The chaos is you. Paradise

If it hurts to breathe,

Если тебе больно дышать,

Open the window

Открой окно

The Weeknd — House of Balloons/Glass Table Girls

— Ну вот, мы приехали. Очако остановила машину перед тротуаром. Ашидо посмотрела в сторону своего дома, укуталась в полушубок и неопределенно дернула головой, спрашивая: — Зайдешь? Голос Мины звучал грустно. Это заставило Очако кивнуть и вместе с Ашидо выйти из машины. Они молча прошагали до входной двери: цокот каблуков розоволосой эхом растворялся по безлюдной улице. Лишь у порога Урарака, теряясь в волнении за подругу, остановила ее, дотронувшись до запястья. — Не говори о себе так, — сказала Очако, внимательно всматриваясь в лицо Ашидо. — Ты не шлюха, понятно? Забудь это слово. Мина легонько улыбнулась, опуская глаза. — Странное стечение обстоятельств. Раньше мы ненавидели друг друга. — Это было в прошлом, — увереннее произнесла шатенка, крепче обхватывая Мину за запястье. — Многое поменялось. — Да, многое, — с толей горечи повторила Ашидо, кивая только ей понятной мысли. — Я нахожусь в фиктивном браке с малолетней дочерью на руках и гуляю по ночам на шпильках. — А моя бывшая девушка сидит в тюрьме. То еще светлое будущее. Обе хмыкнули от произнесенной нелепицы, которая стала реальностью. — Ладно, пошли в дом, — убрав с лица прежнюю меланхоличность, Мина дернула головой и схватилась за ручку двери. — Хит наверняка извелся с Сецуной. — Он без ума от Сецуны, хоть и не признается, — правдиво ответила Очако, вспоминая их прежнее время посиделок в качестве нянек. И хмурое, но не обиженное лицо Хитоши, который стойко принимал на себя роль холста для рисования. Шепот Мины заставил Урараку избавиться от улыбки: — Надеюсь, Нейт дома. С этими словами уверенным движением Мина открыла дверь. Ворвавшись внутрь, она произнесла громко: — Нейт, ты здесь? Вместо ответа она услышала сонливый храп. Вырвавшийся из полудремы Шинсо, развалившись на диване, сонно смотрел на девушек у порога. — Чего орешь? — вяло отозвался Хитоши, приподнимаясь на локтях: он полулежал-полусидел в неудобном положении, а растрепанные волосы легли набекрень. Горящие глаза Мины разом потухли, а губы сжались. — Нейт не пришел? — разочарованно спросила Мина. Хитоши помотал головой, провел ладонью по лицу, и зевнул. — Нет, а должен был? Вместо ответа Мина направилась на кухню, надеясь, что Хитоши просто не заметил прихода Мономы во время сна. Но надежда не оправдалась: ни на кухне, ни в его комнате Нейто не было. — Черт, — прошипела девушка, доставая из кармана телефон и нажимая на быстрый набор номера. Прижала телефон к уху, шагая на каблуках взад-вперед по гостиной, мельтеша перед глазами Хитоши. Мина дергано воскликнула, безнадежно слушая гудки. — Нейт, да ответь ты, черт возьми! — Где Сецуна? — поинтересовалась осторожно Очако. Хитоши указал наверх, в сторону второго этажа. — Уложил спать, — пояснил парень, недовольно наблюдая за хождением Мины. — Она сейчас проснется от криков матери, и все мои усилия пойдут насмарку. Очако не могла тепло не улыбнуться. Хоть хмурый вид Шинсо часто отторгал, в нем присутствовала забота по отношению к детям. — Я говорила, что малышка тебе нравится. Шинсо не ответил. Бросил взгляд в сторону Очако, надул щеки и нахмурил брови, прикрывая угрюмым выражением лица порозовевшие скулы. — Что с Нейтом случилось? — наконец решил спросить Шинсо, а не терпеть нервное шатание Ашидо. — Опять что-то не поделили? — Какая разница? — резко вырвалось изо рта Мины. Руки скрестились на груди. Она плюхнулась в кресло и подбоченилась, угрюмо смотря перед собой. — Не твое дело. — Значит, поцапались, — умозаключил Шинсо, цыкая. — Браво, мистер Очевидность! — саркастично воскликнула Мина. — Ты заслужил медаль читателя мыслей! — на миг розоволосая растеряла нервное возбуждение, поворачиваясь к Шинсо. В ее глазах блестела надежда. — Он тебе не звонил? — Не звонил, — разочаровал ее Шинсо, странно глядя на девушку из-под нахмуренных бровей. — А если и позвонил бы, не сказал. — Да что ты, сама Мать Тереза! — занервничала пуще прежнего Ашидо. Встала с места, остервенело стащила с себя туфли и кинула, не глядя, ко входу. — Чтоб я еще раз хоть в чем-то тебе помогла! Она громко дошагала до кухни и стала доставать что-то из ящиков, громко при этом стуча створками. Очако вздрагивала, когда слышала грохот на кухне, и невольно прижала плечи к шее. Повернулась к Шинсо: тот был угрюмее тучи. — Ты не знаешь, что случилось? — тихо поинтересовалась Очако, чтобы не дай бог Мина услышала их разговор и не выплеснула очередную браваду. Хитоши устало выдохнул и покачал головой. — Без понятия. Хотя, зная их перепалки, опять случился какой-нибудь пустяк. Очако так не казалось. В особенности, когда увидела одиноко гулящую Мину по улице, где проживал Денки, и ее странные слова, граничащие с самокритикой. Урарака решила поделиться этим волнением с Шинсо, краем уха слыша, как стуки на кухне прекратились. — Я встретила Мину около дома Каминари, и не сказать, что она была веселая. Скорее, довольно… нервная. Шинсо потупил взгляд. Дерганое движение головой при упоминании Каминари показались для Очако странными. Словно парень уже осознал то, чего ее голова не могла понять. — Забей, — выбросил Хитоши. — Ты Мину не знаешь? Ей лишь бы повздорить. — Думаешь, что-то случилось между Миной и Денни? Потому что ее слова насчет отношений Киширимы и Каминари… — Даже если и так, нам какое дело? — перебил ее Шинсо. — Они взрослые люди, сами разберутся. Очако прикусила губу, задумавшись. Нервное напряжение не исчезало, а только накалялось от общего непонимания: куда пропал Киришима? Почему Монома ни с того ни с сего решил уйти, никого не предупредив? Какие причины заставили Мину так сильно заволноваться? Они просидели в молчании еще некоторое время, пока Очако не решила проведать Сецуну. Сообщив об этом Хитоши, она поднялась с места и остановилась в коридоре. Конец коридора открывал картину на кухню и часть обеденного стола. Урарака нахмурила брови, понимая, почему Мина так резко замолчала. Шатенка видела перед собой профиль лица Мины, какого-то обреченного и опустевшего, в руке она мотала бокал с вином и смотрела перед собой. Очако хотела проведать Мину, расспросить, что случилось, ведь смотреть на нее такую, потерянную, она вытерпеть не могла. Очако сделала шаг. И остановилась, услышав звук открывающейся двери. Мина резко подняла голову, глядя за спину Очако. Привстала с места, убирая в сторону бокал с вином. Урарака обернулась. В дом зашел Монома: в руках он держал сложенное пальто. Его осанка куда-то испарилась, и вместо горделиво выпученной вперед груди его внешний вид походил на замученного офисной работой клерка, с помятой рубашкой и неаккуратной прической. Пока Монома обернулся, чтобы закрыть за собой дверь, мимо Очако словно стрела пролетела Мина, тут же оказавшись перед блондином. Тот вздрогнул, глядя на Мину. — Думаешь, круто трубки не брать? — вместо приветствия напала на него розоволосая, окидывая парня взволнованным взглядом с ног до головы. Вскинула рукой, повышая голос. — Это смешно, по-твоему, м-м? Где ты был? — Ходил по делам, — медленно проговорил Нейто, растянув губы. Его глаза то и дело старались не смотреть на Мину. — Прости, что не брал трубки, был занят. — И чем был занят, позволь спросить? — Мина опустила руки на бока, не давая Мономе сделать шаг дальше, пока не расскажет всю правду. Очако почувствовала себя третьей лишней в недо-семейных разборках и ретировалась на лестницу, дабы ее не заметили. — Опять прохлаждался с кем-нибудь, пока я тут вся извожусь от нервов? Монома высмотрел на кухне перед собой одинокий стакан вина. Взгляд потускнел, а плечи опустились. — Вижу, нервы ты решила излить в алкоголе, — устало выдохнул блондин. Потянулся к вешалке, чтобы убрать пальто, но руки Мины цепко вцепились в его запястья, заставляя пальто упасть на пол. — Думаешь, круто бросать меня одну после того, что случилось тут? — голос Мины засипел. Она сморгнула набежавшую жидкость в глазах и громко втянула воздух через нос. Монома напряг тело: он не ожидал увидеть Мину в таком состоянии, и скупое выражение лица поменялось. — Я вся извелась тут! Еще и трубки не брал! Ты такой козел, Монома! — Ну все, тише, — попытался успокоить ее Нейто, делая шаг ближе. Освободившись от хватки розоволосой, он мягко обхватил ее за плечи, прижимая к своей груди. Сильно сжал глаза от наплыва эмоций. — Прости, я уже здесь. Очако задержала дыхание, наблюдая за развернувшейся сценой. Даже Хитоши потерял прошлую сонливость, молча наблюдая за друзьями со слегка приоткрытым ртом. Она никогда не видела сильную тревожность Мины за Моному, ее обвинения в отношении его отсутствия, как будто… Шатенка видела, как тряслись руки Мономы. От волнения за Мину или за что-то другое, гораздо более серьезного. И посчитала, что ей не стоит наблюдать за ними. На лице залегла постыдная краска: Очако поспешила наверх, в комнату Сецуны, чтобы удостовериться, что крики не разбудили малышку. Мина сильно сжала руки в кулаки и вдыхала аромат парфюма, исходящей из приоткрытой шеи Мономы. Его рубашка была расстегнута на три пуговицы, приоткрывая взгляд на острые ключицы. Нервное удушение одолело девушку: она вырвалась из объятий Мономы, чувствуя, как сильно начало стучать сердце. Она считала это злость за то, что он игнорировал ее так долго. И продолжала считать так, старательно не замечая внимательного и словно боязливого взгляда серы перед собой. — Где ты был? — более спокойнее произнесла Мина, откашлявшись. Монома не спешил с ответом. Он удивленно посмотрел на Хитоши, сидящем в гостиной, но промолчал, прикусывая щеку с внутренней стороны. — Я… — Монома сглотнул, раздумывая, стоит ли говорить Мине правду. Но, видя перед собой ее твердый, не терпящий отнекиваний, взгляд, решился сказать: — я был в суде. Не хотел оставить все, как есть. — И что ты сделал? — нахмурилась розоволосая, делая шаг назад. Она начала осознавать, что затеял Монома. — Я подал на Мирио в суд, — высказался Монома с той невинной простотой, что приводило в отчаяние. Он вскинул руки в стороны, показывая, что вот она, истина, из-за которой он не мог прийти в себя. — В среду состоится суд. Я сделал это, потому что… не мог больше терпеть его отношение к тебе. Он должен получить справедливое наказание. — В суд? — брови Мины полезли на лоб. — Ты не против, если я сделаю себе кофе? — спросил Монома, обходя Мину. — В горле обсохло. Нейто обогнул силуэт розоволосой, оставляя от себя легкий шлейф парфюма, и направился на кухню. Мина оставалась стоять на месте, из-за чего молчавший Шинсо занервничал. Он поднялся с места, мягко ступая по ворсовому ковру, и, остановившись около девушки, дернул ее за плечи. — Эй, ты чего? — взволнованно спросил Шинсо. Мина посмотрела на него невидящими глазами и, вдруг подумав о чем-то, обернулась и зашагала к Мономе. — Какой к черту суд! — воскликнула Мина, отчего Монома, стоящий около кофемашины, вздрогнул и повернулся. — Ты меня не хотел предупредить прежде, чем подавать в суд? Я не давала согласие. Монома отложил пустую чашку и прислонился бедрами к тумбе. — Так уж получилось, что в судебной практике муж может подать иск за оскорбление жены для дальнейшего разбирательства. — Какой муж? — не унималась Мина. — Мы не женаты, Монома, сколько можно повторять! — По документам — женаты, — Монома был на удивление тверд, когда речь заходила о фиктивном браке. — Даже если брак признан для брачных, то есть, нас, фиктивным. — Зачем ты это сделал! Из-за таких выходок Мирио не отстанет от меня! Может, и нижнее белье за меня выбирать станешь, если решил распоряжаться моей жизнью и правами? — Это уже бред, Мина. — Нет, бред — это то, что ты так ответственно подходишь к нашему «браку», — она специально сделала кавычки в воздухе, заставляя Нейто потерять прежнюю уверенность. — Что считаешь его реальным. Мы не муж и жена, Монома! Ты не имеешь право решать за меня, понятно? Этот брак нужен ради Сецуны, и только. — Я защищаю тебя, Мина, — не своим голосом ответил Монома. — Защищаю от Мирио, ясно тебе? — Мне не нужна твоя защита. Слова прозвучали выстрелом для Мономы. Мина увидела, как болезненно он воспринял ее слова, как скривил лицо, усмехаясь над чем-то, грустно, обреченно. — А чья защита нужна? — прошептал с болью Монома, отворачиваясь. — Может, Киришимы? Прежняя спесивость за самонадеянность парня растворились звонким, режущим вопросом. Мина замолчала. И больно прикусила язык. — Может, он дает тебе ту поддержку, которая тебе необходима? — теперь настал черед нападения Мономы. Болезненного для обеих сторон. Его взгляд невольно зацепился за безымянный палец, на котором покоилось кольцо. — А я только мешаю? Монома выпрямил спину. В его голове стрельнула неприятная, колкая как ножи, мысль. — Или, может, Каминари? — Нейто специально всматривался в этом время в выражение лица Мины и подцепил то, чего ожидал. Ее удивление. И страх. Хриплый смех окатил ледяной водой. — Ну да, какой же я идиот, точно. Каминари ведь лучше меня, да? Наивный простодушный дурачок, которого тебе так не хватает в жизни. Уж точно лучше самонадеянного меня, да? — Монома ткнул пальцем в грудь. — Такая любовь тебе нужна? — А кто меня еще полюбит? — губы скривились от вырывающейся болезненной усмешки за свою обреченность. Мина указала на Моному, сама не веря в то, что произносит: — Ты, что ли? Гнев на весь мир выплеснулся в мерзком и ошеломляющем виде. Мина решила посмотреть на парня, но дыхание сперло при виде побелевшего лица с несвойственной натуре Мономы острой паникой. Это заставило девушку забыть все слова, желающие вырваться из языка вслед за несдержанным отчаянием. Молчание приводило в замешательство. А молчание Мономы и подавно. — Да, — шепот парня окатил ледяной водой. Смотря прямо в лицо Мины, он ее не видел. — Я люблю. Мгновение его голоса растянулось в пространстве бесконечным повторением. И раздавались эхом, раз за разом, слово «люблю», сказанное так тихо, осторожно, нежно… Для Мины оно прозвучало так громко, что, казалось, пробили ушную перепонку. И вызвал сбитый смех. — Ты? — Мина не поверила его словам. Не могла поверить. — Ты слышишь себя? В каком месте ты меня любишь? Все, что ты можешь, так это раз за разом сыпать сарказмом и обидными шутками! Монома дернулся словно от удара. Мина сама не верила в то, что произносит. И никто не держал ее за язык. Хотя стоило. — Думаешь, приятно постоянно слушать о том, как скрытно ты пытаешься уличить меня в глупости и наивности? Это не признание в любви, а очередной твой сарказм, чтобы я поверила, как дура! Ведь так весело выставлять меня идиоткой и выглядеть при этом великолепно! Стоило посмотреть вначале на себя, Монома! Она не хотела причинять ему боль, но язык не унимался. Вся накопившаяся боль вырывалась наружу под мутной оболочкой воды перед глазами. — Да, ты прав, я влюблена в Каминари, — ее губы дергались и кривились. Руки дрожали. — Да, я целовалась с Киришимой, о чем теперь жалею! Я не твоя вещь, Монома, и вольна делать то, что захочу. И если я веду себя как заправская шлюха, значит, я такая и есть! Я не Сецуна, понятно тебе? Я не готова терпеть твои флирты к другим девушкам, похождениям в свободное время, и уж тем более терпеть твое обширное эго в одном доме! Я делала это только ради своей дочери. И уж точно не ради тебя. Стоило замолчать, прикусить язык до крови и стерпеть наплыв обиды, заполонивший горло. Стоило отбросить ненужную злобу, обращенную на себя. Но Мина не смогла. И терпела последствия. Затуманенные глаза видели силуэт Мономы перед собой. Молчаливый, словно неживой. Они долго стояли друг перед другом, Мине казалось, прошли часы. Пока Монома не дернулся с места. Прошел по коридору, поднял пальто с пола и ушел. Ее подбородок дергался, а вместе с ним и губы. Осторожно, стараясь не подать голос, она протерла глаза и замерла, глядя перед собой. На тумбе лежало кольцо. Кольцо, которое носил Монома со дня росписи, не снимая. Рядом оказался Шинсо. Прислонился к косяку и осуждающе смотрел на Мину. — Ты идиотка, Ашидо. Настоящая дура. Мина вздрогнула, схватила бокал с вином и кинула в его сторону, не глядя. Стеклянный бокал встретился со стеной, разбиваясь вдребезги в паре дюймов от лица Шинсо. На его щеку и волосы попали остатки вина. Хитоши не шелохнулся, и разочарование в его глазах било похлеще всех оскорблений.

***

Машина, не спеша, шла по гравию, пока не остановилась возле потрепанного дома вокруг таких же опустевших зданий. Даби нажал на тормоз и оглядел местность: мертвенная тишина была привычной этой местности, как и сухая трава, несмотря на недавний дождь. Даби повернулся в сторону Катсуки. Парень устроил пассажирское кресло в полулежачем состоянии и дремал, нахмуриваясь даже во время сна. Скрестив руки, прислонился лбом к стеклу, и тихо сопел, пока Даби наблюдал, не дыша. Давно он не видел Катсуки в таком спокойном, расслабленном состоянии. Помнил момент их перепалки в камаро: Даби взял руль, Катсуки был пьян и недовольно ворчал, сидя на пассажирском. Тогда он сделал себе татуировку змеи на плече. Тогда Даби спалил его дом дотла. Он вздрогнул, вспоминая тот день. Вспомнил, как смотрел на языки пламени, а внутри продрог до костей. В тишине салона он услышал тихий, еле различимый смех. Это был не Катсуки. Это был женский смех, слишком знакомый. Даби моргнул и увидел перед собой прислонившуюся к его сидению Сецуну. Короткие волосы облепили мокрое лицо, к телу прилипла цветочная блузка. Смех ее походил на шелест крыльев бабочки. Словно бабочки-ножа, что хранится у него в кармане. — Сердце не обманешь, — представил, как ее рука дотягивается до груди. Пальцы-призраки проникают внутрь и цепляют то, что, казалось, давно потеряно. — А ведь рядом с ним оно колотится быстрее. Как тогда, помнишь? Представил, как она многозначительно улыбается и, не моргая, смотрит на него с присущей только ей чертой знать все о тебе и даже больше. — Как в тот момент, на пляже, — она озвучивала его же слова, которые он хранил глубоко внутри. И опустила взгляд, грустно. Она проецировала его же чувства, ведь это лишь… его мысль. — Постоянно его вспоминаешь, ведь боялся… что в тот день он мог уйти от тебя навсегда. Чуткость ее голоса завораживала. А нутро дрожало от такого правдивого воспоминания осторожной улыбки и внимательного взгляда из полуприкрытых век, и коротких черных волос, что так притягивали… Покрас волос в черный был не только показательной ненавистью, отторжением к ее чувствам. Ведь он проклинал себя за это: быть в чем-то с ней похожим. Проклинал и желал. Она смогла то, на что его рука не поднималась: облокотившись о пассажирское кресло, дотронулась до шрама на голове Катсуки и провела пальцем, медленно, от края до края розоватой кожи. — Может, он дает тебе шанс поступить правильно? Эти вопросы изводили. А из ее уст ранили так глубоко, как не могла ни одна пуля. — Ты ведь так не хотел слушать, как мы с тобой похожи, — ехидная усмешка на лице была вызовом. Облик начал растворяться, исчезала искра золота вместе с голосом, который он уже не помнит. — Так давай, убеди меня, что не станешь совершать те же ошибки. Без соперничества ты не можешь, верно? Она исчезла как будто ее и не было вовсе. Возвращая прежнюю тишину салона, сухость в горле и взятую из ниоткуда неуверенность. Неуверенность, что он сможет… Глаза Катсуки открылись, сонно смотря вперед и бросая в его сторону эмоцию, схожую с удивлением и настороженностью. Видимо, Даби выглядел в этот момент не в самом лучшем виде и делал это слишком открыто. — Ты что, пялился на меня? — хрипло раздался его голос. Даби отвернулся. Руки, крепко держащие руль, ослабили хватку. — Не ожидал, что ты заснешь рядом со мной, — Даби принял хладнокровную атаку, чтобы не выявили лишний раз несостыковки его ужасающего внешнего вида и смятения на лице. — Все это время в мотелях ты не смыкал глаз и боролся с бессонницей. Катсуки устало выдохнул, сбивая сонливость с лица. Даби ожидал ответный сарказм, такой привычный, хотя в душе зародилась единственная кроха, прогрессирующая как опухоль в мозге: смогут ли они разговаривать так же, как было тогда, на пляже? На чертовом пляже с хохочущей в пьяном угаре Кеми? Вернуть тот момент, который он не мог выкинуть из головы? — Признайся, что хотел со мной в обнимку спать. Даби вскинул брови и уставился на Катсуки. — Чего? — Ты думал, я так скажу? Конечно, я не стану спокойно спать рядом с тем, кто угрожал убийством Изуку в первый же день, — фраза отрезвила резкой пощечиной, оправданной и справедливой. Осознание текло по венам и прогонялось по кровяным сосудам. — Тогда что изменилось с того времени? — с неприятным смешком вырвалось из Даби. Чувствовал, как Катсуки на него смотрит. Оценивающе пробегается по напряженной осанке и наклоненной голове и взвешивает слова. Или думает, в какое место ударить, чтобы Даби точно слег на денек другой. А может, не думает ни о чем. — Не знаю, — наконец ответил Бакуго, дергая плечами. — Слишком сложно сходу ответить. — Прости, — Даби говорит это слово на удивление твердо. И правдиво. — Кроме угрозы я не знал, как по-другому оставить тебя. — Это слово нужно тебе или мне? — напряженно спрашивает Катсуки. — Слово «прости»? — Реши сам для себя, из-за чего ты прощение просишь, и особенно — перед кем, — говорит Катсуки и выходит из машины. — Одним словом все не перечеркнуть. Он привычно хлопает дверью очередной угнанной тачки. Даби собирается с мыслями, прежде чем выйти следом. Протер вспотевшие ладони о кожаный плащ, натягивая на лицо привычное равнодушие. — И на кой черт мы опять сюда приперлись? — недовольно спрашивает Катсуки, осматривая дом. — Тараканы сто процентов за ним следят. — Мы заберем несколько вещей и двинемся в Спринг-Сити, — пояснил Даби, поднимаясь по крыльцу. Катсуки остается стоять перед домом. Даби оборачивается и удивленно спрашивает. — Не зайдешь? Катсуки отворачивает голову в сторону, хмуро смотрит куда-то вперед, растягивая карманы брюк. — Камеры даже без твоего ведома работают? — спустя недолгое молчание выдает парень. Даби кивает. — Пока не сдохнет генератор, — поясняет он и, вслушиваясь в тишину, цепляет ухом кряхтение старого аппарата. — А он еще живет своей наипрекраснейшей жизнью. — Тараканы небось прошерстили каждый угол и все камеры, — бросает парень, делая шаг в сторону дома. Даби понимает, к чему Катсуки ведет, и отвечает: — Нет чего-то, чего не знал господин Сако. — Как здорово, — сухо выдает Катсуки, цыкая. Наморщил нос и ступил на крыльцо, смиряясь с тем, что Тараканы знают всю подноготную его жизни в Спринг-Сити и жизнь его друзей в придачу. — Просто, блять, прелестно. Я подорву этот ебучий генератор. Даби не отвечает. Проглатывает противную слюну, накопившуюся от молчания. Понимал, что Катсуки сильно переживает, что может как-то повредить жизни близких, но ничего не может поделать. Лишь идет вслед за ним, ступая на скрипучие половицы. В доме пропахло сыростью и плесенью от прошедшего дождя. Они оглядывают каждый угол комнат, чтобы удостовериться, что одни. Но они не были одни. Даби чувствует это напряжение, когда смотрит на центральную комнату, увешанную видеокамерами. Удерживает Катсуки за плечо и тяжело заглядывает в глаза, говоря не делать шаг дальше. Катсуки хмурится, понимает его эмоцию, и дергает желваками на скулах. Даби идет впереди. Синий свет показывается все больше. Он останавливается на пороге, смотря на наблюдателя за жизнью граждан Спринг-сити, вынужденно прозванными близкими для Катсуки Бакуго. Кейго положил ноги на стол, откидываясь на стуле на задних ножках. Скучающий взгляд проходит через камеры к Даби, словно уже заждался их прибытия. Даби поднимает руку, останавливая Катсуки. Парень прищуривает глаза и напряженно замирает, угадав в сидящем мужчине полицейского, кто некогда помог избавиться о любом упоминании о нем и Майкле Хакамате в базе данных. — Плохо работает ваша полиция, — сухо произносит Даби, поднимая подбородок. Глаза, не моргая, следили за каждым движением Кейго. — У окружной полиции кончились ресурсы? Иначе как объяснить тот факт, что на поимку беглых и особо опасных преступников посылают двух идиотов, которых больше беспокоит целостность тачки? Я надеялся на силы федерального уровня, не меньше. И, можно сказать, разочарован таким нерадушным приемом. Кейго ждал, когда Даби заговорит первым. Отталкивается ногами от стола и удобнее располагается на стуле, кладя руку на спинку. — Я не владею областным бюджетом, к сожалению, — лениво отвечает Кейго, разглядывая свои ногти. — Давно жаловался начальству, чтобы подняли оклады. — Чего сам не охотишься? — щурится хищно Даби. — Большие дядечки завязывают руки? Тогда взгляд Кейго темнеет. Он больше не делает вид равнодушного слушателя. — Ты давно потерял былое устрашение, Даби. Стоит признать это. Мужчина поднимается со стула, проводя рукой по поверхности стола. Катсуки цепляет взглядом то, что ярко выделяется среди кипы бумаг и пыли: серебряный крест с красной окантовкой. Крест Хакаматы. — Тебя больше заботят собственные страхи, не так ли? — спрашивает Кейго, устраивая руки в карманах кожаной куртки. Его привычные очки куда-то подевались. — Получить признание, стать значимым… — он медленно обводит записи с видеокамер, голос звучит разочарованно, — ты стал приземлённым, стал обычным человеком. Теперь ты настолько скучный, как и обычный преступник. — Чего тебе нужно? — жестко спрашивает Даби. Делает шаг в сторону, закрывая тем самым Катсуки. — Мне от тебя ничего не нужно, — простодушно отзывается Кейго, продолжая разглядывать камеры. В особенности ту, что висит посередине. — Ты разочаровал меня. А вот босс тобой недоволен… — Пусть катится в пизду твой господин Сако, — перебил Даби. — Я видел его недовольство в Саут-гейте. И считаю, что на этом сотрудничество подходит к концу. Не забудь передать ему дословно, куда ему стоит направиться, без увиливаний. Кейго вскидывает взгляд с камер на Даби. И специально проводит им дальше, на стоящего позади Бакуго. — Сотрудничество давно пошло к херам, — твердо отвечает полицейский. — Ты нам еще должен. — Неужели? — выгнул бровь Даби. — Мой долг давно погашен. — Босс просил передать, что ты продолжишь на нас работать. Даби не мог сдержать смешка. — Интересно узнать, каким образом заставите. — О, это точно тебя удивит, — Кейго растянул губы в улыбке. — Тебя будет ждать отличное зрелище! Я тоже приложил руку к его задумке, не постесняюсь сказать. Он делает шаг в их сторону. Катсуки надоело стоять позади Даби, держит его за плечо и становится рядом, убийственно смотря на полицейского. Кейго берет слово первым, останавливаясь в двух футах от них. Синий свет отражается на его спине и затемняет лицо, белки глаз ярко выделаются в общей темноте. — Мы отлично понимаем, сколько людей умрет, прежде чем прострелим тебе конечности за упрямство, — начал медленно Кейго, смотря на Даби. — И поэтому я предложил Сако самый успешный вариант из возможных, когда ты сам заявишься к нам и продолжишь выполнять приказы, — взгляд становится насмешливым. Кривая улыбка растягивает тонкие губы, и он смотрит на Катсуки. Специально держит паузу, но Даби не ведется на театральность. — Ты приводишь Бакуго с собой, а мы ловим чертовку Кеми с ее бравыми гоночными стриптизерами, — снова задерживается, наблюдая, как они отреагируют. Особенно Даби. — Бакуго перерезает ей глотку, ну а мы, в свою очередь, на твоих глазах простреливаем его башку. Все очень просто, согласись. Воцаряется тишина. Выделяется только монотонный писк экранов и ворчание задыхающегося генератора. Даби делает быстрое движение: он смотрит на Катсуки, дергая рукой в его сторону, и это не могло ускользнуть от Кейго. — Ты упустил маленькую деталь, — отвечает Даби, поворачиваясь к нему. Оскаливается. — Факт, что мы должны прийти по своей воле. Кейго словно ждал этого. Он хорошо умеет предугадывать шаги. Даби это знал. Но чертовый груз залегает в сердце. — Маленькая деталь кроется в глубине, — поднимает палец Кейго, энергично подходя к видеокамерам. Палец указывает на экран перед собой. Катсуки сильно хмурится и невольно делает шаг вперед, всматриваясь в то, что хочет показать им Кейго. Останавливается, обводя дрожащими зрачками экран больничной палаты, — Вот же она! — мужчина стучит по экрану, по виднеющимся кудрявым волосам на подушке. — Видишь? Вот, на экране. Очень заметная глазу, — он обращается не к Даби. К Катсуки. Знает, какое влияние оказывает. Даби скрипит зубами. — И думаю, эта маленькая деталь для Бакуго не такое уж и упущение. Кейго опускает палец, берет в руки крест, мотает им в стороны. Специально делает шаг назад, заставляя Бакуго сделать еще один шаг, не сводя потерянного взгляда с экрана. Даби хочет остановить его, но стоит на месте. Смотрит на Кейго и сжимает кулаки. — Все в мире связано линиями, — задумчиво произносит Кейго, перебегая глазами с Бакуго на Даби. — Сетями, перипетиями. Некоторые могут увидеть в ней проблему, а кто-то наоборот — возможность использовать по назначению. Тонкая нить кажется поначалу незначительной. Но когда видишь, что эта нить переплетается с самой крупной, основной, то понимаешь, — он смотрит на Даби. — разорвав эту, казалось, незначительную нитку, все резко катится в никуда. Вот и с вами так же. Особенно с тобой, Даби, — направляет на него палец. — Все это связано только с тобой. Даби готов убить Кейго, если тот дернется в сторону Бакуго. Катсуки не сводит взгляда с палаты Мидории, Даби наблюдает за ним намного внимательнее. Это было ошибкой. Потому что Кейго только этого и ждал. — Судьба чужих жизней лежит на твоих плечах, — говорит полицейский. Кидает крест на пол, к ногам Даби. — Если ты станешь причиной смерти Мидории, как думаешь, он продолжит смотреть на тебя как раньше? — Кейго кивает в сторону Бакуго. Ведет плечами. — Ты сам избрал такой путь, когда перестал следовать принципу и начал ему противоречить. Когда человек остается один, он нечто бога. Ведь нет того, что может позволить помыкать им, — замолкает. Даби не отвечает ему, что только разочаровывает. — Но вот мы здесь. Человек, который хотел стать богом понял, как здорово быть смертным. Ты стал для меня скучен, — равнодушно произносит Кейго, оборачиваясь к Бакуго. Даби делает предупреждающий шаг вперед. — Думал, после смерти той девки ты не остановишься. — Ну а ты, Бакуго… ты дал надежду монстру. И пожинай плоды своих решений. — Вам нужен я, разве не так? — резко говорит Даби, делая еще один шаг. Он снова останавливается подле Катсуки. — Лучшей возможности, чем сейчас, для тебя не представляется: больше шансов взять меня безоружным и побитым. Кейго хмыкает, дернув бровями. — Если босс хотел решить все так просто, ты давно был бы в офисе. Но у него другие планы на тебя, намного… перспективнее. — Не стоит давать мне отдышку, Кейго, — цедит через сжатые зубы Даби. — Иначе будет очень больно. Кейго усмехается. При них нет оружия. Оно и не понадобится. — Твое благородство впечатляет. Пожертвовать собой ради спасения… Твоей скверной душе дали возможность искупиться? — он удивленно дергает бровью. — Я удивлен, правда. Не знал, что вы зайдете так далеко. Сказать по правде, я все ждал, когда же он тебе надоест. Кейго произвел должное впечатление и решает закончить спектакль. — Ты не понял: никакого благородства не будет, — жестко выдает он. — У тебя не будет возможности поступить правильно, — говорит и бьет наковальней по сердцу. — Смерть девки Кеми неизбежна. Смерть Бакуго неизбежна. Как и твоя дальнейшая работа. Он шаркает по скрипучим половицам в сторону коридора. Оборачивается из-за спины. — Даю два дня. Подвести итоги и… — могло показаться, как Кейго грустно бросает взгляд на Бакуго, но это только кажется, — попрощаться с кем надо. Запомни только одно: пойдете к копам — смерть. Решите угандошить нас вслепую — смерть. Не придете через два дня — смерть. Понятен принцип? — Пойми лишь одно, Кейго: я буду мучить тебя перед смертью так жестоко, что ты будешь орать как резаная свинья. Ты и твой господин Сако. Кейго улыбается и молча уходит. В тишине звучит все тот же монотонный звон и скрежет генератора. Катсуки тяжело дышит, устраивая руки на столе и опуская голову. Даби чувствует спиной его напряжение и открытое отчаяние. И боится повернуться. В голове звучит упрек: Ты убьешь его, если продолжишь. Даби сжимает глаза так сильно, что видит белесые круги. Совершишь неизбежное, о котором будешь жалеть. Тяжело вбирает воздух, рвано выдыхая. Медленно оборачивается и не может найти слова. Отворачивается, когда ладонь Катсуки проводит по глазам. — Кей… — Даби решается на разговор. Сглатывает. Понимает, что никакие разговоры Катсуки не помогут. — Два дня, говоришь? — сипло произносит парень. Шмыгает и поднимает голову. Даби вновь боится что-либо говорить. И удивляется внезапной решимости в алых глазах. И жесткости. — Эта мразь еще пожалеет, что дала так много времени. — Кей, я… — Собирайся, — твердо произносит Катсуки. Подходит к центру комнаты, долго всматривается в пол и поднимает крест. Кладет в руку и надевает на шею. — Не стоит задерживаться. Нам нужно отправляться в Спринг-сити. — То слово «прости» было не пустым, — говорит Даби, а горло сжимается. Больно, вынужденно. — Я только начинаю. — Помолчи, — перебивает Катсуки, не оборачиваясь. — Только без слов сейчас, окей? Мне слишком тяжело говорить. Даби кивает, но Катсуки не видит. Он знает, что Даби готов на любую затею. Теперь готов. Катсуки сдерживает слово. И подрывает генератор, выбивая пробки со всех видеокамер, перед этим показывая средний палец Тараканам, следящим через уличные камеры.

***

— Сердцебиение в норме. Пульс выровнялся, — медсестра убрала стетоскоп и поправила иглу капельницы у вены. Поднялась с места, достала ножницы, чтобы разрезать упаковку свежего препарата. — Как вы себя чувствуете? Изуку растянул губы в кривой улыбке. На языке вертелось нецензурное описание его самочувствию. — Можно было и лучше, — высказался он, кивком головы указывая на ремень вокруг запястья левой руки. Медсестра тяжело выдохнула, сменила жидкость капельницы, убирая пустой пакет и ножницы в карман, и уставилась на парня словно на ребенка, не понимающего элементарных вещей. — Мы уже об этом говорили, мистер Мидория… — Безопасность больницы превыше всего, я помню, — перебил Изуку, отворачиваясь к окну. В глаза билось утреннее солнце. Он просил медсестру не закрывать окно шторами. Терпеть их не мог. — Опять ваши шуточки, — обиженно бросила медсестра, нахмуривая брови. — Мистер Андерсон не раз указывал на ваше упрямство в вопросах здоровья. В вашем возрасте нужно иметь голову на плечах. — Вы посещали когда-нибудь кружки по зависимостям? Медсестра ослабила бушующее негодование и покачала головой. — Не очень хорошее место, — высказал Изуку как можно миролюбивее. — Но могу сказать точно: ваши сетования там примут за грош цену. — И что же, вы ходили туда? — обиженная медсестра решила доказать, что ее мнение не такое уж бесполезное. — Хоть там вы слушали кого-нибудь? — Там все пытаются доказать, что его проблемы выше остальных. Медсестра закатила глаза: она не была хорошим собеседником и только причитала вновь и вновь за нежелание следовать предписаниям главврача, которого считала чуть ли не святым. Поэтому не видела ничего плохого, что Мидорию приковали к кровати словно палата — тюремная камера. Он попытался выровняться на кровати, рука соскользнула по прикроватной тумбочке, и на пол с громким треском упал металлический поднос с едой. — Не понимаю я вас, мистер Мидория, — бросила она, подходя к нему ближе и остервенело поднимая поднос с нетронутым завтраком на полу. Изуку дернулся словно от боли, ерзая рукой под одеялом. Медсестра хотела поскорее уйти из этой напряженной палаты, чтобы в очередной раз нажаловаться подружкам в отделении по поводу неудачного пациента. — Мистер Андерсон переживает за вас, не забывайте. — Получается, я в числе любимчиков? — равнодушно дернул плечами Мидория. — Или ему нравятся неизлечимо больные? — Выздоравливайте, мистер Мидория, — выдавила из себя медсестра, явно оскорбленная его словами, и выбежала из палаты. Лицо парня за секунду стало серьезным. Опустил голову на подушку и прислушался к приглушенным звукам, доносящимся из коридора. Под одеялом свободная рука держала ножницы, вытащенные из кармана медсестры. Его раздражало хриплое дыхание, когда он вбирал воздух через рот. Голова повернулась к капельнице, а глаза опустились к повязке, сдерживающей от порыва сбежать. Прилив болеутоляющих из пластикового пакета, прикрепленного к капельнице, отуплял и вводил в сонливость. Правая рука выскользнула из одеяла. Пальцы дотронулись до пластыря, удерживающего иглу у вены. Он не стал дергать пластырь, а осторожно отлеплял от кожи, стараясь не замечать бесконечную россыпь отметин на предплечье. Вытащил иглу из вены и скинул на пол. Болеутоляющее мешало думать. Думать над тем, что в его палате, скорее всего, установили камеру и прослушку. — Передозировка препарата, — главврач стянул очки и начал массировать переносицу. Он был слишком уставшим. Как и Тсукаучи, сидящий напротив. — Я уверяю вас, что назначенная дозировка следует всем медицинским показаниям. Мне нужно было контролировать это больше, чем следовало. — Всякое случается, — скупо ответил Тсукаучи, наблюдая за нервозным состоянием главврача. Он сам был не лучше — на место ярости от смерти своего подчиненного и единственного оставшегося свидетеля произошедшего в душе поселилась глубокая пустая дыра от осознания, что с каждым разом он теряет товарищей по своей вине. — Состояние Джеймса было критическим, вы сами говорили это несколько дней назад. — Концентрация препарата была ошибочна, я уверен в этом, — не унимался главврач, ерзая на скрипучем стуле. В его кабинете было жарко и пахло хлоркой с примесью растворимого кофе. — Мои коллеги… — он покачал головой. — Простите, мистер Тсукаучи, ошибка коллег — моя ответственность. Мне очень жаль, что это произошло. Я должен был заняться пациентом самостоятельно, ведь он многое значил для следствия… — Я понимаю вас как руководитель, — ответил Тсукаучи. В горле пересохло, а пить кофе осточертело. Он начал поглядывать на сигареты несмотря на свои принципы. — У вас и так работы навалом, как и у меня. Защита мисс Асуи отнимает много сил, и потеря Джеймса — большой удар для полицейского отдела. Он был не только необходим для следствия, но и… очень хорошим человеком. — Вы будете продолжать расследование? — Ничего не остается, — пожал плечами Тсукаучи. — Мне нужно получить разрешение на осмотр тел убитого и Джеймса от руководства, чтобы добыть любые улики, касающиеся дела. — Конечно, — закивал мистер Андерсон. — Готов помочь со следствием, если это будет необходимо. — Я хотел спросить еще кое о чем, если вы позволите, мистер Андерсон. — Я слушаю. Тсукаучи думал, как правильно описать волнение по одному поводу, не дающему покоя с того дня, когда поздно вечером он увидел около своей машины Мидорию, из-за слов, окативших электрическим током. Вы верите Кейго Таками? — Как я слышал, у вас на лечении находится пациент, Мидория Изуку, — Тсукаучи увидел, как кустистые брови главврача нахмурились, внимательно слушая шерифа. — Что вы можете сказать о нем? Главврач удивился его вопросу, но ничего не сказал. Наклонился к столу и сложил руки в замок. — Весьма… трудный пациент, — ответил мужчина как более мягче. — И очень упрям. Молодость ударяет в голову, сам был такой, безбашенный… но в случае с мистером Мидорией его нежелание заботиться о здоровье выходит за рамки здравого смысла. — Как вы думаете, он… находится в адекватном состоянии? Мистер Андерсон странно посмотрел на шерифа, и ответил: — Если судить масштабно, то он находится практически в таком же критическом состоянии, как некогда находился ваш коллега, Джеймс. Но судя по его ответам, реакциям и умению осознавать, где находится, я считаю, что мистер Мидория не имеет ярких психических отклонений. — Если рассуждать логически, то находится в здравом уме и трезвой памяти. Как любят аргументировать юристы. — Да, можно сказать и так. Но… к чему вы это спрашиваете? — Это мое дело, мистер Андерсон, — отказался комментировать Тсукаучи. — Не могу сказать больше. — Понимаю. Может, вы хотите узнать что-либо еще? — Спасибо, я узнал достаточно. Тсукаучи пожал жилистую руку главврача, встал с кресла и у двери спросил: — Я могу навестить его? — Мистера Мидорию? Думаю да, только… прошу быть аккуратными в разговоре с ним. Несколько медсестер уверяют, что он, — мистер Андерсон нервно прыснул. — «сводит с ума». Хотя мало ли что надумают эти молодые, не правда ли? Тсукаучи не ответил. Вышел из кабинета и долго прокручивал в голове фразу, сказанную с усмешкой. Сводит с ума Тсукаучи устало выдохнул. Преобладал себя и побрел к кофейном автомату. Очако приглаживала складки юбки до тех пор, пока не осталось ни одной. Перед ней сновали медработники, странно поглядывая на скрюченную фигуру девушки, сидящей в общем зале посетителей. А она все не могла найти в себе силы поднять голову и хотя бы посмотреть в сторону палаты Асуи. Если она все еще находится здесь. Очако, посмотрев утренние новости и интервью с шерифом города по поводу убийства в госпитале, была ошарашена словам Тсукаучи: будет перевезена в другую больницу штата. Сердце бешено стучало, ведь боялась… что могла опоздать. Она злилась на Шинсо, ведь он разговаривал с ней! Обида поселилась в горле и до сих пор не оставляла наедине. Но вот она, Урарака Очако, сидит со всколоченными волосами и растянутой майке с юбкой и боится подойти к палате, хотя всю дорогу твердила себе, что допытается до правды. Найдет Тсукаучи, выяснит, куда ее отправляют! Руки сжались в кулаки. Выпрямившись, Очако встала с места, всем своим видом показывая, что готова встретиться с полицейскими, что дежурили у палаты Тсую, и заставить их пропустить внутрь. Так она надеялась поступить, шагая по коридору, пока что-то ее не дернуло в сторону. Ойкнув, Очако была втянута в комнату без окон, больше напоминающую кладовку. Она хотела выкрикнуть, но ледяные пальцы вовремя накрыли рот. Дверь закрылась, погружая в темноту, и в ней она услышала быстрый знакомый шепот: — Это я. Только не кричи, пожалуйста. Девушка вздрогнула и часто заморгала, чтобы привыкнуть к темноте помещения. И неуверенно промямлила: — Изуку? — ее догадка оправдалась. С губ убрали пальцы и отошли на шаг. На место удивлению пришло недоумение. — Ты что здесь делаешь? Как… ты выбрался? — Недооценивай мои узкие запястья, ну и ловкость орудовать ножницами, — Очако могло показаться, как парень довольно улыбался, произнося это. — Посоветую в следующий раз использовать наручники. — Почему ты не в палате? — взволнованно спросила шатенка. — Ты ведь только очнулся! — Пожалуйста, выслушай, Очако. Мне сейчас не до нравоучений. Девушка замолчала, испугавшись твердо звучавшего голоса. Глаза привыкли к темноте, и она получше рассмотрела парня напротив: Мидория был одет в хлопковый халат и стоял босиком на кафеле, словно не чувствовал холод. Она видела, как он дергается и держит прижатую к телу левую руку. — Мне нужно, чтобы Нейт пришел сюда. Не задавай вопросов. А если он станет отнекиваться, попробуй убедить его прийти. Можешь соврать, что я умираю. Все, что угодно. — Да… конечно. Но… из-за этого ты выбрался из палаты? — недовольно высказалась девушка. — Я все равно хотела навестить тебя, и ты бы рассказал… — Очако, просто помоги, хорошо? — с нажимом произнес Изуку, сильно хмурясь. — Это очень важно. — Что случилось? Что-то… насчет Бакуго? Мидория невесело усмехнулся: — А разве у меня есть другая причина? Очако не стала допытываться. — Я постараюсь найти Моному, хотя он перестал отвечать всем на звонки. — Отвечать на звонки? — нахмурился Изуку. Он прислонился к стеллажу за спиной, ему было все труднее стоять. — Что на него нашло? — Ну, — Очако замялась, стоит ли говорить об этом. Но внимательный и тяжелый взгляд напротив заставил: — Они с Миной… сильно поссорились. Нейт ушел и перестал выходить на связь. — Что у них произошло? Вздохнув, Урарака рассказала последние новости, не утаивая деталей. С продвижением истории брови Мидории лезли все выше на лоб, а взгляд твердел. — Тем более я должен поговорить с Нейтом. Это… черт, все зашло слишком далеко. — Я отведу тебя к палате, — уверенно заявила Очако, на что Мидория покачал головой. — Я выйду после. Мы не должны привлекать лишнего внимания. — А снующий в больничном халате пациент с босыми ногами по коридору не привлечет внимание полицейских и врачей? — заметила девушка. Изуку коротко усмехнулся, понимая несуразность всей ситуации. Она сочувствующе произнесла: — Мы все за тебя переживаем. — Знаю. Но для меня лежать в палате и ждать, что все само собой решится, — не выход. Очако кивнула, прикусив нижнюю губу. Ей стало противно от своего бездействия, когда, наблюдая за настойчивостью Мидории в попытке решить проблемы, сталкивается с осознанием, что не может быть такой же. Она решилась на вопрос, терзающий столько времени: — Как думаешь, когда-нибудь все будет как прежде? И Мидория ответил честно: — Да, Очако. Я хочу в это верить. Он оттолкнулся от стеллажа, но ослабшее тело дернулось, чуть не упав на пол. Очако приблизилась и схватила Изуку за плечи, с укором повторяя: — Лучше будет, если все-таки отведу. Мидория сжал губы, а после кивнул. Позволил девушке обхватить за торс и положить руку на плечи, благо, что в росте они были сравнительно похожи. — Зачем ты вышел из палаты? — осторожно спросила Очако. Приоткрыла дверь кладовой, огляделась и, удостоверившись, что коридор опустел, сделала вместе с Изуку шаг. — Ты не мог знать, что я приеду. Так как догадался? Мидория неопределенно дернул плечами. Лицо сморщилось, сдерживая начинающийся кашель. — Вообще, я захотел купить шоколадного батончика, — соврал Изуку, дергано хохотнув. Урарака нахмурила брови и надула щеки, принимаясь осуждающе смотреть на парня. — Кормят здесь отвратительно. И увидел тебя в холле для посетителей, ведь ты… пришла к Асуи, я прав? Очако потупила взгляд, что не могло ускользнуть от Мидории. Он спросил: — Это то же, что было в тюрьме, — подцепил Изуку в верном направлении. Очако подняла удивленный взгляд. — Надежда, что все еще можно вернуть. Об этом ты меня спрашивала. Урарака ответила не сразу. — Я узнала, что ее перевозят в другой штат, — тихо ответила она. Они поднимались по лестнице на верхний этаж, Изуку придерживался за стену и изредка покашливал, явно сдерживаясь. — И хотела… напоследок попрощаться с ней. — Ты решила, что все кончено? — неожиданно спросил Мидория. Очако встретилась с сочувствием в зеленых глазах и не могла понять, почему он так на нее смотрит. — Я не знаю, — ответила шатенка. И решила вылить откровение из глубины души, осознавая, что Мидория станет ее слушать. — Все так быстро изменилось, а я… не могу идти в ногу со всеми изменениями. Я теряюсь, и боюсь, и… думаю, что меня не смогут принять после всего, что было между мной и Тсую. И Тсую тоже… похоже, не хочет больше быть со мной. И я не знаю, что будет со мной дальше. В его взгляде было сожаление, искренность и что-то тяжелое, глубоководные воды той истины, которую Очако, к сожалению, не в силах понять. Оттого и страшилась услышать все, что Мидория скажет. — Я уверен, Тсую так не думает. — Ты был у нее? — спросила Очако, задерживая дыхание. Мидория кивнул. — И что… она говорила? Обо мне? Изуку расслабил лицо, обхватил рукой ее плечо. Может, поддерживая, а может, потому что ему трудно двигаться по ледяной лестнице. — Просто знай, что она так не думает. Очако сильно задумалась над его простыми, на первый взгляд, словами. В груди зародилась кроха теплоты от осознания, что… — Но это не меняет того, что я встречалась с тем, из-за кого Сецуна… — Урарака не могла выговорить последнее слово. Горечь пробралась к горлу. — Считай, что я ненормальная. — А кто сказал, что в мире одни нормальные? — хмыкнул парень, подмигивая. Очако не могла не быть притянутой его поддержкой, и искренне улыбнулась. Мидория бросил взгляд вперед и сильно нахмурился. К его палате шел шериф. — У тебя встреча? — спросила Очако. — Скорее, неприятный разговор, — утробно ответил Мидория. Остановился и, выпрямившись, убрал руку с плеча девушки. — Спасибо, Очако. Дальше я сам. — Ты уверен? До палаты еще идти как минимум… — Да, я сам, спасибо тебе, — он мягко посмотрел на нее из-за плеча. — То, что было между тобой и Тсую… несмотря на всю боль и проблемы, ты не должна считать, что ваши отношения были ошибкой. — Спасибо, — тихо проговорила девушка, с трепетом и душе смотря на ровную спину парня, перевернувший все ее представления о будущем. Она не смогла преодолеть жажду помочь в ответ, словами, хоть чем-либо. — Изуку! Он остановился, слегка наклоняя голову. — Я верю, что… — Очако помотала головой и увереннее сказала: — Я знаю, что ты сможешь найти Бакуго. Она увидела искреннюю улыбку на его губах. — Я, черт возьми, еще никогда не был так уверен. Тсукаучи наблюдал за ними. Нахмурился, когда Мидория, шаркая босиком по полу, оказался рядом со своей палатой. Окинул взглядом осунувшееся лицо и темные круги под яркими, практически горящими глазами, и произнес: — В вашем состоянии не стоит выходить из палаты. Мидория моргнул, избавляясь от прежнего блеска. Оглядывал холодным, скептическим взглядом силуэт шерифа, и напряженно выдавил из себя: — Решили срок мне дать? — вспомнил парень слова полицейского. Обхватил ручку, чуть ли не наседая на нее всем весом, и открыл дверь в палату. — Тогда не считаю нужным затевать беседу. Благодарю за неравнодушие. В лицо брызнул яркий свет из окна. Тсукаучи сморщил лицо — такое бывает, когда часто забываешь о существовании естественного солнечного света. Он наблюдал, как Мидория, придерживаясь за стену, медленно брел к койке. Его нарочито выпрямленная спина, невзирая на ослабшее тело, не дернулась, струной показывая упрямое нежелание принять помощь шерифа. Молчание затянулось и становилось колким, фантомно оседающим на горле. Мидория не торопился разговаривать с ним, Тсукаучи — тем более. Вязкая неловкость текущей ситуации преобладало прежнее желание выпытать у паренька его вчерашнее заявление, и, остановившись у окна и повернувшись вполоборота, наблюдал, осторожно высматривал на лице парня то, что бросалось колким напряжением в нервах. — Вы хотели поговорить, — сухость в тихом голосе соперничала с трещинами штукатурки на стенах. Мидория, присев на кровать, смотрел на складки простыни. Одну ногу подтянул к телу и положил подбородок на колено. — Ну так говорите, что хотели. Тсукаучи чувствовал это сквозящее негодование, скрытое равнодушием. Нервное напряжение, перекрытое очередной порцией кофе, не хотело вот так просто уходить, ничего не выяснив. Из приоткрытого окна в комнату бросался свежий воздух, но даже он не спасал от этой гнетущей атмосферы, оставившей их наедине. Мидория поднял на него глаза. Тсукаучи понял, что означало это «сводит с ума», выбросившееся из уст уставшего главврача. Мидория смотрел так, словно давно понял, ради чего он пришел. — Хотел обсудить вчерашнее, — решился на ответ Тсукаучи. Брови нахмурились. — То, что ты сказал тогда, я думал об этом всю ночь, и… — Не берите в голову, — быстро вырвалось из уст Мидории. Глаза вновь перевелись на простыню. — Это все чушь. Тсукаучи нахмурился сильнее, не понимая. — Чушь? — повторил он слова парня. — Что это значит? Мы говорили о… — Я был не в себе, — вновь перебил Мидория. Тон голоса стал ниже. Костяшки пальцев побелели, обхватывая ногу. Парень вперился в простынь, не моргая. Тсукаучи видел, как он сильно сглотнул. — Такое бывает, когда перебираешь с дозой. Дозой? — недоумевал Тсукаучи, разом теряя прежнее нетерпение. Он хочет сказать, что был под препаратами в тот день? — Тебе следует объясниться, — терял терпение Тсукаучи, больше от непонимания происходящего. Вчерашний день он помнил хорошо, и по своему опыту работы в полиции, повидавший всякого, смог бы отличить человека, находящегося в наркотическом опьянении, от обычного. Либо Мидория прекрасно умеет маскировать свое состояние, или нагло ему лгал. — Не думаю, что мне стоит этого делать, — ответил Мидория. Желваки на скулах напряглись, словно слова давались ему с превеликим трудом. — Все же, мы не в допросной, сэр. — Я понимаю, что твоя злость вытекает с того дня, когда ты пришел на порог моего дома. — Нет, сэр, — вырвалось в грубом жесте из Мидории. Рука сжала простынь, в том самом месте, где тщательно разглаживала складки. — Не понимаете. И вряд ли поймете. Их натянуто-вежливый и скупой разговор прервала ворвавшаяся и всколоченная от недовольства медсестра. Мельком взглянув на Тсукаучи, она набросилась на Мидорию: — Как вы могли выйти из палаты! Почему медперсонал заявляет, что видели вас расхаживающим по этажу! Господи, почему я должна терпеть от вас одни проблемы! — Мидория выдерживал причитания медсестры с полуулыбкой на губах. — Могли бы поймать, — дернул плечами парень, чем еще больше воспалил нервы девушки. — Я зову мистера Андерсона, это просто невозможно! — она бросила орлиный взгляд в сторону Тсукаучи. — Долго вы еще будете здесь стоять? Мне пациентом заниматься нужно. — Уже ухожу, — коротко бросил шериф, теряя всякое желание пререкаться с медсестрой. Посмотрел на Мидорию, говоря напоследок. — И все-таки, несмотря на все ваши слова я думаю, вы продолжаете скрывать что-то. И я узнаю, что. Мидория не ответил на его фразу. Его взгляд закрыла спина медсестры, принявшая сетовать на разрезанную повязку у кровати, и Тсукаучи вышел, закрывая дверь от этого гомона. От несостыковок в поведении. Он чувствовал, что здесь кроется что-то непонятное, на подкорке сознания. Мидория проводил взглядом шерифа, не дыша. Он так сильно вцепился в свою ногу, что рука начала неметь от потуги. Медленно, насколько позволяли легкие, выдохнул остатки кислорода. Посмотрел в дальний угол, рядом с окном: ему не показался яркий секундный блик в той стороне, как моргает записывающее устройство, умело спрятанное в палате. Мидория должен был солгать. Солгать даже если Кейго обо всем догадался. Даже если Кейго слушал аудиозапись с телефона. Мидория будет продолжать играть в их игру по сотрудничеству, потому что это единственный шанс не вызвать подозрение. И дать себе время обдумать, что предпринять дальше.

***

Тодороки вырвался из сна в холодном поту и сбитым дыханием. В квартире безумно душно и жарко, или на это повлияло быстро колотящееся сердце, грозящее сжаться в тугой комок в районе горла. Во рту было сухо, каждый глоток слюны сопровождался колкой болью. Привстав на неудобном диване, он не мог осознать, находится ли в реальности или сон продолжается. Кошмарный сон, душераздирающий и болезненный до одури. Тодороки посмотрел в окно, на темень ночного неба вперемешку с яркими фонарями Пэнстон-стрит, бьющие вырвиглазным ксеноном в сетчатку глаза. Рубашка неприятно прилипла к телу, ладони вспотели, он протер их о брюки, не беспокоясь о внешнем виде. Устало навалился на спинку дивана и смотрел в потолок, прислушиваясь к странно стихшему району. Ему снилась болезненная близость. Слишком яркая и неправильная. Снилось то прохладное утро в фотомастерской, неудобный стул, на котором он сидел, не смея шевельнуть головой. Улыбку, спрятанную под хитрую загадку, отблеск сережки в виде креста, ярко-зеленые волосы и лицо, так близко к его, что сжимало внутренности. Пот катился по лицу, охлаждая. Он протер глаза, убеждая себя, что пот запал в глаза, и ничто иное. — Кошмар снился? Он убрал руку с глаз. Кеми стояла в дверном проеме, облокотившись о косяк. На груди покоилась прежняя красная кожаная куртка, только теперь вместо топа на ней красовался черный военный бронежилет. Тодороки не слышал, как она открыла дверь. Или воспоминания минувшего сна отторгли все посторонние звуки, оттого улица казалась тихой, практически неживой. — Мне в Лейквуде часто снятся кошмары, — говорила Кеми с потускневшим и задумчивым взглядом. Волосы собраны в пучок, ни грамма макияжа. Тодороки видел в темноте квартиры ее осунувшееся лицо. Она зашла внутрь, кивнула на диван, а сама принялась разглядывать карту, висевшую напротив. Карту, которую оставил Изуку, чертив красные линии в попытках найти как можно быстрее. — Особенно часто снились здесь, на этот дрянном диване. Они были настолько частыми, эти кошмары, что я начала путаться, реальны они или нет. Поэтому предпочитаю последний год спать только в том случае, когда смертельно устала. Она приблизилась к карте и внимательно разглядывала. Лицо посерьезнело, когда повернулось к Шото. — Ты ведь не повернешь обратно, верно? — Не помню, чтобы у меня были такие планы, — хрипло ответил Шото, вставая с неудобного дивана, на котором часто снятся кошмары. Слишком реальные, и, мог поклясться, до тошноты приятные. — Не хочу вовлекать в свои разборки сыночка мэра, — невзначай бросила Кеми, когда Шото подошел к ней, вместе вглядываясь в узкие улочки Лос-Анджелеса, что, как паучьи сети, разрастались во все стороны. — Не хочу потом разгребать проблемы. — Бронежилет и на меня есть? Кеми хмыкнула. Словно ожидала от него эту непонятную решимость. — Для тебя припасла не только бронежилет, — она подняла на него взволнованный взгляд. Прикусила губу, о чем-то задумавшись. И сказала спустя долгую минуту тишины. — Зачем ты продолжаешь лезть не в свое дело? Это мои проблемы, не Мидории. И уж тем более не думаю, что он заставил тебя идти сюда и помогать спасти мой зад. Тодороки не мог ответить на ее веские, адекватные доводы. Верно, никто не тянул его совать свой нос в уличные разборки наркоторговцев и ночных гонщиков, рискуя своей жизнью в борьбе не за свое. Изуку бы не одобрил его самонадеянность, Шото был уверен в этом. Самонадеянность зиждется на риске, он понял это по словам Изуку, вылитым в порыве злости на самого себя: Не могу сидеть и ждать, надеяться на полицию и засыпать каждую ночь с чувством, что не мог ничего предпринять. Кошмар морозил внутренности. Он должен был с этим что-то сделать. Верил: что-то рисковое поможет ему избавиться от этого промозглого ощущения. Кеми знала это. Видела. Понимала, почему он пошел на безнадежный риск защитить то, что не является частью его жизни. И промолчала, слишком громко, так, что Шото услышал ее неозвученную мысль. — Решимость наказуема, — произнесла Кеми. Яркий луч дальнего света фар упал на ее лицо. — А самопожертвование не спасет от кошмаров и угрызений совести. Я знаю. — Изуку считает, что ты важна, — сказал Шото, разглядывая серые квадраты домов по улице Пэнстон-стрит на карте. — И я не думаю, что он будет рад, если с тобой что-то случится. — Ну да, — вырвалось изо рта Кеми с приглушенной улыбкой. — Спасение обездоленных и униженных — великое деяние. Как я могла забыть. — Не слышу в твоих словах сарказма. Обычно, как только речь заходит об Изуку, тут же плескаешься ядом. — Считай это участью обездоленной бывшей, — Кеми прыснула, избавляясь от чрезмерной серьезности. — Не каждый день приходится мириться с тем фактом, что бывший предпочел встречаться с человеком своего пола после тебя. Немного сбавляет самооценку, знаешь. — Зачем стала помогать Изуку? — удивился Шото. Кеми не ответила сразу. Посмотрела в сторону, дернув плечами, добралась до середины комнаты и плюхнулась на диван, на котором снятся кошмары. По-хозяйски расположила руки на спинке дивана, но позже, вернувшись в кокон задумчивости, прижала согнутые ноги к груди, обхватывая руками. — В ящике около тебя пачка сигарет. Если дашь ее мне, расскажу про наши бессонные путешествия по Лейквуду. Шото не мог не выполнить просьбу. Он давно хотел узнать, что же на самом деле произошло в те дни потери Изуку в глуби Лейквуда, когда их гонка завершилась не самым удачным образом. Изуку никогда не упоминал об этом и хранил упрямое молчание. Хоть Шото не подает виду, но он тоже бывает упрям. Он открыл ящик и гортанно рассмеялся, доставая пачку сигарет. — Мальборо? — выгнул бровь Шото. Эта марка его преследует словно проклятье. Он кинул сигареты Кеми. Та ловко схватила ее перед лицом и достала сигарету с зажигалкой. Тодороки присел рядом, готовый слушать всю подноготную, спрятанную от его ушей. Кеми чиркнула огоньком зажигалки и подпалила конец. Повернулась к окну, пальцы елозили сигарету, долго не приближая к губам. — Одним поздним вечером мне доложили, что кто-то пробрался на Пэнстон-стрит. Три юнца, которых чуть не угандошили Тараканы за татуировку змеи. Тогда я подумала: ну и пусть, очередные разборки бывших членов банды Шигараки и Тараканов, решивших занять нишу конкурента. Мне до этого нет дела, если бы не одно «но», — Кеми подняла указательный палец. — Эти юнцы пробрались в опечатанную полицией квартиру Хакаматы, убитого священника, новость про которого вытекало из каждого чайника. Дело запахло жареным, тут уже нельзя остаться в стороне, когда дело касалось Кея. Она дернула губами, причмокивая, вобрала в себя сигаретный дым и поморщилась. Никотин был горьким. На улице пролетали машины, освещая комнату движением люминесцентных огней. Шото наблюдал за ее не моргающим взглядом, смотрящим в пустоту. — Я знала, где обосновался Кей после всего случившегося в Лейквуде, — хрипло продолжила она, прижимая ноги к груди сильнее. — Кей ненавидел это место, оно душило его. Даби душил, и я. Знала, что перед уходом из Лейквуда он подпалил дом Шиндо, подорвал церковь со складами Шигараки в порту и исчез, как и исчез Хакамата. Представляла, что Кею помогли сжечь мосты и исчезнуть из базы данных как Майкл Хакамата. Знала, что Даби не мог оставить это все просто так… — она наморщила нос. То ли от запаха сигаретного пепла, то ли из-за противных чувств в горле. — Но я не лезла. Считала, что вот оно — его избавление, наконец, от всего жизненного пиздеца, даже если я где-то и покоилась в его части. И понимала — ничего не прекращено, пока жив Даби. — Тогда все и пошло наперекосяк, — продолжила Кеми. — Заварушка в баре, арест Шигараки, обвинение в убийстве Хакаматы, возвращение Даби… и назойливый паренек с зелеными волосами, решивший, что сможет победить жестокую систему, взращенную годами, — невольная улыбка упала на губы девушки. Снисходительная, прозрачная. — Знаешь, что я почувствовала, когда увидела вас у себя в районе в ту ночь? — Кеми откинула голову на спинку, прикрывая глаза. — Жалость и горькую обиду. — она дотронулась до места отсутствующего правого уха. — Хилый сопляк с наркотической зависимостью упрямо вознамерился поиграться с жизнью, кто их них окажется правее. И эта слабость привлекла Кея настолько сильно? Я не могла поверить в это. Кеми повернула голову в его сторону. Взгляд ужесточился, губы сжаты в тонкую полоску. — А потом поняла, почему. Он бросил вызов Даби и не думал отступать. Неважно, что будет потом. Эта решимость зацепила меня, и тебя, думаю, тоже… Потому что бросить вызов Даби я так и не смогла. Шото опустил взгляд на сцепленные в замок руки. Молча слушал рассказ Кеми и не хотел вставить слово. Потому что их не было. Он слушал, анализировал, пытался проверить, насколько хорошо знал человека по имени Мидория Изуку. — Он выслушивал всю подноготную с каменным лицом и ни разу не подал виду, как больно было слушать. Я не щадила, вываливала все: о жизни в Лейквуде, ночных гонках, встрече с Хакаматой и присутствии Даби… а потом Мидория молчал. Молчал день, два, сидя на этом чертовом диване… и пришел поздней ночью на мою гонку и выдал план, от которого я не стала отказываться. Дальнейшую историю ты уже знаешь. Шото кивнул. В горле стало сухо как в пустыне. Перед глазами проносились воспоминания из университета, и каждый раз, представляя светлое лицо, испещренное веснушками с темным карандашом под глазами, он не мог увидеть стальной стержень духа, позволивший жертвовать собой ради другого. Это произошло уже потом. Когда Мидория Изуку понял, ради чего стоит жертвовать. В который раз Шото убеждался, что он не знает Мидорию Изуку, и никогда не знал. — Ребята должны были уже собраться, — Кеми встала с дивана, окинула взглядом темень квартиры и направилась к выходу. Остановилась у входной двери, поворачиваясь к хмурому лицу Тодороки. — Пошли, знатная погоня с перестрелками выгонит все плохие мысли из головы. — Зачем ты поддерживаешь? — спросил искренне Шото, понимаясь с дивана вслед за Кеми. Та искренне ответила: — Потому что понимаю, о чем ты думаешь. Они быстрым шагом шли по лестнице. Кеми достала из кармана рацию, включила ее с шипящим звуком: — Саймон, что там у тебя? Рация прохрипела в ответ, транслируя голос коренастого друга Кеми, которого звали Саймоном: — Мы готовы. Большую часть вещей погрузили на внедорожники, женщин разместили в бронетранспортере. — У тебя и бронетранспортер есть? — удивился Шото. Кеми подмигнула ему. — Выиграла одну штуку у подполковника морпехов, не любитель проигрывать, но слово держит, — Кеми вернулась к рации, говоря тише. — Что с матерью? — Ее увезли в первую очередь около часа назад. Она в безопасности. — Отлично. Жди меня у камаро, мы скоро будем. Конец связи. Кеми выключила рацию и застегнула молнию на куртке. Вытащила из кармана ключи от своей японской тачки и всучила Шото. — На моей поедешь, — ответила она молчаливому вопросу. — Она оборудована более крепким корпусом, чем камаро. В багажнике найдешь бронежилет и пистолет. — Какой план? — спросил Тодороки, передавая ключи от камаро Кеми. — Уедем подальше от Лейквуда, — низко ответила она. Каким бы травмирующим и опасным Лейквуд ни был, для Кеми он был по-своему дорог. — Обоснуемся на месте бывшего цыганского табора на северо-западе от Лос-Анджелеса и переждем волну. Тараканы не будут трогать гражданских, если будут знать, что никто из моей команды не остался в районе. Они вышли из подъезда. Кеми обратила взгляд на каменную стену дома, взгляд потускнел. — Позволим этим тварям… обосноваться здесь, — пояснила она. — В таком случае никто из жителей не пострадает. Мне не нужны невинные жертвы. — Отдашь им Лейквуд? — Тараканы преобладают численностью, — хмуро ответила Кеми, следя за приближающейся машиной Саймона. Ветер бил в лицо. От утреннего дождя влага оседала на коже вместе с дорожной пылью. — И заручились поддержкой полицейских. Мы не выстоим. И я… — она отвернулась. Влажность была сильная. Кеми сильно сжала глаза и потерла их ладонью. — Не хочу, чтобы кто-то из моих умер. Никто не повторит участь Джеймса. Я не позволю. Саймонсовская тойота остановилась около камаро. Кеми посмотрела на Шото. — Не смей умирать, Тодороки Шото. С этими словами Кеми, не оборачиваясь, направилась к камаро и к вышедшему из тачки Саймону. Шото крепче сжал в руках ключи от машины Кеми, вспоминая ту ночь под дождем в преддверии смертельной гонки. И улыбнулся. Преддверие смертельной опасности подарило окрыленную легкость. Это начало входить в привычку. Кошмар рассеивался между переулками домов, дышать становилось легче.

***

Ветер крепчал, принося вечернюю прохладу. Киришима и не думал прихватить с собой олимпийку, брошенную в машине. Его устраивала и простая хлопковая футболка. Ветер, хитрый паршивец, залезал невидимыми пальцами под футболку, заставляя мурашкам пробираться по коже, но Киришиму это мало заботило. Закаленное тело не чувствовало холод благодаря тренировкам в ранее утро и горячей мексиканской крови его отца. Он припарковался около полицейского участка. Белое кирпичное одноэтажное здание с позолоченной вывеской возвышалось перед ним силой закона, в который Киришима продолжал верить. Он сжал в кармане диктофон, который ему отдал Мидория. Киришима вознамерился им воспользоваться перед заседанием суда над Бакуго, который назначили на четверг, через три дня. Поздоровавшись со знакомыми из полиции, зашел в просторный холл. К вечеру работа в полицейском участке не прекращалась: по холлу сновали сотрудники в форме, на ресепшене администраторы принимали вечерние звонки, повсюду слышались щелчки телефонных аппаратов и стук клавиатуры. Киришима обвел взглядом таблички и направился к определенной. Она вела к рабочему кабинету шерифа. — Эйджей, сынок! Как давно тебя не видел! Киришима остановился, услышав знакомый задорный голос. Невольно прежняя напряженность спала, когда парень увидел перед собой Кейго, широко раскинувшего руки. Неизменном в этом мире была человеческая глупость и прикид полицейского с кожаной курткой, джинсами, белой футболкой и солнцезащитными очками. Кейго подошел к Киришиме и крепко обнял его. Не ожидавший такого напала от коллеги отца, Эйджиро поначалу замер, но после похлопал по спине в ответ. Мужчина ступил назад, придерживая парня за плечи, и взглянул на него через очки: — Небось, пару кило мышц набрал с тех пор, как не виделись? — подмигнул он покрасневшему Эйджиро. Хлопнул по рукам и выпрямился. — Как себя чувствуешь, сынок? — Пойдет, — ответил Киришима, потирая напряженную шею. Ему было неловко разговаривать по душам в холле полицейского участка, когда на них то и дело бросали взгляды сотрудники службы. Киришима указал в сторону кабинета Тсукаучи. — Вообще, я пришел к шерифу… — Его сегодня нет, — ответил Кейго, махнув рукой в сторону. — Тсукаучи решил взять себе отсыпной. Работает без выходных, бедняга. Ты что-то хотел? — Да, я хотел кое-что передать ему… — Надеюсь, ты никуда не спешишь? — Кейго указал большим пальцем за свою спину. Коридор вел в кафетерий. — Пойдем, выпьем кофе, поболтаем. Киришима задумался над предложением полицейского. Он был удивлен заботе со стороны Кейго, но, вспоминая его помощь во время похорон отца, решил согласиться на предложение. Разговор с кем-то взрослым и мудрым ему точно не помешает. — Как живешь? — заботливо поинтересовался мужчина. Присел напротив Киришимы на пластиковое кресло и поставил перед ним стаканчик с кофе. Киришима всматривался в темную горячую жидкость и думал, как правильно описать весь хаос в его жизни. — Честно говоря, все пошло наперекосяк, — удрученно ответил парень. Обхватил ладонями напиток, вбирая в себя тепло от кофе. Кейго напротив внимательно слушал, устроив скрещенные в замок руки на столе. — С того дня, как умер отец… все в жизни изменилось. Что на учебе и футболе, так и в принципе. Все идет не так… как я представлял, — грустно хмыкнул Киришима. — Тебе нужна помощь? — серьезно спросил полицейский, убирая солнцезащитные очки. Его взгляд затвердел. — Может, тебя кто-то обижает? — Нет, нет, не нужно, — впопыхах запротестовал Киришима, мотая головой. — Думаю, я справлюсь сам, просто… пока не осознал всех проблем. — Ты всегда можешь обратиться к нам с Тсукаучи, — поддержал Кейго, отхлебывая горячий кофе. — Поможем или советом, или кружкой пива. Киришима прыснул от последнего предложения. — Спасибо. Может, когда-нибудь. — Так все-таки, зачем ты пришел? — Кейго нахмурился, откидываясь от спинки стула. В кафетерии они сидели одни, напротив коридора, из которого можно было видеть главный вход в здание. — Ты что-то хотел от Тсукаучи. — Да, я хотел… — Киришима думал выпалить все разом, не задумываясь, но отчего-то сдержал слова. Серьезный взгляд, направленный на него, не моргая, вызывал странное волнение. Киришима сглотнул. Убрал руки от стакана с кофе и положил их на колени. — А можно спросить кое о чем? — Спрашивай, — ответил Кейго, не сводя с парня пристального взгляда. — Что сейчас с разбирательством по поводу Бакуго? Я слышал, что в четверг затевается суд. Кейго не тянул с ответом. Что-то заставило его покоситься на покоящийся на столе полицейский значок. Мужчина отхлебнул еще кофе и, устало вырвав воздух из легких, прижался спиной к стулу. На глаза нацепил солнцезащитные очки. Киришима подумал, что это из-за яркого света в кафетерии: ему тоже хотелось чем-то прикрыть глаза. — Да, ты не ошибся. Окружной прокурор переговорил с судьей, и они назначили первое разбирательство на четверг. Адвокат Бакуго согласился на эту дату. — Но разве можно проводить заседание без обвиняемого? — спросил взволнованно Киришима. — Для чего такая спешка? — Это скорее вынужденная, чем необходимая мера, — Кейго придвинулся ближе к Киришиме, говоря тише. — Федералы не спешат на помощь Лос-Анжелесу несмотря на просьбы мэра и губернатора штата. Им нужно более веское доказательство, чем простое подстрекательство, по их словам. Поэтому решили проводить суд без обвиняемого — в городе творятся беспорядки, множество преступников сбежало из тюрьмы, полицейских не хватает, а Даби вновь остается безнаказанным. Суд нужен для того, чтобы на основании улик признать вину Бакуго или же нет. Тогда федералы будут шевелиться. Такова взрослая жизнь, сынок, — вздернул плечами Кейго. — Но ведь это просто ничего не значащая бумага! — негодующе ответил Киришима. — Без обвиняемого все захотят признать вину безоговорочно, чтобы не пришлось лишний раз выслушивать доказательства! Разве это справедливо? — К сожалению, я ничего не могу решить, Эйджей, — обезоруживающе поднял руки Кейго, тяжело вздыхая. — Таково решение окружного прокурора. Мне жаль, сынок, но такое иногда случается. Бакуго ведь был для тебя другом, верно? — Был, — повторил удрученно Киришима, но после произнес увереннее: — и остается! Я не верю, что он виновен, он просто не мог убить человека! — Прокурор собрал такие доказательства, что зуб не подточишь, — цыкнул Кейго. — На это заседание соберется толпа народу. Журналисты, свидетели, мэр Лос-Анджелеса и Спринг-Сити. Даже не вспомню такого за всю практику работы в полиции. Можно сказать, это второе громкое дело после О. Джея Симпсона. Киришима ощупал в кармане диктофон, он словно стал теплее. — Я хотел передать кое-что шерифу Тсукаучи, — медленно проговорил Эйджиро, доставая из кармана диктофон и протягивая его Кейго. Тот, нахмурившись, смотрел на предмет на столе. — Это диктофон. На нем признание Бакуго в том, что он не убивал Хакамату. Я слушал запись, — в довесок к своим словам Киришима кивнул. — И знаю, что он никого не убивал. — Веры мало, Эйджей, — сокрушенно ответил полицейский, но глаз с диктофона не сводил. — Нужны доказательства. Но если… ты оставишь диктофон нам, мы попробуем что-то сделать. Передать запись в руки адвоката для пересмотра дела. Слова воодушевили Киришиму. Зажгли огонь неравнодушия по отношению к ситуации с другом. Киришима согласился отдать диктофон с записью, веря всей душой, что она поможет доказать невиновность Бакуго. Обменявшись крепким рукопожатием, Киришима поблагодарил Кейго за помощь и ушел из кафетерия. Полицейский провожал его долгим, задумчивым взглядом. Взял в руки диктофон и долго крутил в руках, пока кофе, которое Киришима так и не выпил, не остыло.