на лицом девушки. Глаза опустились на розоватые губы Мины… и тут же Монома одернул себя. На скулах засел предательский румянец: он отвернулся от девушки, которая в этот момент обернулась на него. — Ты чего завис? — спросила резко она, встав у входной двери. — Иди сюда, хочешь все испортить? — Иду, иду… — из языка чуть не сорвалось слово «дорогая». Нейто прикусил язык, теряя самообладание — что с ним происходит? Стоило увидеть Мину с Сецуной в таком мягком, домашнем виде, что все слова улетучились. А ведь он хотел сказать ей, что выглядит прекрасно в этом платье, а глупый язык не поворачивался. Представлял, как Мина хмурится и выдает обидную шутку о его заносчивости и забудет… Монома протер лицо рукой и натянул обворожительную улыбку, приближаясь к Мине. А сердце предательски колотилось около горла. — Как по мне, лучше подвернуть рукава рубашки, — невзначай проговорила девушка, когда Монома встал рядом с ней. Он вскинул брови. Мина бросила на него взгляд и пробубнила: — А то слишком опрятно выглядишь. Никто не поверит, что мы изображаем идеальную семью. До Мономы долго доходили ее слова. Он одернул себя от излишней задумчивости. — Подвернутые рукава не повлияют на грамотно построенную картинку. Еще и рубашку помну, — ответил с довольством Монома. Но рукава начал подворачивать, несмотря на противоречия в словах. — Но если вы настаиваете… — Я не настаиваю, — прервала недовольно девушка. — Я говорю, чтобы ты не делал вид, что выглядишь лучше меня. — Правде в глаза трудно смотреть… Монома ойкнул, когда Мина больно ущипнула его за бок. Но не мог отказаться от улыбки видеть неприкрытое веселье в глазах девушки. Сецуна таращилась на их детские пререкания и начала хихикать, когда обстановка вокруг них стала легче. Монома с умилением посмотрел на девочку и состроил кривую рожицу втайне от Мины, чтобы услышать детский смех и почувствовать легкость в душе. — Прекращайте, вы оба, — шикнула на них Мина, увидев их кривляния. Она впивалась тяжелым взглядом в дверь перед собой и была напряжена. Охнула. — Они уже приехали. Монома увидел в окне припаркованную машину и выходящих оттуда двух женщин с папками в руках, и посмотрел на Мину. Она сжала губы, выдавая нервозность с головой. Встреча с соцопекой должна пройти без запинки — все должно выглядеть идеально. Шикарный обед, чистый дом и счастливая семья. Монома разделял ее чувства и тоже надеялся, что этот день пройдет без каких-либо трудностей. Ведь для Мины это важно, важно настолько… что стало важно и для него. — Все пройдет замечательно, — сказал в поддержке Монома. Невольно его правая рука опустилась на спину девушки и провели рукой по ткани платья, задерживаясь у талии. Мина вскинула голову и раскрыла рот, но ее прервала трель входного звонка. Монома сделал шаг и открыл дверь. Его лицо выражало крайнее дружелюбие и приветливость: — Как вы вовремя! Сразу видно, какие вы педантичные! Прошу, очень рады вас видеть, — Монома взял атаку на двух женщин среднего возраста на себя. Интеллигентный, вежливый и лучезарный, блондин поздоровался с каждой и пригласил внутрь. Мина заметила, как броня их внешней строгости дала трещинку в виде смущенной и короткой улыбки. Девушка незаметно закатила глаза, отчасти гордясь такому стремительному перевооружению из саркастичного червяка с бесконечными подколами в галантного парня. Атака длилась не так долго, на сколько рассчитывал Монома: одна из представителей соцопеки, тучная женщина с большими очками и строгим костюмом, тут же обратила внимание на Мину с дочерью, окутывая своим оценивающим взглядом-сетчаткой их снизу-вверх. Мине стало неловко под таким прицелом. Она растянула улыбку на губах, чтобы показать, как рада она видеть очередных женщин контроля за ее жизнью. Монома всполошившимся петухом кружился вокруг двух недоступных стен и всячески показывал радушие, пока одна из них, вскидывая вверх острый подбородок, не сказала скрипучим голосом: — Где находится комната девочки? Мина с Нейто переглянулись. Девушка, откашлявшись, произнесла, указывая наверх: — На втором этаже, мэм. Большая и просторная комната. Женщина странно блеснула глазами из-под очков и что-то записала себе в планшет. Мина изогнула бровь: что-то не понравилось в ее ответе? — Вы работаете? — женщина решила атаковать потоком вопросов, к которым они были готовы и заучивали по вечерам. Первым взял слово Нейто. — Мы студенты, — он лучезарно улыбнулся, надеясь улыбкой пробиться в сердце этой ханжи, но безуспешно. Она шагала по гостиной, внимательно смотря в каждый угол, и записывала в проклятый планшет. — Я заканчиваю юридический факультет, а Мина станет журналистом, — Монома понимал, к чему клонит эта женщина и примирительно хохотнул, расправляя плечи. — Но вы не переживайте, мы имеем финансы для содержания дочери. Она имеет все необходимое для счастливого детства. Женщина кивнула своей мысли и усиленно что-то писала в планшете. Тишину решила разбавить Мина: — Как насчет перекусить? — она вопросительно посмотрела на Моному, ища поддержки. Тот поддержал ее, приглашая женщин на кухню. Они переглянулись: Мина бросила взволнованный взгляд, на что Нейто незаметно поднял ей большой палец. Она выдохнула, принимая тяжелую битву, которая может продлиться весь день. Оставшееся время Мина была не в своей тарелке. Ковыряясь в тарелке с салатом, она краем уха слушала диалог Мономы, заученный до дыр: про их увлекательные поездки на природу, детские центры для встречи с другими детьми схожего возраста, шутки про пожилую соседку и ее любовь к газону… Ашидо потеряла счет этим историям. Ее задачей было только вставлять короткие фразы, широко улыбаться и изредка кивать. Она была рада, что Монома взял большую часть работы на себя, но все равно было не по себе. Его рвение было таким живым и откровенным, что даже Мина удивлялась, как сильно он вжился в роль несуществующей семьи. Его увлеченные глаза и жестикуляция не оставляли равнодушными двух ханжей из соцопеки, что Ашидо чувствовала странное и колкое напряжение. Она подняла глаза на покрасневшее лицо парня, внутренне интересуясь, почему он ни с того ни с сего стал таким вовлеченным? Ее раздумья прервал короткий, но такой ошеломляющий вопрос: — Простите, ребята, что интересуюсь таким, но вы точно женаты? — вторая женщина, худая, с отточенной на лице однообразной улыбкой, прищурилась. Мина замерла, услышав такое. Вилка соскользнула из руки и упала со звоном на пол. Монома, оставшись с приоткрытым ртом посреди монолога, бросил взгляд на Мину. Та поймала его панический блеск. Идеальная картина может треснуть, если они продолжат молча пялиться друг на друга, не находя нужных слов. Монома откашлялся, оттягивая горло рубашки. — Конечно, женаты! — он скривил рот. — Могу принести документ, закрепляющий наш брак, если он необходим для процедуры. Женщина, задавшая вопрос, разразилась смехом, помахивая рукой около лица. — Не нужно, не нужно! Я совершенно не к этому вела, дорогие! — ее вежливость показалась для Мины наигранней и страшней, чем холодное молчание женщины в очках. Чтобы скрыть покрасневшее лицо, девушка наклонилась подобрать вилку и зависла, вслушиваясь в слова: — На моей долгой практике я видела множество различных семей и могу подмечать мелкие детали, когда молодожены действительно влюблены друг в друга по уши или делают вид для таких, как нас. Но есть и такие скромные пары, как вы двое. Можете совершенно не стесняться нас, мистер Монома, — она странно хихикнула. — Мы поцелуи в протоколах встреч не указываем. Поцелуи? Мина резко поднялась и стукнулась затылком о стол. Боль прострелила в голову: потирая ушибленное место, девушка выпрямилась, тут же замечая тень перед лицом. — Больно ударилась? — Монома подсел ближе, приближая руку к ее волосам. Голос выдавал беспокойство. Коротко бросил напротив, разбавляя колкую обстановку: — Она у меня очень неловкая! Но не переживайте, на ребенка это никак не влияет! От боли в голове у Мины стрельнула мысль: она посмотрела на Моному и незаметно стрельнула глазами на выход с кухни. Блондин слегка приподнял бровь, не понимая ее идеи. Мина решила взять все в свои руки. Положила ладонь на его плечо и произнесла, корчив лицо словно от нестерпимой боли: — Дорогой, ты не мог бы мне помочь? Видимо, сильно ударилась, аптечка лежит в гостиной. Монома вскинул брови. Мина выразительно стрельнула глазами еще раз, чтобы до него наконец дошло. И до него наконец дошло. Он кивнул, помогая Мине подняться с места. Виновато сообщил: — Мы на минутку, надеюсь, вы не будете против. — Может, приложить лед? — забеспокоилась худая женщина. — Не стоит, я в порядке. Нужно только обработать царапину, и только! — натянуто проговорила Мина, криво улыбнулась. Схватила Моному за рубашку, чуть ли не срывая пуговицы, и потащила к выходу из кухни. Он охнул, когда Мина кинула его на диван, прижимая руку к сердцу. Розоволосая достала аптечку из шкафа и положила на кофейный столик, чтобы отозвать от себя лишние подозрения. Монома нахмурился и спросил: — Мы вроде бы договорились, что никаких «дорогой»… — Монома, не сейчас! — тихо шикнула на него Мина, присаживаясь рядом с аптечкой, тем самым закрывая спиной вид на кухню. Они наклонилась, заговорщически шепча: — ты же видел, как они на нас пялились? Я думаю, они нам не верят. — Ты про вопрос о нашей женитьбе? — догадался Монома. Мина кивнула и получила едкий смешок, словно Нейто было обидно: — Могла бы немного притвориться… — Что? — Я ничего не говорил. — Нужно немного отойти от плана и сделать недо-вид, что мы влюбленная парочка, понятно? — И что ты предлагаешь? Мина на секунду задержала мысль, думая, правильно ли решила поступить. Но настойчивость преобладала сомнение. Она уверенно кивнула, приблизившись к напуганному (на первый взгляд) Мономе и сказала: — Нужно поцеловаться перед ними. Монома дернулся и прижался к спинке дивана, словно защищаясь от этой мысли. Мина нахмурилась, заметив странную панику на его лице и нервное глотание слюны, и объяснилась: — Она явно намекала на то, что мы делаем вид женатых людей, но не показываем это. Мы же типо молодая пара! — Мина вскинула руки, пытаясь донести свою мысль до парня. — Что они постоянно делают? Целуются, обнимают и бросают влюбленные взгляды друг на друга. И нам нужно на эти пару часов сделать вид таких влюбленных парочек. Мономе эта мысль явно показалась неудачной, а может, и противной. Иначе никак Ашидо не могла объяснить его внезапную нервозность, отвод глаз и прикусывания нижней губы. — Если мы начнем показушно это делать, они сочтут это наигранным, — утробно прозвучал его голос. — Нам и не нужно в первую секунду кидаться друг на друга и раскладываться на столе, — убеждала его Мина, хотя сама была не в восторге от такой идеи. Ее голос с каждым словом становился дерганым. — Просто… сделаем вид, что мы влюбленные по уши. — Может предложим эту идею Мидории с Бакуго? Пусть они за нас поработают. — Хочешь, чтобы Сецуну из-за этого отобрали в первую же секунду, как они начнут сосаться? Нейт, пожалуйста, нам нужно доделать эту историю до конца. Монома промолчал, переваривая сказанное. Взгляд быстро прошелся по лицу Мины, о чем-то задумываясь, и остановился на сведенных коленях. — Есть отличный вариант, чтобы я тебя приобнял и сказал что-то ласковое. Этого будет вполне достаточно. Мине показалось странным отсутствие желания ее поцеловать. Нутро девушки изводилось в беспричинной обиде. — Ты что, не хочешь меня целовать? — она надула щеки, удивившись вырванному вопросу. Что можно сказать и о Мономе: тот чуть не подавился слюной. — Мина, что на тебя нашло? — проблеял Монома, нервно проводя рукой по волосам. — Я не понимаю: сначала ты чуть ли не кидаешься на меня и слащавые речи выставляешь напоказ, а тут резко проявляешь нежелание меня поцеловать. В чем твоя проблема? — А твоя проблема, Мина? Почему тебе это так важно? — Просто я… — Мина запнулась, не зная, как ответить. Она задумалась над своим неожиданным упрямством допытаться до истины, и от внезапной мысли вспыхнули щеки. Из-за спины послышался короткое покашливание. Мина, вздрогнув, уставилась на женщину, наблюдавшую на них с некоторой хитрецой. — Не подскажите, в какой стороне уборная? — Направо по коридору до конца, — откашлявшись, указал Монома. Женщина, прищурившись, удалилась, оставляя парня разглядывать ворсинки ковра, а Мину сгорать от стыда. — Пойдем, а то подумают что-то неладное, — неуверенно проговорил блондин, вставая. Подал руку Мине, которая не сразу осознала это движение. Девушка кивнула, находя второе дыхание, и ответила на протянутую руку. По телу прошел странный ток, заставивший ее резко убрать руку и завести за спину. — Давай решим это наконец. Монома улыбнулся, нацепив на лицо прежнее умиротворение, хоть и выглядело это неправдоподобно. Мина за время болтовни с соцопекой начала наблюдать за собой странность: ее заинтересовал профиль лица Мономы. Она всматривалась в него с той дотошностью, с желанием узнать его получше, вычерпнуть из бесконечного потока сарказма и хвастовства то искреннее чувство настоящего Нейто… того, кого он боялся показать в тот момент обсуждения их необходимого поцелуя. Все шло по намеченному плану: Монома приобнимал ее за плечи, когда как Мина гладила его по руке. Все та же маска счастья и натянутого дружелюбия, но это подействовало на соцопеку. Они стали смотреть на них благоприятнее времени ранее, задавали меньше вопросов и начали улыбаться и даже смеяться от несуразных шуток Мономы. Мина смогла на мгновение зачерпнуть в легкие живительного воздуха. После долгих прощаний с соцопекой ребята закрыли входную дверь и прижались к ней спиной. Наконец они смогли вырвать усталые выдохи. В воцарившейся тишине Мина, вспомнив о чем-то, хохотнула и повернулась к Мономе: — Ты что, действительно предлагал, чтобы мы позвонили Мидории и Бакуго и предложили им потрахаться на глазах у соцопеки? Чувствую, ты выдал бы что-то из своего репертуара: «это все ради счастливой жизни прекрасной девочки!» — Мина спародировала писклявым голосом манеру говора Мономы. Тот прыснул. — Они бы не отказались. Более того, я уверен, что это произвело бы неизгладимое впечатление для этих двух страхолюдин. — Я приму к сведению твою мысль, Нейт, и позвоню им сразу же, как узнаю очередной день проверки. Но сначала хочу завершить этот день небольшим отдыхом. — Вечеринка в баре? Мина задумалась на секунду. И задорно кивнула, подмигивая Мономе. — Хоть что-то хорошее сказал за сегодня, Нейт. Нужно пригласить остальных. — Когда-нибудь, моя дорогая и любимая жена, я заставлю тебя поплатиться за свои слова. — Скорее мир содрогнется, нежели я перестану подкалывать своего дорогого супруга. — Обожаю тебя, Мина, — с восхищением выдохнул Монома. Когда Мина, победно усмехнувшись, пошла в свою комнату, парень прошептал, уже самому себе, глупо улыбаясь. — Возможно, даже слишком.

***

I would sell my soul for a bit more time

Я бы продала душу за то, чтобы провести с тобой чуть больше времени

Call me stupid, call me sad

Так зови меня глупым, зови меня грустным,

You're the best I've ever had

Ты лучшее, что у меня было

11 Minutes — YUNGBLUD, Halsey, Travis Barker

В спальню пробивается свежий воздух, дергает ткань штор и скользит по светлым волосам. Катсуки сонно приоткрывает глаза, морщится, и рыщет по кровати рукой в заученной мантре по поискам Изуку. Это стало, он не побоится этого слова, привычкой — ловить пальцами плечи или залезать в растрепанные по подушке кудри, слыша сонное бормотание подле себя. Мидория не встает по утрам рано и любит подремать лишний час даже если они могут опоздать на занятия: специально, присуще всему его хитрому нутру, поворачивается к Катсуки и кладет голову на грудь, чтобы тот не мог пошевелиться и точно не встал раньше него. Катсуки любил просыпаться рано и не мог не применить присущую Мидории хитрость — шторы на окне были задернуты так, чтобы его будил солнечный свет в глаза вместо привычного будильника, который тот давно выкинул. Его начал будить солнечный луч в глаза, от которого он и рыщет рукой по кровати, от которого Мидория во сне поворачивается к нему и укладывает голову на грудь. Если Изуку считает себя поймавшим последнее слово, то он глубоко заблуждается — каждый раз говорит про себя Катсуки и прячет улыбку в зеленых волосах, прижимая к себе парня крепче. В такое раннее время суток как сегодня кровать пустует. Катсуки чувствует только слабое тепло на простыни. Сонливость отпадает на дальний план, Бакуго поднимается, озираясь в приглушенном свете спальни. Он окликает Изуку, но не слышит ответа, из-за чего изводится сильнее. Приподнимает руками правую ногу, помогая себе подняться с кровати, придерживаясь за спинку, и вслушивается в тихий стрекот за стенкой. Толкает дверь и влетает в гостиную, обеспокоенно озираясь по углам. Ловит картинку работающего телевизора около дивана и тень на кухне, выдыхая в воздух колкое напряжение. За время их выписки Катсуки не мог не заметить даже своим притупившимся чутьем, что происходит что-то не то. Поначалу странное, не вяжущееся с самим характером, поведение Мидории принимал как участившееся волнение за физическое состояние парня, но каждый раз, ловя непрошенный взгляд зеленоволосого в сторону или же быстрое движение глаз, которые на секунду задержались на его лице, хотел увидеть в отблеске изумрудов то, что он всячески скрывал. Катсуки знал, что скрывал, настойчиво укрывал от него важную мысль, отчего блондин взрывался лишний раз. Не потому что злился, а потому что неизвестность пугала. Это страшное чувство — думать, что близкому человеку плохо, но не знаешь, как помочь. И всяческая забота от внутреннего напряжения выглядела настойчивой угрозой перед тем, с чем Катсуки не мог совладать — настоящим пониманием сути Мидории Изуку. Катсуки, прихрамывая, подходит к дивану и смотрит на включенные городские новости по телевизору. Брови сводятся к переносице — Изуку никогда не включал новости по утрам и постоянно бурчал, когда Катсуки включал телевизор, обосновывая свое нежелание отсутствием нормальных передач по телеканалам. Блондин читает бегущую сводку под телеведущим, и механизм в голове выстраивает правильную мозаику. Поворачивает голову, зачарованно наблюдая за силуэтом. Любитель похищать чужие майки, Изуку стоял к нему спиной. Склонившись над чем-то, он усердно работал ножом, нарезая овощи. Катсуки помнил его неудавшуюся яичницу в день после происшествия на Хеллоуине. Улыбка от недавнего воспоминания начала появляться на лице, пока ее не затмило странное чувство: он заметил, что движения Изуку были какими-то заторможенными. Профиль лица, что он успел подцепить, был сильно задумчив, оторван от настоящего мира, сережка на левом ухе дергалась в такт движению головы, растрепанные волосы приглажены и собраны заколкой на макушке, словно в такую рань Мидория собрался куда-то идти. Возникшая мысль не понравилась Катсуки. — Куда-то намылился? — выскочило из его рта некое подобие нервозности. И прикусил язык, понимая, как грубо это прозвучало. Изуку вздрогнул, выпрямляя спину. Обернулся: в его изумрудах проскочила искорка удивления. — Ты уже проснулся? — прежнее тусклое выражение лица смягчилось: Изуку улыбнулся при виде него и, открывая вид на разделочную доску, промямлил, пожимая плечами. — Решил, пока ты спишь, приготовить завтрак, но забыл ингредиенты для оладий, — Изуку криво растянул губы в подобие улыбки. Катсуки наклонил голову. Грудь сдавило неприкрытое волнение. Используя спинку дивана как точку опоры, направился в сторону бормочущего позабытый рецепт оладий Изуку. Изводило его состояние: то, как он нервно водит рукой по волосам, смотрит в любую сторону, но не Катсуки, и всячески пытается убрать от себя подозрения. — Насколько я помню, для оладий не используют нож и морковь, — мягко сообщил Катсуки, показывая, что болтовня о неудавшемся рецепте его не обманет. Изуку вздрогнул в какой раз, отложил нож в сторону и повернулся к нему спиной. Сказал вполоборота, смотря куда-то вниз: — Неудачная попытка романтичного завтрака, не так ли? — его рука поползла вверх, на место, что стало объектом нервного чесания с тех пор, как их выписали. Рука Изуку остановилась на повязке на правом плече, сжимая ее. Взгляд Катсуки затвердел. — Скорее, неудачная попытка обмануть меня. Бакуго оказался рядом с ним. Тень от его силуэта упала на зеленые кудри: Изуку поднял взгляд боязливо, неуверенно. Макушка указала на телевизор, плечи слегка дернулись, словно были пойманы на ошибке отозвать от себя подозрения. — Сегодня день суда, — тихо проговорил он. Катсуки посмотрел в сторону экрана. Корреспондент стоял у главного входа в здание суда, и до его ушей доходили слова о начинающемся процессе Асуи. Рука обхватила Изуку за плечи, прижимая к себе. Мидория не сопротивлялся: лицо уткнулось в его грудь. Это движение заставило блондина обхватить обеими руками тельце, полное нервного напряжения и бесконечного сомнения, и прикоснуться к волосам. Пальцы зацепили заколку и сняли с волос, заставляя кудрявую челку опуститься вниз. — Только не говори, что ты собрался туда идти. Мидория не ответил, заставляя воцарившемуся молчанию стать острым. Катсуки нахмурился пуще прежнего: прежние слова о нежелании встречаться с Асуи после раскрывшейся правды о смерти его подруги сейчас звучали бы неправдоподобно. Все было ясно по дерганым движениям, отведенным взглядам и несуразным словам — Мидория сомневался. Терялся в желании увидеться с убийцей подруги или наконец забыть весь этот кошмар как страшный сон. Ходить по кругу собственных сомнений Катсуки удавалось несколько раз в жизни, и он не мог позволить сказать Мидории, что отчасти понимает его чувство. Скорее, наоборот — будь он на его месте, чувству ярости не было предела. Но вместо слов ободрения губы были сильно сжаты, чтобы невзначай не выбросить бездумно мысли, которые хотел похоронить уже давно, за пределами Лос-Анджелеса. — Выкладывай: твоя задница вознамерилась туда идти? — не унимался блондин. Судя по молчанию Мидории, он шел по правильному пути. Только легче не становилось: Катсуки оттянул от себя Изуку лишь для того, чтобы установить зрительный контакт. — Если тебе так хочется, то пошли одеваться. — Нет, это не нужно, — неожиданно яро замотал головой Изуку, скрещивая руки в отрицательном жесте. Опустил взгляд и прикусил нижнюю губу — он тщательно взвешивал слова. — Поначалу я думал, что мне стоит… а потом решил, что все же не стоит, — в довесок к своим словам он уверенно посмотрел на Катсуки, выпрямив спину, отчего кудри всколыхнулись. — Это уже давно в прошлом. Бакуго не мог не осмотреть вид Мидории с ног до головы, чтобы выдать: — Я так не думаю. Его руки мягко провели дорожку по руке, невольно задерживаясь на повязке, и сжали запястья. Мидория напрягся — знал, что считают его сердцебиение. А Катсуки знал, что Мидория злился всякий раз, стоило упомянуть о его здоровье, но как будто это его останавливало. — Ты ведь не спал всю ночь. Изуку вскинул брови, удивленно спрашивая: — Откуда ты… — Решил выдать догадку и, как вижу, она оправдалась, — взгляд скользнул по потерянному лицу зеленоволосого. Наклонился ближе. — Если тебе правда это нужно, то мы можем успеть до начала. Мидория снова покачал головой, более уверенно и упрямо. — Правда, не стоит… — Слушай, мне ты мозги не пудри, — сказал Бакуго. Скрестил руки, чувствуя, как упрямство Мидории неприятно изводит. — Или скажи прямо, что не хочешь делиться со мной своими переживаниями. Больше лезть не собираюсь, значит. — С чего ты вообще о таком подумал? — перебил Мидория, глядя исподлобья. Его напрягли последние фразы блондина, а эта противная мысль изводила его очень давно. Засевшая в душе, саднящая, убогая. — С того, что ты начал сторониться меня. Постоянно ищешь повод, чтобы уйти, умалчиваешь о своем… — Катсуки хотел выбросить слово «здоровье», но промолчал. Знал, как на это отреагирует Мидория — сильнее окунется в свою раковину, молчание и отстраненность, непонятно по какой причине. Все это выбешивало не на шутку, заставляя выплескивать неприятные для них обоих слова. — Еще и вот эти гонения из стороны в сторону из-за Асуи. Я тебе надоел? — с горечью спросил Катсуки, вскидывая руку. Его бесило, что он думал об этом, что позволил себе высказать это прямо в лицо Изуку, который точно выдаст о глупости блондина. Катсуки знал, что ведет себя как ребенок, когда обида льется через край грубыми словами. Мидория безапелляционно перебил его короткой фразой. — Я злюсь, понятно? Катсуки непонимающе уставился на твердые слова, вырвавшихся изо рта Изуку. — Я злюсь на себя, — проговорил Изуку, прислоняясь бедрами к кухонной стойке. Руки нервно смяли край футболки, а глаза вперились в экран телевизора. В них Катсуки смог проглядеть нездоровый блеск и то внутреннее бешенство, которое сдерживал в себе зеленоволосый все это время. — Все это время убийца Сецуны был передо мной, мельтешил перед глазами и прекрасно себя чувствовал. Я шел по ложному следу, постоянно искал в неправильном направлении, когда все было перед глазами! — вырвалось из его рта с тревожными нотками. Глаза забегали. — Если бы я смог выяснить это раньше, а не обвинять тебя в самые первые дни, то… — Ее ведь это не вернет. Мидория поднял покрасневшие глаза на Катсуки, отрезвленный от возникшей мысли. Нет — Изуку знал о ней изначально, но боялся думать о ней. — Даже если ты бы смог поймать Асуи намного раньше, это не изменит факта, что Токаге мертва. — Меня бесит мысль, что, хоть Асуи и поймали, в моей душе ничего не поменялось, — Мидория посмотрел на свои раскрытые ладони. — Я думал, что сейчас станет легче, но нет. Даже когда убийца пойман, я не могу избавиться от чувства вины за ее смерть, — он обхватил себя за плечи, слегка наклоняясь вперед. — Я должен чувствовать злость на Асуи, но правда в том, что я ничего не чувствую к ней. Ни злости, ни ярости, совершенно ничего, а взамен получаю только эту проклятую вину за смерть Сецуны. Ничего не поменялось. — Я говорил тебе раньше, и повторять больше не собираюсь, — твердость голоса Катсуки заставила Мидорию вновь поднять голову. С таким взглядом, словно прося его избавить от угрызений совести. На душе скребли черви — на миг Катсуки поймал себя на мысли, что вновь возвращается в тот день на пороге квартиры Пэнтсон-стрит и видит темень и крест посреди стены. Сжал руки в кулаки, чтобы резкое движение отрезвило его: сейчас не время и не место предаваться собственным кошмарам, когда Мидория нуждался в его поддержке. — Что ты не виноват в ее смерти и тем более не должен думать, что разрушил чужую жизнь своим существованием, ты понял? Мидория кивнул. Рука смахнула набежавшую слезу в уголке глаза. — Знаешь, Сецуна любила разговаривать о несуразном бреде, — тихо сказал Изуку. — Особенно верила в другие миры и убеждала, что там намного лучше. Что там ты можешь стать другим, лучшей версией себя. Я тоже начал думать об этом… что, если бы я мог предотвратить ее смерть в другом мире? Там, где она осталась жить… Мидория спросил: — Катсуки, ты бы смог предотвратить нечто ужасное, если бы у тебя была такая возможность? Бакуго задумался над его словами, но буквально на миг. — Другой мир мне не нужен, даже если в этом происходили ужасные вещи, — он говорил твердо, чтобы Мидория точно понял значения его слов. Изуку задержал дыхание. — Лучший мир без всякой жизненной херни с розовыми пони и цветами? К черту. Если бы все шло так, как хотелось, то я бы не встретил тебя, а мир без тебя мне нахер не нужен. Мидория приоткрыл рот, изумленный прозвучавшими словами. — Да, я не подарок, и да, в моей жизни происходило много всякой хрени, но если бы ее не было, то не было бы и тебя. А такой мир мне не сдался, потому что… Катсуки задумался над словами, которые не хотел вновь переворачивать в неуклюжие и грубые фразы, что должны были выйти более мягче и правильнее, но из его уст все выходило из вон рук плохо. Его прервали на желании высказаться о своем неравнодушии — Мидория за мгновение оказался рядом и крепко обхватил его за шею, прижимаясь так сильно, словно хотел срастись с ним. Катсуки ловко поймал его, придерживая за поясницу, и чувствовал, как падает сердце и взрывается мелкими осколками лишь от одного присутствия зеленоволосого недоразумения рядом с собой. Что уже не может без этого — без его прикосновений и бессвязных речей на ночь, кротких и искренних улыбок, хитрого прищура, когда удается грамотно манипулировать, и всем спектром эмоций необузданного человека, который казался не то, что ближе — был с ним одной душой. Нос зарылся в зеленые кудри, вдыхая приятный до тошноты запах, изводящий в нервной дрожи все нутро, заставляя стучать настолько умалишённое сердце, что оно отдавалось в висках с силой кувалды. — Не смей даже думать, что ты можешь мне надоесть, — ответил Мидория. Его голос растворялся теплым тембром возле уха, вызывая мурашки. — Упрямая задница. Катсуки не сдержал усмешки. — Это я-то упрямая задница? — Уж точно не я. — Я бы поспорил. — На что будем спорить? — На твою задницу. — Как топорно звучит, — ехидная усмешка растянулась по лицу Мидории. Пальцы поднялись по затылку к волосам, привычно сжимая их. — Стоит оправдать свои слова. Их разговор прервал трель телефона, лежащего на барной стойке. Катсуки недовольно сморщился, хватая телефон и приближая к глазам. — Чего надо? — вместо приветствия спросил с ходу Бакуго. В трубке раздался голос Киришимы: — Привет, Катс! Нас тут пригласили на вечеринку в честь победы Мины над соцопекой, решил позвонить тебе, спросить, не хотели бы вы с Мидорией присоединиться к нам… Катсуки пропускал мимо ушей все слова Киришимы, переключая свое внимание на мягкие поцелуи в шею и ловкие движения рук, опустившиеся ниже живота. Бакуго прохрипел в трубку с нескрываемым раздражением, что его беспокоят по таким пустякам: — Пошли вы нахер, — и сбросил трубку. Телефон был выкинут далеко в сторону. — Что он сказал? — спросил Каминари. Киришима с глупым выражением лица смотрел на погасший экран звонка. — Он сказал идти нам нахер. Каминари изогнул бровь. — Это значит «да»? Киришима пожал плечами. — Без понятия. Каминари пожал плечами и продолжил облизывать леденец на палочке. — Мы ничего не потеряем, если они не придут, — подытожил блондин, предлагая Киришиме сладкий леденец. — Будешь? — Давай, — Киришима принял леденец и засунул в рот. Приятная сладость осела на языке. Услышав, как Каминари хохочет над чем-то, посмотрел на того. — Над чем смеешься? — Считай это бесконтактным поцелуем, — подмигнул он, щелкнув пальцами. Это раззадорило Киришиму. Облизнув леденец, он достал его изо рта и выкинул в мусорный бак, притягивая Каминари к себе за ворот футболки. — Предпочитаю целоваться по старинке, — он накрыл его губы своими, чувствуя приятный и терпко-сладкий вкус от поцелуя с Каминари. Оторвавшись друг от друга, блондин потянулся, поднимая руки на небо, и положил голову Киришиме на плечо. — Чувство, как будто тысячу лет с Миной не виделся! Как насчет сходить к ним в гости на днях? Выбьем время после занятий, когда у тебя не будет тренировок. — Неплохая идея, — кивнул Киришима, однако не разделял такого воодушевления встретиться с друзьями после продолжительного времени. Конечно, он скучал по малышке Сецуне, но слова Каминари заставили его нахмуриться и уйти в себя. — Предлагаю одеться в костюмы ковбоев для похода в бар. У меня как раз завалялись отцовские шляпы с конкурса талантов. Киришима улыбнулся, отгоняя неприятные мысли. В который раз убеждая себя, что Каминари способен отогнать любую грусть. — Я люблю тебя, Ками. — А я тебя, Эйджи. Очако еще не приходилось бывать на заседаниях суда и не понимала принцип американского законодательства. Ее знания ограничивались несколькими сериалами про юристов и все, что она поняла: чем увереннее себя ведет адвокат, тем вероятнее его подсудимый получит свободу. И что в суд нужно приходить в классическом костюме бежевых и серых оттенков, чтобы слиться с зрителями на лавках. Так она и поступила, сама не осознавая. Достала из закромов шкафа серый широкий костюм времен поступления в университет, удивляясь, что не прибавила с того времени веса, и заколола небрежно волосы. Макияж делать была не в силах — с самого утра в голове плавно тек бессвязный туман. Туман осознания, что все заканчивается. Она выбрала последние ряды в зале суда, чтобы, вероятно, слиться со стенами. Неизвестные люди, которых Очако в жизни не видела, все прибывали и занимали места в первых рядах. Присяжные из числа взрослых и серьезных лиц о чем-то переговаривались кучкой в конце зала суда, а Урарака оставалась одна и все сильнее нервничала. Чувство, словно она являлась подсудимой — представляла, что судья выходит и зачитывает обвинение, провозглашая на весь зал, что она виновна. Виновна до конца жизни стать тем, кто наблюдает. Зал начал наполняться. Очако увидела двух корреспондентов, нагло занявших первые места в ожидании шоу. Прибывали полицейские: Урарака обнаружила знакомые лица шерифа Тсукаучи и отца Киришимы в сопровождении третьего полицейского в кожаной куртке и солнцезащитных очках. Тсукаучи увидел ее на последних рядах: его тяжелый взгляд выдавал тень сочувствия. Очако подумала это все потому, что без макияжа ее лицо выглядело блеклым. Она увидела тех, кто ожидаемо должен быть на заседании суда над Асуи. Ее родители, обнимая друг друга, присели на край второго ряда, тихие и незаметные, а у Очако душа упала только от их вида отчаянных и потерянных людей. Она опустила голову, чтобы показаться неживой статуей, хотя знала, что родители Асуи сумели выследить ее среди череды незнакомцев. Ощущала их присутствие на собственной коже, но подходить не решалась, считая, что ее отсутствие в их жизни сделает только лучше для всех. Грызя себя такими мыслями, она не заметила, как кто-то подошел к ней и легонько кашлянул, привлекая внимание. Очако подняла голову и удивленно спросила: — Шото? Что ты здесь делаешь? Тодороки оделся в черный выходной костюм с галстуком, но чувствовал себя весьма в нем некомфортно. Он указал на место рядом с ней. — Можно присесть? — Да, конечно, — Очако сдвинулась, приглашая Шото занять рядом с ней место. Тодороки расстегнул пуговицы пиджака и устало прижался к спинке лавки. Кивнул на первые ряды и равнодушно хмыкнул: — Папаша решил выбить меня в люди. Очако заметила крупную фигуру мэра Спринг-Сити, Тодороки-старшего, который присел рядом с полицейскими на первый ряд. Корреспонденты местного телеканала хотели пристать к мэру с рядом вопросов, но их любопытство прекратила властно вскинутая рука главы города. Урарака была рада, что хоть кто-то разделял ее неловкость быть здесь. — Как вижу, тебе это не доставляет должного удовольствия. — Я это сделал из-за сестры, в общем-то, — подметил Тодороки, слегка наклоняя голову. Его разноцветные волосы выбивались из общего официального тона. — Она настойчиво желает, чтобы я наладил отношения с папашей. — И только? — Нет. Знаю, что после этого он отстанет от меня как минимум на неделю. Хоть что-то хорошее. — Ну, мне хотя бы не будет так некомфортно, — призналась Очако, с тяжестью в душе наблюдая за началом заседания суда. И больше всего боялась увидеть Асуи в оранжевом комбинезоне в наручниках, готовясь к этому. — Ты случайно не видела Изуку? — спросил Шото. Его глаза бегали по лицам присутствующих. Очако покачала головой. — Нет, я не видела… — Он не придет. Очако ойкнула, услышав позади себя знакомый голос. В их разговор вмешался сидящий на заднем ряду Шинсо, которого Урарака даже не заметила. Тодороки обернулся на знакомого, также удивляясь его внезапному появлению. — Хит! — удивилась девушка, невольно дотрагиваясь до сердца. — А ты откуда? — Ашидо меня выгнала, — с некоторой досадой сообщил Шинсо. Очако окинула его потрепанный вид бунтаря-подростка со взлохмаченными фиолетовыми волосами, мятой толстовкой и джинсами. Шинсо подсел к ним ближе, устраивая локти на спинке их лавки. — Сказала, мне не место в их картине идеальной семьи перед приездом соцопеки. Невольно Очако не сдержала улыбки. — Если бы выбесил Мину не на шутку, она могла сказать нечто такое. — Я видел по ее глазам, что именно так она имела в виду, — продолжил Шинсо и в довесок кивнул собственным рассуждениям. — А что насчет Мидории, — тут парень переключил внимание на молчащего Тодороки. — Он сообщил, что не придет. Не хочет… — Шинсо нахмурился, вспоминая точную фразу друга: — «Портить судопроизводство своим неподобающим видом». Как-то так. Тодороки скупо хмыкнул, скрещивая руки на груди, и пробубнил себе под нос: — Ну да, в его репертуаре. — Никак не могу уложить в голове, почему ты пришел сюда, Хит? — Очако обернулась к Шинсо. — Ты мог бы… выбрать более приятное место для убийства времени. — Урарака, ты не можешь сложить два и два? — саркастически поднял броь Шинсо. Очако это кольнуло, она по привычке надула щеки. — Тебе по полочкам разложить причину ради чего я тут торчу? Тодороки шикнул на них. — Тише, начинается. Очако сжала губы. Конечно, она знала, почему Шинсо был здесь. Он, как и все присутствующие, хотели увидеть свершение правосудия над преступником и убийцей, что так безжалостно расправилась с Токаге. Знала, что их скупое сочувствие родителям Асуи не приведут ни к чему. Присутствие Очако было смешанным, непонятным, вынужденным — она не знала, чего действительно хочет для Тсую. Справедливой кары или же простого избавления от проблем. Не знала, стоит ли окончательно сжигать мосты или поджигать в душе огонек надежды, что, может быть, для нее останется место… Нутро сжалось при виде ожидаемого: Тсую привели в наручниках и проклятом оранжевом комбинезоне. Подросшие темные волосы закрывали половину лица, спина сгорблена, а ноги волочились по полу. И во всем состоянии Асуи не теряла выразительно-заразного спокойствия, словно поход на «эшафот» никак ее не волнует. Тсую остановилась перед своим местом и искала среди присутствующих именно ее, Очако. Она знала, что именно она была объектом внимания Тсую даже в такой момент. Ее яркие зеленые глаза огибали ряды, не задерживаясь на силуэтах родителей, умело нашли Очако среди сотни лиц. Их взгляды на секунду встретились. Очако могло показаться, как на лицо Тсую упала еле заметная улыбка, словно показывая, что рада увидеть ее даже сейчас. Когда девушка села на свое место, вся магия этой взволнованной секунды встречи взглядов растворилась в воздухе как нечто осязаемое, как связь, продолжающая быть с ними. Тоненькая, едва различимая, но осязаемая нить связи нечто былого и знакомого. Очако не вслушивалась в сухие слова адвоката, прокурора, судьи и присяжных. Эти слова проплывали мимо нее, погруженную в мысли с соленым привкусом. Сжимала край пиджака и смотрела под ноги, считая царапины на паркете. Она чувствовала, что, может быть, это из последняя встреча. Со странным волнением и… свободой? Ее разбудили под вынесение приговора. Тодороки, замечая, в какой прострации витает Очако, слегка потормошил ее за плечи. Урарака, вздрогнув, пропустила все мимо ушей и услышала только одно: Виновна. Очако проглотила мерзкий ком в горле. Возможно, это к лучшему. — Урарака, так и будешь здесь торчать? Ее лицо накрыла тень, наседающая сверху. Девушка подняла пустой взгляд на Шинсо, спрашивая не своим голосом: — Все закончилось? Шинсо нахмурился, обвел взглядом пустой зал суда и фыркнул: — Ну а ты как думаешь? Хватит тухнуть тут, пошли. Очако приняла его протянутую руку с оторопью. Странно было наблюдать за таким вниманием к человеку, кто встречался с убийцей его подруги. Эта мысль заставила продрогнуть всем телом: Очако внезапно поймала себя на мысли… что ни разу за весь судебный процесс не вспомнила о Сецуне. Они вышли на свежий воздух. В лицо тут же ударил прохладный, но приятный ветер, освобождающий от мыслей. Очако поежилась и пожалела, что не взяла теплого шарфа. — Такое чувство, что будет снег, — равнодушно произнесла она. Шинсо только лишь кивнул. Очако заметила, что и он пребывал в глубоких раздумьях. Они отошли от толпы журналистов подальше, толкаясь между группами людей, в ожидании стоящих у главного входа при виде подсудимого. А Урарака хотела сбежать как можно дальше от всего этого шума. Но не могла удержать себя от желания еще раз увидеться с Тсую, хоть на секунду. На секунду встретиться глазами, поймать ее потерянный взгляд, снова! Ее толкнули вбок грубым движением кто-то из толпы. Охнув, Очако схватилась за плечо, но ее успели увести от разразившегося гомона: Шинсо оттянул ее подальше как раз в тот момент, когда полиция выводила Асуи из здания суда. Бесконечный поток вспышек камер, выкрики журналистов и общий гул — краем глаза Очако успела выхватить темные волосы, показавшиеся между толпы, но больше… — На, держи, еще замерзнуть тут не хватало, — с грубоватым голосом Шинсо, пошарив в большом кармане толстовки, достал вещь и протянул Очако. Это был шелковый шарф. Урарака в который раз была удивлена поведению Шинсо. Но приняла шарф с короткой благодарностью, повязывая у шеи. Говорить что-либо не было сил, и тем более — обсуждать прошедший суд. Она лишь коротко сообщила, где припарковала машину, и предложила ему подвести до дома Ашидо. Шинсо позвонили на телефон. Со скупым выражением лица он достал телефон из кармана и, увидев абонента, сморщился, но принял звонок: — Небось, все вещи мои вытащили из дома, — вместо приветствия сказал Шинсо по ту сторону звонка. — Посмею заметить, что ты носишь мою одежду! — громко произнес Монома. Шинсо закатил глаза. — И вообще, что за тон? Не изображай из себя трудного подростка. — Ты решил позвонить, чтобы мне нажаловаться на меня же? Чего надо? — Хотел сообщить, что мы одержали победу над силой соцопеки и поэтому предлагаем сходить в бар этим вечером. Конечно, я бы хотел пойти с Миной вдвоем, но как же без твоей задницы, Хит. — Тогда я приду тебе назло, Монома… — Отлично! — … и буду с удовольствием смотреть на очередной отшив Ашидо. Шинсо вовремя скинул трубку, пока крик Мономы из телефона не всполошил окружающих. Очако не сдержала легкой улыбки — перепалка Мономы и Шинсо было нечто привычным, что всегда поднимало настроение. Шинсо бросил короткий взгляд на нее и уставился в пол, растягивая карманы толстовки. Спросил: — Ты пойдешь? — Меня не приглашали, — заметила Очако. Шинсо на это лишь цыкнул. — Брось. Тебя они будут рады видеть больше меня. Так что отказы не принимаются — я не собираюсь выносить их подколы в одиночку. Очако почувствовала, как тяжелый груз спал с плеч, и свежий воздух свободнее проник в легкие. Обернулась на здание суда, где толпа начала разбредаться в стороны. Может, это к лучшему?

***

I still see your shadows in my room

Я до сих пор вижу твои тени в своей комнате

Lucid Dreams — Juice WRLD

— Молодцы, парни! Отличная гонка выдалась. Кеми похлопала знакомых людей по спинам в ответ на их благодарность за организацию ночных гонок по Лейквуду. Ветер сегодня благоволил: им получилось собрать большую сумму наличных и провести гонку без помятых в хлам машин. Кеми подняла взгляд, цепляя яркие точки звезд сквозь бесконечность неоновых огней. Погода привела морозный бриз с моря. Кеми собрала волосы в хвост, болтая с Джеймсом по пути в ближайшую забегаловку. Они собрались отпраздновать хороший день их успеха. Кейго прикрыл за собой дверь, ведущую на крышу здания. Вдохнул свежий воздух полной грудью, напевая под нос приевшуюся музыку из радио, положил сумку на пол. Присел на корточки, дернул собачку замка и начал размеренно собирать автомат, следя за силуэтами людей внизу. Кеми рассмеялась шутке Джеймса и подумала про себя, что денег будет достаточно, чтобы оплатить лечение матери, обеспечивая ей жизнь еще на некоторое время. Кейго поставил автомат на ровное пространство и настроил прицел. Ему позвонили на телефон. Оторвавшись от прицела, он недовольно цыкнул и ответил на звонок, не прерываясь от слежки: — Я немного занят. — Даби выжил. Босс нашел другое применение для Кеми. Кейго устало выдохнул, убирая взгляд с прицела. — А раньше нельзя было сказать? — мужчина сбросил трубку, раздосадованный новостью. — Жив, значит? — задумчиво проговорил он. И коротко улыбнулся: блестящая идея очутилась в его голове. — Это пойдет на руку. Кеми обернулась на знакомого, который просигналил клаксоном и помахал ей рукой из кабриолета. Она подняла руку ответить тем же, но стремительный шелест ветра помешал ей: по улице раздался оглушительный хлопок. Кеми почувствовала, как что-то невидимое и быстрое ударяет в голову. Она сталкивается спиной о стену. Хватает ртом воздух, теряя звуки. Они растворялись под толщей воды, где по голове разливалось что-то горячее. Джеймс оказался перед глазами: он что-то кричал и помогал подняться на ноги. Прикоснулась к жидкости, текущей по шее, и подняла пальцы выше. Обомлела: на месте правого уха чувствовала пульсирующую кровь и дыру. — У-уходим, быстро, — Кеми хватило сил на короткие слова, пока потеря крови не загнало ее в обморок. Джеймс подхватил ее на руки, скрываясь в подворотне. — В этот раз соцопека была слишком дотошной, но две особы не смогли пройти мимо моего обворожительного внешнего вида. — Так уж и быть, Монома, на сегодня можно простить твою спесивость, — поддакнула Мина, одетая в привычный черный топ и розовый полушубок. — Можешь говорить все, что вздумается. У меня отличное настроение. Она отмахнулась от него рукой и принялась за напиток, показывая всем видом, что никакая атака со стороны блондина не увенчается успехом. Монома горделиво прыснул и по-хозяйски устроил руки на спинке диванчика, не задумываясь о комфорте своих соседей. Очако вжала плечи и покосилась на Моному, когда как по лицу Шинсо можно было прочитать желание избавить друга от его слащавого выражения лица. — Это была последняя проверка? — спросил Киришима. — По процедуре будет последняя на следующей неделе, но я считаю, что большую часть мы прошли, — пояснил Монома. Он дотянулся до бокала с коктейлем и поднял его. — Предлагаю тост. За то, чтобы бюрократия в нашей стране изжила свое. — Ты сам хочешь стать этим бюрократом, Монома, — прыснул Шинсо. Монома косо глянул на него и поднял бровь, удивляясь такому выводу. — Адвокаты не бюрократия, — он пожал плечами. — В чистом виде. Ну да ладно! Все равно отличный повод выпить. — Странно, что эти двое не пришли, — чокнувшись и выпив практически залпом половину бокала, сказала Мина, подразумевая отсутствующих в их рядах Святую Двоицу. — Изуку никогда не отказывался от бесплатной выписки. К тому же, — Ашидо весело сверкнула глазами на Моному. — Нейт хотел сделать им незабываемое предложение. — Какое? — с интересом спросил Каминари. Монома, подавившись, закашлялся. Повернулся к Шинсо, жестом прося его похлопать по спине. Хитоши пожал плечами, делая вид, что не понимает, и отвернулся в сторону танцпола. Мина, хихикнув, наклонилась к уху Каминари. Парень захлопал глазами, показывая крайнее удивление, и засмеялся в ответ. Монома косо поглядел на них и не скрывал открытого недовольства. Откашлявшись, бросил с обидой Шинсо: — Я тебе это потом напомню, Хит. — Не понимаю, о чем ты. Киришима наблюдал за перешептыванием Мины и Каминари и вспомнил прошлый их поход в бар. И скупо усмехнулся про себя, замечая в руках ту же марку газировки в руках. Он снова был за рулем. — Хватит тухнуть, пойдем танцевать! — предложила Мина, повернувшись к Каминари. — Кто идет? Денки потянул Киришиму за руку, указывая на танцпол. В его глазах искрило заманчивое веселье. — Эйджи, пойдем. — Я не умею танцевать, — он хотел мягко отказаться от этого предложения. Ему захотелось подойти к бару и выбрать что-то получше этой газировки, с которой связаны смешанные эмоции. — Я хотел подойти к бармену, — красноволосый посмотрел на Очако, пребывающую в тихой задумчивости. — Очако, может ты… Она отказалась, смотря в сторону. — Я бы тоже пошла с тобой, Кири. — Ой, зануды вы все — цокнула Мина, затягивая Каминари на танцпол. Показала язык Мономе с Шинсо. — Вас приглашать не буду. Танцуйте друг с другом сами. Затянутый в гущу танцующих, Каминари скользнул взглядом по лицу Киришимы и хотел прокричать ему что-то, поднимая руку, но отчего-то не стал. Грустный проблеск проскочил в его глазах, потерянный между светом танцпола. Киришима с Очако, как и планировали, отошли к бару, оставляя Шинсо с Мономой сидеть в молчании. Шинсо заметил внимательный взгляд друга, обращенный в круги танцующих, и хмыкнул под нос. — Френдзона вытекает из краев, да? Монома посмотрел на него, как на общипанного, и удивление перетекло в отстраненную грусть. Он не стал допивать свой коктейль и отложил подальше. — Не думал, что это зайдет слишком далеко, — признался Нейто. — Я согласился быть ее фиктивным мужем, чтобы помочь решить проблему с опекой… а сейчас совсем запутался, что будет дальше. Рано или поздно от нас отстанут с этими проверками, и я еще не решил, что буду делать потом. Шинсо пожал плечами. Он не понимал, почему вдруг Монома стал бояться перемен. — Ты же втюрился в нее по уши. Почему не признаешься? Моному скосило. То ли от боли, то ли от осознания факта влюбленности в Мину. Хитоши никогда прежде не видел столько сомнений на лице друга и подумал расспросить невзначай об этом, но его опередили короткой, но бьющей в душу репликой: — Боюсь. Что все может обернуться так же, как с Сецуной. Шинсо дернул плечами, по привычке хмурясь. — Эти ситуации не схожи. — Я знаю, но… — Монома сложил руки на коленях, опуская голову. Невесело хмыкнул. — Когда имеешь горький опыт, невольно задумываешься, как бы он не произошел снова. — Будешь ждать, она свинтит от тебя к какому-нибудь… — Шинсо кивнул на танцпол. — Каминари, например. Монома громко фыркнул, выпрямляясь. — Ну ты и шутник, конечно! Мина и Каминари давно в прошлом, — произнес Монома, а у самого эта мысль неприятно осела на языке. Он дотянулся до своего бокала и повернулся к Шинсо. — За дружеские беседы? — Хотелось выпить за френдзону, но ладно, твоя взяла, за это выпью. — Я найду время признаться ей, — пообещал Монома. — Если окончательно не сойду с ума со всеми вами. Очако, всматриваясь в бесконечные ряды бутылок позади бармена, посмотрела на Киришиму и решила спросить: — Как себя чувствуешь? — Нормально, — дернулся Эйджиро. Обернулся на танцпол, разыскивая взглядом две макушки. — Как думаешь, Каминари нравится вечеринка? — А тебе? — Я буду рад, если он будет счастлив. — Тогда почему начал сомневаться? Киришима пожал плечами, но Очако поняла это движение и без слов. Она посмотрела на своего друга, который ни капли не изменился с первого курса: большой и грозный с виду парень с мягким и добрым сердцем. — Они просто друзья. Киришима нахмурился. — Они с Миной просто друзья, — мягко повторила Очако. — И только. Тебе нечему сомневаться. В Каминари уж точно. Слова Урараки словно сняли прежние оковы с плеч. — Спасибо, Очако. — Не понимаю. Ты… готов простить убийство подруги? Мидория пожал плечами, всматриваясь в горизонт пустующей улицы. — Я долго думал над этим, — парень раскачивал детскую качель пятками ботинок по влажному песку. Металлическая цепь мелодично скрипела в такт его неторопливым движениям. — И понял, что мои эмоции никак не решат дела: Асуи приговорили к тюремному сроку, и все постепенно встанет на круги своя. Злость погаснет, эмоции отойдут на второй план, и моя месть только сильнее зароет в собственные сомнения. Я решил… прервать эту цепочку самым надежным способом. — Но не самым легким. — Об этом я задумаюсь позже, — Изуку оттолкнулся сильнее, раскачиваясь на качели. Его кудри смешно топорщились в стороны от порывов ветра. Катсуки хотел улыбнуться от такого вида, но последние слова заставили сильно задуматься, уставившись на сигарету между пальцев. Изуку остановился, вскидывая голову. Брови поднялись ко лбу, заметив сильную задумчивость на лице парня. — Что-то случилось? Ты выглядишь словно… что-то вспомнил. Катсуки одернул себя от задумчивости и покачал головой. Прислонился к металлической трубе детской качели: нога начала неприятно саднить. — Просто все, что ты говоришь, звучит очень странно. Не каждый может вот так взять и простить смерть близкого человека. — Я не прощаю убийство, — мотнул головой Изуку, смотря на носки ботинок. — Я прощаю всю эту ситуацию, чтобы дышать стало легче. — Ты не думаешь, что это одно и то же? — Не знаю… я просто хочу, чтобы все это как можно скорее закончилось. Не хочу всю жизнь прожить с чувством злости и бессилия вместо того, чтобы счастливо жить с тобой до конца света. Катсуки хмыкнул. — То есть, конец света для тебя кажется вероятнее, чем прожить со мной до конца дней? Изуку поднял хитрый прищур с нескрываемым весельем. — Я смотрю, кто-то любит придраться к словам. — Ты первый начал. — Неужели? — Изуку хихикнул, подпрыгнув с качели и приблизившись к Катсуки вплотную. — Тогда предпочту оставаться первым во всем остальном. — Как будто тебе это позволят, — Катсуки не мог сдерживать ответного озорства на столь открытую, но приятную наглость со стороны зеленоволосого. Пальцы ущипнули его за бок, отчего Изуку дернулся, но лишь улыбнулся шире. — И все же… — Изуку внимательно посмотрел на него исподлобья, обхватывая торс. — Не расскажешь, что ты вспомнил? От Изуку не спрячешь даже секундного замешательства. Это удивляло и настораживало. И, как бы Катсуки сам не был настойчив в вопросах обсуждения проблем, не хотел всей душой выдавать темные дни прошлых времен и то, что пришлось пережить. Катсуки бросил незажженную сигарету на песок. Желание забыться сигаретным дымом пропало. — Думал о том, что будет завтра. Отвык от учебы от слова совсем. Показалось, что Мидория поверил в эту версию по внимательным глазам, следящим за его выражением лица. Катсуки посчитал, что такая небольшая ложь только пойдет на пользу. — Точно, — Мидория блаженно закрыл глаза. — А я уже начал скучать по нашим посиделкам на перемене за большим столом и очередным городским сплетням. — Брешешь, я уверен, ты вспоминаешь, как мы трахались у тебя в фотостудии. — Одна пошлость у тебя на уме. — Кто бы говорил. Изуку прижался к его груди, смотря куда-то вдаль. Возможно, далеко за уходящий розовый горизонт, где все осталось так, как есть сейчас: тихая умиротворенная улица, прохладный ветер и приятные колкие пререкания. Катсуки мягко обхватил его спину, устраивая подбородок на макушке. Что-то холодное заставило поднять голову. Катсуки, улыбнувшись, произнес: — Смотри, снег пошел. Изуку, словно ребенок, вскинул голову, и в его глазах отразился искренний восторг. Катсуки не мог отвести свой взгляд от него.

***

I don't have the heart

У меня нет сердца

It takes hold of me

Это овладевает мной

Outside — MorMor

Ноги сами привели в это место. Брусчатка заканчивалась истоптанным влажным газоном. Она была в самом конце, на небольшом холме, откуда простирался вид на затуманенный городок. Он научился различать среди одинаковых серых надгробий ее, скромное и отдаленное ото всех, с короткой записью инициалов и двух дат. Ветер слабо тянулся за ним словно невидимый спутник и, проталкиваясь юрким зверьком под плащ, изводил израненную кожу, которую не удосужились обработать. Она предательски горела от любого движения, от каждого, даже слабого, вдоха. И ветер, словно зная его слабость, обхватывал своими клешнями свежести новые рубцы и высохшую корку, которая начала неприятно саднить и чесаться. Он продолжал шаг, не глядя на другие надгробия и не любопытствуя, в какой день умерли неизвестные люди, покоящиеся под одной с ней землей. Он достиг нужного места и встал в трех футах от надгробия. Далеко для того, кто решил навестить знакомого, но достаточно, чтобы прочитать надпись на надгробии.

Токаге Сецуна

Навсегда в наших сердцах

Даби не сдержал скупой ухмылки — до того фраза звучала сухо и топорно, что, мог поклясться, Сецуна надула бы щеки и закрасила ее черной краской. Ветер задул сильнее. Даби заметил, как со временем ее имя на надгробии стерлось по краям от постоянной жары и неожиданных наплывов дождя в штате. Он сделал шаг, короткий и осторожный, вспоминая нечто такое, что, казалось, уже давно стоило забыть. — Сердце бешено стучит, и руки лихорадочно трясет. — Стоит показаться врачу. Сецуна выдыхает в трубку и тихонько цыкает. — Нет такого врача, который мне бы помог. Я неизлечимо больна. — И чем же? Сецуна задержала мысль, зная, что от тишины по ту сторону трубки он занервничает. Хихикнула, осторожно и звонко. — Поймешь, когда вырастешь. Даби вытащил из плаща помятый цветок. Роза кололась с самого начала пути, вгрызаясь шипами в его покореженный бок. На кончике шипов можно было заметить крохотные капли крови, словно последнее, что роза хотела забрать с собой прежде, чем упасть на могилу умирать вслед за тем, кто находится под землей. Сецуна не любила розы и не любила никакие сорванные цветы, и возможно укол розы был ее ответом на такой скупой подарок. Он сделал еще один шаг. — В три часа ночи все равно никого нет в заведении. Можешь заехать? Угощу бесплатным кофе. Хозяин точно не обеднеет от пары кружек. А он здесь вкусный, поверь. — Зовешь на свидание? — Мне скучно. И я была бы не против… если ты придешь. — Такие места не для меня. — А… что насчет меня? Еще один. — Привет, это я, — хрипел голос Сецуны на автоответчике. Она нервничала. — В общем… я знаю, что ты не захочешь говорить об этом, да и вообще затрагивать эту тему, но… спасибо тебе. За то, что помог найти Изуку. Я теперь заделалась нянькой, — она хмыкнула. То ли от нелепости собственных слов, то ли от горечи. — Знаешь, а я могла быть неплохой мамой, ну, или же просто сиделкой с детьми. Все эти пеленки, уборки и так далее… — Сецуна замолчала, ненадолго. Дышала в трубку, раздумывая о своем. — Я просто… просто хотела сказать спасибо. За все. И я… скучаю по тебе, — она замолчала. Не сбрасывала трубку и тянула тишину. Голос сделался тише. — Я не буду против, если ты удалишь эту запись или вообще ее не прослушаешь. Просто хочу, чтобы ты знал — я тебя… а, черт, ладно. Изуку проснулся, мне нужно идти. Пока. Опустился на одно колено. Холодная влажная трава ощущалась сквозь тонкую ткань брюк. Он положил розу около надгробия, напоследок уколовшись о шип. Последнее слово осталось за ней. Даби почувствовал, как ветер прошелестел сбоку, совсем мимолетно произнося: — Я ведь не люблю розы, сам знаешь. Невольно заставил себя улыбнуться. Оттолкнулся от земли и встал, кривясь. Протер руки о плащ и стоял неподвижно, глядя на розу посреди травы. Позади он услышал шаркающие звуки ботинок по траве. Кто-то напевал незатейливую мелодию себе под нос, прерываясь за сигаретную затяжку. Даби не смотрел назад. Рядом с ним остановились и устало вздохнули. — Оказывается, ты тот еще сентиментальный хрен. Кейго сделал последнюю длинную затяжку и выпустил ее в воздух. На лице покоились привычные его виду солнцезащитные очки. Они не защитят его от солнца в пасмурную прохладную погоду. — Так зябко нынче стало, ургх! — высказался Кейго, укутавшись кожанкой. — Сто лет такого в штате не видывал. Даби не обращал на него внимание, погруженный в свои мысли. Кейго это заметил. Равнодушно окинул взглядом надгробие и засунул руки в карманы. — Я, между прочим, в это захолустье тебя искать приехал, — сказал Кейго, пытаясь вытянуть Даби на разговор. Покосился на его лицо и сморщился. — Ну и видок у тебя: как ходячий труп выглядишь. Знатно тебя потрепало в том баре. — Обычно, когда ловят, не заводят беседу, — подал голос Даби. Кейго пожал плечами. — Сегодня не моя смена. Да и к тому же… поболтать хочется, настроение у меня, понимаешь, такое. — Не понимаю. — Мне вот интересно, — Кейго повернулся к Даби. Он не перестает наседать вопросами. — Ты все делал для того, чтобы сжечь мосты. Постоянно отшивал эту… — полицейский с некоторой долей сочувствия посмотрел на могилу. — Девчонка-то хорошая была, и так к тебе липла, мне до сих пор непонятно, почему. — О ней говорить не смей, — перебил Даби. Кейго нахмурился. — Странный ты, — продолжал мужчина. — Если хочешь завершить все до конца, то какого хрена продолжаешь делать это? — Делать что? — Защищать его. Даби посмотрел на Кейго. Тот был серьезен. — Слушай, не то, чтобы я в ваши разборки намереваюсь погружаться, но я должен знать, ради чего я из кожи вон лез, чтобы стирать из базы данных все, что связано с Бакуго, когда тот свинтил из Анджелеса после смерти Хакаматы. — Кейго достал пачку сигарет, указывая на нее Даби. Тот отрицательно помотал головой. — Если бы не общая работа, хрен бы я тебе помог. Мне просто интересно: ты постоянно говоришь, что ненавидишь его, даже порешить хотел в том баре, а теперь вдруг являешься к нам, весь побитый и обугленный, и говоришь, чтобы мы перестали его искать, — Кейго прыснул своим доводам. — Как я и говорил: продолжаешь быть старшим братом. — К чему ты ведешь? Кейго промолчал. Сверкнула искорка огонька от зажигалки. — Ни к чему, — выдохнул он. — Странный ты. Даби не собирался продолжать с ним разговор. Они простояли в молчании до тех пор, пока Кейго не докурил сигарету. Бычок лениво был выброшен на траву в нескольких дюймах от могилы Сецуны. Даби сжал руку в кулак. Кейго бросил напоследок: — Даю один день форы, а потом идем согласно плану. Иначе Шигараки заскучает. Когда Кейго ушел далеко, Даби услышал вскрик: — На запад по двенадцатой улице до конца! — Даби с удивлением обернулся на него. — Если ты хочешь навестить Бакуго, то он сейчас у себя дома. Это я так, если ты все-таки не такой черствый, кем кажешься. Кейго ушел к выходу с кладбища. В отдалении Даби расслышал, как рявкнул мотор его форда, растворившийся в дымке. Даби почувствовал, как что-то мокрое прикоснулось к его лбу. Поднял голову и обнаружил медленно оседающие снежинки с неба. — Надо же, Сец, — выдохнул Даби в молчание кладбища. — Снег пошел.