Ты - лучшее, что случалось со мной

      — Толь, может не надо? Конец рабочего дня. Многие учителя и их подопечные уже давно дома, занимаются своими делами. В стенах школы до сих пор находятся лишь сдающие экзамены, должники и пакостники, которым дома делать нечего, вот и страдают ерундой, предоставляя себе и другим проблемы. Есенину и Мариенгофу нынче придётся сдавать ЕГЭ, но вместо того, чтобы оставаться после уроков, усердно трудиться, чтобы хоть как-то заполучить тройку, они строят козни своему однокласснику, которого ненавидели всем своим сердцем. — Нет, а почему не надо-то, Серёж? — Толя облокотился на парту и почесал подбородок. — Он это заслужил. Всё, точка. Если быть точнее, одноклассника, которого бóльшая половина класса желала бы не знать вообще, звали Владимиром Маяковским, а не любили его, по мнению самих обучающихся, за высокомерность, мол, ходит, нос задёрнут; руки моет не по часам, а по минутам, будто ему противно дотрагиваться до тех вещей, которые уже трогали другие. Была версия, что он просто чистоплотен, но многие, из-за ненависти к данной персоне, опровергли этот факт. По сути, Мариенгофу было бы плевать на эту выскочку, если бы тот не подкалывал его друга — Есенина. Стоило Серёже перевестись в их класс, Владимир тут же накинулся на него со своими оскорблениями. Он долго придумывал прозвище новому однокласснику из деревни, которого не раз хотел утопить в унитазе, но стоило Серёже один раз сыграть на балалайке, Владимир расхохотался и выкрикнул: «Балалаечник! Теперь ты — балалаечник. Пастушок-балалаечник!» Данную шутку оценили все. Все, кроме Есенина и Толи. С тех пор обида и злоба сидят в их сердцах, питаясь ненавистью к Маяковскому. Они много лет терпели его, но сейчас, когда сил уже не осталось, решились на маленькую пакость, которая хоть немного, но испортит Володе репутацию. Эта идея пришла Мариенгофу и он, зная, что его друг не сможет отказаться, высчитал время, когда в школе будет меньше всего людей. — Толя, это несерьёзно. Чувствую себя каким-то пятиклассником. Мы же уже здоровые лбы, в одиннадцатый перешли, а пишем на доске оскорбления, — Серёжа смотрел на свои рукописи и проводил пальцами по доске. Толя ничего не ответил, лишь добавлял всё новые и новые детали: изобразил мужское достоинство, в уголке доски написал «лох», нарисовал какую-то кривую рожу. — Толя, хватит. Мы уже разошлись. — Я чего-то не понимаю. А ты чего раздухарился? Раньше ТЫ являлся генератором данных идей, а сейчас-то что с тобой? — Мариенгоф провёл ладонью по лбу, вытирая пот, который выступил во время рисования незначительных деталей.—Стоишь, ноешь, как баба. — Да потому что то, что делаем сейчас мы — самоубийство! Он узнает о том, что это наших с тобой рук дело, утащит за гаражи, убьёт и закопает где-нибудь в лесу. Анатолий лишь усмехнулся и покачал головой. — Паникёр ты, Серёга. Ну как он узнает, что это именно мы? У нас в классе двадцать с чем-то человек, а ненавидим его не только мы, и Володя это прекрасно знает. Да и плюс ко всему этому, у девятого «Б» последний урок был именно в этом кабинете, так что этот амбал будет искать крысу среди них, а на нас ему будет, мягко говоря, насрать. Есенин замолчал. Хоть он и понимал, что его друг явно прав, всё равно стоял на своём, что это всё неправильно. — А вообще, — снова начал Анатолий, — даже если он узнает, что нам сделает? Убьёт? «Да», — подумал Серёжа. — …из окна выкинет? Изнасилует? Да ничего он не сделает. Ему, как отличнику, идущему на золотую медаль, не нужны проблемы, поэтому просто косо посмотрит, да успокоится. Зачем же ему — королю такому, возиться с нами — тварями? Есенин решил, что это был риторический вопрос, поэтому посчитал нужным просто промолчать. На тот момент была расписана уже вся доска. Серёжа нервно почесал нос, предчувствуя какой-то тотальный пиздец, сел на учительское место, подпёр голову ладонью, бросил злой взгляд на Толю, который стоял в позе «руки в боки», и, очень громко вздохнув, привлекая внимание Анатолия, начал настукивать пальцами ритм своей любимой песни. — А вообще, Серёга, получилось очень даже красиво. Вот тут цветочка только не хватает. — Ага, всё есть, цветочка только нет. Пошли домой, прошу. — Да чего ты трясёшься, как лист берёзы перед грозой. Не застукают нас. В этот самый момент дверь кабинета скрипнула. Сергей успел только соскочить со стула и нервно схватиться за указку, как Мариенгоф начал истерично смеяться. — Чего ржёшь? — не замечая ничего смешного, Есенин поглядывал то на друга, то на дверь. — Не боись, нет там никого. Сквозняк. Они замолкли, прислушиваясь, дабы убедиться, что это и в правду был не человек, а обычный ветер, гулявший по коридорам школы. — Самый обыкновенный сквозняк. — вздохнул Анатолий, вытерая руки от мела. — А знаешь. Лучше и в правду пойдём-ка домой? А то чем дольше мы здесь находимся, тем больше твоя совесть начинает орать. — Ну слава Богу! Парни сто раз проверили, не оставили ли они свои вещи и отправились вниз, где находилась раздевалка. — Прикинь, куртка Маяка здесь. — Есенин указал пальцем на вещь Володи, мирно висящей на вешалке. — Значит, нам надо быстрее валить отсюда, пока не прочухал, что мы наделали. — Да подожди ты! — Толя подошёл к куртке, осмотрел её со всех сторон и довольно хмыкнул. — Что ещё? Это произошло за одну секунду. Мариенгоф неожиданно дёрнул её вниз за капюшон, как вдруг послышался звук рвущейся ткани. — Блять, ты совсем уже что ли?! — Серёжа схватился за голову, понимая, что это переходит все границы. — Она же денег стоит! Нам теперь точно полный каюк! Толя пытался унять смех, но пока выходило не очень хорошо. — Да я же не сильно дёрнул-то. Есенин подошёл к нему, отобрал оторвавшийся капюшон и закрыл рот ладонью. Это было уже слишком. — Что нам делать-то теперь? — Скорее валить отсюда, пока не поздно. Мариенгоф схватил холодную руку Серёжи и потащил его за собой, направляясь к выходу из школы. «Надеюсь, что Маяк не убьёт нас завтра, » — успел он подумать, прежде чем солнечный свет ослепил его.

* * *

      — Я вот, Толь, одного не понимаю. Тебе чего не имётся-то? — Да успокойся ты наконец. Мы же никого не убили, да и… — Мы честь свою убили! — Кого? — Толя расхохотался, прикрыв свой рот. Данное заявление так потрясло его, что даже сначала он не поверил своим ушам, а затем тоже не поверил. — Тебе-то про честь говорить? Пфф, не смеши меня. — Что-то имеешь против? Мариенгоф прочувствовал, что в голосе друга были слышны нервные нотки, поэтому он решил перевести тему, чтобы не довести Сергея до кипения. На дворе был конец сентября. Солнце еле выглядывало из-за тучек, которыми было затянуто всё небо, и бросало свои лучи на замёрзшую землю. Под такими лучами вряд ли можно было бы согреться. Впервые за пять лет первый месяц осени был настолько холодным, что даже если выйти на улицу в одной кофте, можно продрогнуть до самых костей. Почти все нормальные люди сидели дома, поэтому улицы были пусты, а это значит, что можно курить, не опасаясь, что какая-нибудь консервативная бабушка начнёт промывать им мозги, приговаривая: «Вот в наше время такого не было! Вы же совсем молодые парнишки, чего же вы здоровье своё губите? Срамота. Постыдились бы хоть, курили хотя бы где-нибудь за домами, а то на вас же детишки смотрят!» Такое случалось, и не раз. Обычно таким людям нечего было ответить, поэтому они просто выкидывали бычки в урны и, когда этот противный человек уходил из поля зрения, доставали новые, делая вид, что ничего не было. Толя достал из кармана свою пачку и зажигалку, вытащил одну сигарету, зажал её между зубами, поджёг и расплылся в удовлетворительной улыбке. — Что может быть лучше сигаретки после продолжительного дня? Он оглянулся по сторонам, дабы убедиться, что на улице и в правду никого, кроме них, не было, а то не хотелось бы слушать получасовые лекции на холоде, когда хочется уже домой, но старушка ещё не договорила. — Слушай, а ведь у нас же на территории нельзя курить из-за Пастернака? — спросил Анатолий. — Ну да, вроде. Он один раз проебался, когда директор его застукал за школой. Таких звездюлей не получал никто. — Чёртов друг Маяка! — Друг он ему или нет. Какая разница. Поймали то его, а не Володю. Да и тем более кого это остановило? Ходят все за туалет, никто не жалуется. Здесь Толя решил ничего не отвечать. Он возмущался, чего это вдруг Есенин прикрывает друзей Владимира, но подумал и принял решение, что лучше лишний раз промолчать, чтобы снова не назрел конфликт. — Слушай, угости сигареткой, — протянул Серёжа руку. — Тебе же мои не нравятся. Сам говорил: «Фу, какие они лёгкие, такие курят только девчонки, не мужик ты, Толя!». Поэтому протопчешься. — Пф, больно мне твои нужны. Я лучше не поленюсь и свои достану. — Ну, а схерали ты ко мне полез, если свои имеются? — Лень было доставать. Но лучше её перебороть, чем твои девичьи курить. Толя ударил ладонью по затылку Есенина и они оба рассмеялась. Но вдруг одному из них стало не до смеха. — Стоп. А где мой рюкзак? Серёжа общупал всю свою спину, просмотрел по сторонам, но заветной вещи нигде не было. — Может, по дороге обронил? — Нет, походу в школе оставил. Нависла гробовая тишина, лишь было слышно, как шелестят листья, которые гонит по тротуару ветер. — Ты вот сейчас серьёзно? — Да. Толя поднял руки к небу, мол, «как так-то?!» — Да что с тобой, черт возьми, не так? — Мариенгоф подошёл ближе и заглянул в напротив стоящие глаза. — Я у тебя сто раз спросил: «Серёга, всё забрал? Ничего не оставил?» Ты что мне отвечал? «Да, конечно, пошли уже.». И в итоге что? Ты мне сейчас говоришь о том, что твой рюкзак остался в школе, в которой, возможно, находится Маяк. Это нормально вообще? — Слушай, не хочешь, не иди. Я же тебя не заставляю. Есенин, не дождавшись ответа, повернул в сторону здания, из которого они недавно вышли. Отошли они уже на приличное расстояние, поэтому идти обратно будет немного затяжно. — Нужен тебе этот рюкзак? Завтра же всё равно туда вернёмся, вот и заберёшь. — Не могу, у меня там, — Серёжа посмотрел по сторонам, чтобы удостовериться, что никто не может их слышать, а затем продолжил говорить, только уже шёпотом, — немного наркоты лежит. Если какая-нибудь уборщица заглянет в мой рюкзак и заметит её, мне кранты. Выкинут из школы, да и в тюрьму посадят, не разбираясь. — Откуда у тебя наркота? Да и зачем уборщице в твой вонючий портфель заглядывать? — Они же у нас любопытные. А наркоту я купил у одного человека, имя которого я не могу тебе назвать. Вдруг он меня грохнет, если я разболтаюсь. Мариенгоф стоял с глазами, которые увеличились в два раза. Он не мог поверить в услышанное, поэтому, не зная что ответить, просто стоял молча, переваривая эту информацию. — Да пошутил я, Толь. Сигареты там у меня лежат, не более. Последняя пачка, она мне нужна. Карманные деньги закончились, купить новую пока не могу себе позволить. Собеседник потупил глаза и надул губы. — Балбес ты. Сергей пожал плечами, хитро улыбнулся и повернулся, показывая другу спину. — Стой, я с тобой. Не бросать же тебя, балбеса такого. И они, обменявшись тёплыми взглядами, потопали по уже такому знакомому пути. — Только давай быстрее, — Анатолий докурил и бросил бычок в лужу, а потом спрятал руки в карманы, — а то уж очень холодно.

* * *

      Парни снова зашли в здание. Уборщица уже помыла полы, поэтому, когда они проходили по помытому, чувствовали тяжёлый и сердитый взгляд на своих спинах. Было чувство, что женщина вот-вот закричит, но пока она сидела молча, мысленно проклиная всё на свете. — Чувствую себя последней мразью. — Тоже. Скорее бы свалить отсюда. Серёжа и Толя дошли до раздевалки. В них была надежда, что рюкзак мирно весит на вешалке, но его там не оказалось. — Ну, значит, он остался в том кабинете. — Толя снял шапку и почесал затылок, — Туда уже иди без меня. Есенин стоял в ступоре. — Ты меня кидаешь? — нахмурив брови, спросил он. — Что? Нет, конечно. Просто, либо ты туда один идёшь и оставляешь меньше следов, либо мы вдвоём попрёмся на второй этаж, уборщица на нас наорёт, убьёт шваброй и… — Ладно, можешь не продолжать. Маяка боишься? Мариенгоф выпрямился и удивлённо расширил глаза. Он положил руку на сердце и открыл рот: — Я?!.. — Молодые люди, — перебил его чей-то голос, — вы сюда пришли, чтобы беседовать? Если с какой-то определённой целью, то идите, куда шли. Если нет, ковыляйте отсюда, пока директору не пожаловалась на вас, — женщина стояла в дверном проёме раздевалки. В руках у неё был веник, которым она, скорее всего, была готова прогонять хулиганов. Вид у неё был не самый доброжелательный, поэтому Серёжа сразу решил всё разъяснить. — Откройте, пожалуйста, кабинет математики. — Открыто, — уборщица отошла в сторону, пропуская парня, — а этот что? Тоже пойдёт? — Нет, он, если можно, посидит в холле. Она лишь закатила глаза. — Я быстро! — Очень на это надеюсь, — Толя продолжил говорить немного тише, — а то она меня убьёт. Есенин усмехнулся и покинул раздевалку.       Как и говорила уборщица, кабинет был открыт. Бросив взгляд в угол класса, он заметил свой рюкзак. «А вот и ты, родненький!». Посмотреть на доску он не решился. Слишком уж стыдно было. Как только Серёжа взял в руки свою вещь, сразу же проверил, всё ли на месте. «Сигареты, зажигалка. Учебники, тетради. Телефон. Вроде всё.» Накинув его на плечо, Есенин побежал из кабинета, но его внимание привлекла одна деталь. Мужское достоинство, которое нарисовал Мариенгоф, было очень большим и занимало слишком много места. Это было неприемлемо. «С каких это пор я переживаю по этому поводу? Надо нап-ле-вать.». Он повернул свою голову в другую сторону и продолжил шагать. «Нет, надо всё-таки стереть. Нас за это по голове не погладят.» Серёжа снял с плеча рюкзак, положил его на первую парту и, взяв в руки тряпку, начал стирать этот позор. — Можно ещё вон в том углу стереть слово «лох», — вслух рассуждал он, — ведь, чем меньше деталей, тем меньше пиздюлей мы получим. Как только на доске остались красоваться только самые главные слова, Сергей вытер руки и уже был готов спуститься на первый этаж, где ждал его Толя, но потом замешкался и махнул рукой. — В жопу это дело. Всё сотру к чёртовой матери! Снова намочил тряпку. «Правда, Толька меня убьёт. Но как-то пофиг.» Успел сереть только буквы «Р» и «О» — «Маяк лох» и «Маяк — пид.». Здесь много ума не надо, каждый тупой разберёт, что там написано «пидор». Знакомый голос заставил в Серёженых ушах звенеть. — А я вот весь день думаю. Что-то балалаечник жопу прижал, — саркастические нотки мог услышать каждый, — видимо, сглазил. Есенин повернул голову. На него смотрела пара насмешливых Володиных глаз. — Что, пастушок? Хотел скрыть следы преступления? — Маяковский скрестил руки на груди и упёрся плечом в стену. — И сам хотел, поди, слиться после этого, да помешали тебе. — Это не я писал, — с дрожью в голосе произнёс Серёжа. — Ага, конечно. — Последний урок в этом кабинете был у девятого «Б», вот среди них и ищи крысу, а меня оставь в покое, — он продолжил стерать надписи, как не в чём не бывало. — А зачем же ты убираешь этот триндец за ними? Признай, просто свои следы заметаешь, — прищурив глаза, сказал Владимир, внутри которого разгоралась ненависть, но он изо всех сил старался не показывать вида. — Чтобы тебя не опозорить, Володь. — Ох, чем обязан всплеску такой заботы? — Маяковский сделал поклон, что вызвало у Сергея чувство стыда. — Просто. По старой дружбе. Доска была пуста, а значит, душа была спокойна. Осталось только этого барана убедить, что он не имеет никакого дела до этих пакостей. — По старой дружбе? Ты, балалаечник, берега-то не путай, — Владимир начал медленно приближаться. Ненависть ко всему живому, а особенно к Серёже, разгоралась всё больше и больше, — где тебе дружить со мной, деревеньщина? — За деревеньщину ответишь, ублюдок. Снова всё произошло за одну секунду. Маяковский схватил Есенина за пиджак и заглянул в его голубые, как небо, глаза. — Выбирай выражения, пастушок. Вылез из какой-то провинции и возомнил себя непонятно кем. Да ты даже рядом со мной стоять не должен, а чтобы уж что-то писать, выставляя меня каким-то дураком, это уже слишком. За это, Серёг, и пизды можно получить, понимаешь? Стало по-настоящему страшно. Будь вместо Серёжи Мариенгоф, сразу бы упал в обморок. Но Есенина так просто не напугать. — Решил запугать, глядя мне в глаза? Как же низко с твоей стороны презирать человека за то, что он жил в деревне, называя его пастухом, балалаечником и так далее. А знаешь, если бы я не стёр эти строки, ничего бы страшного не произошло. Твоё самолюбие не умерло бы, а эгоизм не скрылся. И да, я полностью согласен с автором. Ты — пидор. У Володи от услышанного дёрнулась губа. Признаться честно, такие вещи ему в лицо ещё никто и никогда не говорил. Либо шушукались за спиной, либо презирали молча. Это могло заставить его уважать Серёжу, ведь не побоялся же, сказал всё, о чём думает, не пытаясь что-то скрыть. Но эти слова. Да, они задели его самолюбие. За это можно было бы отхватить знатных тумаков, но Маяк пока сдерживался. — Ты хоть сам понял, что сказал? — Вполне. Либо ты отпускаешь меня, либо я въебу тебе. «Зря я, наверное, это процитировал. Но что уже поделать.» — Отпущу, если ответишь, кто это написал, — Владимир улыбнулся, ожидая, что сейчас Сергей будет вертеться, как уж на сковородке, лишь бы не получить по шее. — Я же сказал. Ищи крысу среди девятого «Б»! — Неправильный ответ, Серёжа. Да это же твоих рук дело, чего уж скрывать. Маяковский начал наблюдать, как бегают глазки Есенина. Видимо, он не знал, что ответить, поэтому впал в ступор. — Не научился ты, балалаечник, врать. — Да пошёл ты, северянин! Видит Бог, Володя этого делать не хотел, но данные слова до такой степени выбесили его, что он сначала разжал кулаки, в которых сжал пиджак Серёжи, якобы давая ложную надежду на прощение, а затем со всей силы врезал ему по носу. Был слышен лишь тихий стон Есенина. — Что? Неприятно? Любишь хрень говорить, люби и пизды получать, как говорится. Но его противник не упал духом и накинулся на Владимира. Они упали на пол. Завязалась самая настоящая и жестокая драка. Больше пока что получалось одолевать соперника у Маяковского, ведь он же больше и сильнее. Зато Серёжа быстрее и проворнее, но это пока что никак не помогало ему. Володя оказался сверху и, вцепившись руками в шею Есенина, начал дико смеяться. — Зря ты так. Я ведь и убить тебя могу. Послышались шаги и чей-то голос — Серёг, ну ты скоро? Эта уборщица скоро на мне дырку просверлит своим взглядом. Я уже готов просто сдохнуть. — Дверь приоткрыл Мариенгоф и, увидев, что его лучшего друга душит тот, кого они старались избегать, расширил глаза от удивления и испуга. — Блять, вот знал же, что так всё и будет. — Толя, помоги мне, — но Толя уже сбежал, не успел Сергей даже договорить. «Вот кто настоящий пидр. Бросил меня.» — «Хороший» у тебя друг. А главное, что в беде не бросит, — Владимир сжал руки ещё сильнее. Видимо, он и в правду хотел задушить бедного парня, который уже не оказывал никакого сопротивления, потому что сил не осталось. Вдруг в кабинет забежали математик и Мариенгоф. Он позвал того на помощь, зная, что от него помощь точно будет. — Сергей, Владимир! Ну-ка быстро встали и отошли друг от друга на безопасное расстояние. Но Маяковский даже не пошевельнулся. Всё равно продолжал делать свои дела, убивая одноклассника. — Мне полицию вызывать? — учитель подбежал и принялся толкать Володю, чтобы тот слез с Серёжи. Мариенгоф в это время метался из стороны в сторону. Он даже не знал, что делать, чем помочь. Спустя некоторое время парни сидели на большом расстоянии друг от друга. У Есенина шла кровь из носа, а Владимир разминал кисти. Видимо, после драки они у него сильно болели. Толя облокотился на парту и ждал, когда математик закончит читать нотации и отпустит их всех домой. Но он, видимо, только вошёл во вкус. — Да где это видано, чтобы в моём классе проходили подобные «мероприятия»? Вы что, там совсем офигели? Учитель старался обходить стороной нецензурную лексику, но удавалось у него это с трудом. — Стоило мне уйти за порог, как здесь один на моём столе успел потрахаться, другой маты на доске пишет, третий курит, а четвёртый устраивает потасовки. Это вообще нормально? — Вы, Степан Владимирович, лучше спросите, что этот баран со своим дружком в школе забыли. — Маяковский, здесь Я решаю, что спрашивать, а что нет! Володя закатил глаза и вздохнул. Видимо, им здесь придётся находиться ещё очень очень долго. — А правда. Сергей, что вы делали в школе? — Был на консультации, готовился к экзаменам. — Врёт, — Владимир ударил кулаком по парте, заставив всех вздрогнуть, — ни его, ни этого балбеса не было в классе руссички. Учитель расширил глаза и удивлённо надул губы. — Простите, что ещё за «руссичка»? Вы как осмелились это сказать? Ни капли уважения к старшим. Называйте учителей по имени и отчеству, то бишь — Оксана Николаевна. «Как же быстро у нас меняются темы разговора. Очень интересно.» Володя снова закатил глаза и подпёр голову рукой. Ситуация становилась всё интереснее и интереснее. — Ещё вот такой вопрос. Сергей, по словам вашего одноклассника, — он указал пальцем на Маяковского, — вы писали на доске какие-то слова. Скажите, это в правду были вы или же кто-то из другого класса? — Я же говорил, что это кто-то из девятого «Б», почему вы меня не слушаете? — Да он опять врёт! Посмотрите, это же пиздёшь чистой воды! Есенин ехидно улыбнулся и устроился поудобнее, в ожидании чего-то интересного. Математик подошёл ближе к матерившемуся. — Владимир Владимирович Маяковский. Лучший ученик, гордость школы, отличник, а так же жестокий драчун и наглый матершинник. Я не удивлюсь, если вы ещё и алкаш. Вы только что пали в моих глазах и уже никогда не встанете. А сейчас настоятельно рекомендую вам закрыть свой рот и отвечай коротко, но ясно. Понятно? Мариенгоф усмехнулся. — А теперь вернёмся к прошлому разговору. Сергей, уже и так понятно, что это ваших рук дело. Признайтесь честно. Вы один это писали или же ваш друг — Анатолий Мариенгоф, помогал вам? Есенин бросил взгляд на Толю, который подставил палец к губам и просил не выдавать его. Серёжа лишь вздохнул, понимая, сколько же проблем он сейчас получит, если возьмёт весь огонь на себя. Но делать было нечего. — Я был абсолютно один. Анатолий лишь пару раз попадался мне на глаза. Владимир уже открыл рот, чтобы заявить, что это снова враньё, но учитель его остановил. — Попрошу без комментариев. Закройте рот и сидите, слушайте. В этот момент в кабинет зашла местная медсестра, которую вызвал Степан Владимирович специально для парней. — Ой, проходите. Мы вас ждали. Осмотрите сначала того, который сидит с разбитым носом, а за громилу возьмётесь потом. «За громилу?! Он не охуел ли?» — пронеслось в голове у Маяковского. Все присутствующие дико бесили его. Особенно Мариенгоф. Стоит, слушает, делает вид, что не при делах, хотя это всё из-за него и началось. «Гнилой человек.» — А вообще. Теперь вы все под моим контролем. После уроков никто не будет оставаться, всех буду выпроваживать домой. А если я узнаю, что… — Простите, но как не оставаться после уроков, если надо готовиться к ЕГЭ? — Володя перебил мужчину. Его возмущали данные слова, ведь это несправедливо. — А всё уже. Дома теперь готовиться вам придётся, что ж поделать, — пожал плечами Степан Владимирович. Это перешло все границы, Владимир вскипел, встал и начал: — Что ж, а чего это вы после уроков остаётесь? У вас же дома дела, всё такое. Но когда у вас заканчиваются занятия, вы куда-то уходите, вместо того, чтобы свалить отсюда. Ах да, вы же с Ольгой — нашей медсестрой, спите. Как я мог забыть. Вам не до дома. Вам же лишь бы быстрее в её кабинете закрыться. «Помянем.» Оля покраснела, закрывая лицо волосами. Ей было очень стыдно и обидно одновременно. Толя заржал, не пытаясь даже сдержать себя, а Сергей припух в ожидании чего-то плохого. Сказать, что математик орал очень громко, значит ничего не сказать. Все присутствующие даже немного оглохли, а после его: «Пошли все быстро к директору! Сейчас будете объяснительную писать, а потом пулей отсюда!», и вовсе оторопели. Стало очень страшно и смешно одновременно. Но прежде всего, конечно же, страшно.