Противоположности притягиваются

      Звук небрежно рвущейся бумаги заполняет уши, отдаваясь протяжной болью в висках. Светлые пряди небрежно спадают на лоб, но и за ними виден бешеный блеск остекленевших глаз. Липкие белоснежные ресницы, их обрамляющие, скрываются под давлением свинцовых век; даже в них отдаётся алый импульс нахлынувшего безумства. — Пришёл, значит? — нарушая молчание, вскидывается альбинос. — Ты хоть понимаешь, чем это могло обернуться, Этан?! — Ну ты надоел уже! И что с того? Упрямый опаловый взор брата бесстрастно натыкается на его собственный, отчего озноб бессильной ярости вновь сковывает каменные запястья. — Ты не подходил к телефону! — свирепо рычит Альтаир. Резкий поток воздуха, выдворенный из сжавшихся лёгких, обжигает горло. Этан по-прежнему не повышает голоса. — Вернулся на два часа позже. Кошмар. — Да я весь извёлся, чёрт тебя побери! — Я уже не ребёнок, — раздосадованно бросает Этан. Кровавая плёнка раздражения затмевает изгиб волевого подбородка, горделиво вздёрнутый нос. Из приоткрытого окна призрачно доносится пьяный смех, смешанный с нетерпеливым гулом автомобиля, но Альтаир не слышит ничего, кроме сухих оговорок. — Пусть так! — огрызается он, до боли вцепившись в непослушные волосы. Сейчас он выглядит, словно помешанный. — Тогда тебе, наверное, стоит думать прежде, чем делать глупости, не находишь? Раз ты у нас не ребёнок, то почему ведёшь себя так? — Как я себя, интересно, веду? — неколебимо выдерживая его взгляд, высекающий искры, нарочито деловито осведомляется Этан. Худощавое тело его расслабленно приникло к стене, руки невозмутимо сложились на груди, кулаки, сжимающие рукава, обнажили побелевшие от напряжения костяшки. Как и Альтаир, он не вслушивается в праздную болтовню прохожих, не обращает внимания на то, как беззаботно порхает металлический отблеск фар на лишённых цвета волосах. Альтаир молчит. — А сам не догадываешься? — наконец глухо спрашивает он, молниеносно воззрившись на Этана исподлобья. — Ты слышишь себя? В одиночку идти домой, в такое-то время! — Честное слово! — рявкнул тот. — Кафе на соседней улице! И шёл я вовсе не в одиночку, меня проводил коллега! — Коллега? Тот, что с тобой в одну смену? — Он самый! — А он у тебя хорошенький, не так ли? — А тебе какое дело?! Фраза, брошенная обречённо отвернувшимся Этаном, с оглушительным треском полосует безмолвный сумрак неубранной комнаты. Темы иссякли, и братья разгневанно замолчали, не позволяя себе стушеваться под натиском нарастающей неловкости. Спустя минуту, полную далёкого звона разбивающегося стекла, Этан изящно развернулся и быстро юркнул в коридор. Комната опустела, и изнемождённый Альтаир остался в одиночестве, разбавленном протяжным хлопком двери. Тот же ещё долго дразняще резал слух. Беззвездного неба, властно раскинувшееся над городом, ласково коснулась розопёрстая богиня Эос, разливая первые щекотливые отблески зари. Завеса чугунных облаков, пропитавшаяся едким сигаретным дымом, робко поредела, уветливо склоняясь перед шафранрвым рассветом. Его непривычная яркость резала глаза, привыкшие к осязаемой темноте. Вольнолюбивый блеск закрался и в комнату, ловко минуя наскоро задёрнутые шторы, по пути бегло целуя в гневе разбросанные по комнате игрушки. Настороженно ловя каждый шорох, доносившийся из соседней комнаты, Этан безвольно лежал на неуютной кровати, туго стиснув колени, прижатые к груди. Отчаянно смаргивая усталость, он старательно вглядывался в мириады пылинок, отчуждённо вальсирующих под мерную отступающую мелодию ночного ветра. Предательские образы, невольно вонзавшиеся в память, вновь и вновь бросали его в дрожь, сменяемую поглощающим жаром. Безучастно различал он спокойные голоса прохожих, засновавших под окнами, деловитый тон соседа, ответившего на утренний телефонный звонок. В очередной раз вспомнив, что у него сегодня выходной, Этан почувствовал, как в корнях волос клубится разочарование, терзаемое облегчением. Это, быть может, и оттянет его встречу с братом, однако не избавит от неё насовсем, чего он, устало нашёптывая каждое слово, в гневе выкрикнутое Альтаиром, так желал. До боли закусив губу, Этан решил более не испытывать судьбу да собственную силу воли. Поборов протестующее покалывание в спине и чугунной от недостатка сна голове, тот неуклюже поднялся и наскоро набросил бархатный плед на кровать; окаменевшие руки, юрко распрямляя нежную ткань, пустили по ней изящные ручейки теней. Рассветное солнце шутливо кольнуло его локоть, и Этан не без раздражения оглядел комнату. Уже через несколько минут заря, бойко пунцовая, восхищенно скользила по крохотному комоду. Деревянная поверхность его, ещё помнившая сверкающие разводы, оказалась очищена от пыли. Борясь с горьким раздражением, с новой силой стиснувшим глотку томительным молчанием, Этан запорхал по углам. Робкая чистота же, подобно воздыхательнице, следовала за ним. Ни юный ветер, подгоняемый солнцем, ни мутные от пыли машины, деловито сновавшие под окнами, не ощущали напряжения, въевшегося в каждую клетку его тела. Сквозь пульсирующие стиснутые зубы на волю рьяно рвались невысказанные фразы. Гнев, принявший рассеянные очертания, воронками клубился возле него, давил на щёки, вязко стискивал переносицу. Наконец, не выдержав, Этан резко пригвоздил воздушную горечь к шкафу, покоившемуся подле, молниеносным ударом кулака. Жалостливая резь пронзила его, искрами высекаемая из ушибленных костяшек, однако, устало приникнув к успокаивающе холодной стене, он не замечал этого. Шелест вновь беспечно расстилившихся по полу исписанных листов бумаги поглотил обрывистый выдох. Был ли он виноват в том, что случилось? Дрожащая в ожидании нового удара ладонь рассыпала концы рыжих волос. Мерклый свет, доныне игравший на их златотканых прядях, суетливо скрылся. Об этом он подумает немногим позже — для начала нужно лишь закончить начатое. Потухший опаловый взор обречённо окинул беспорядок, воцарившийся в спальне благодаря затеянной уборке. Не в силах даже размышлять, Этан бездумно принялся бы за работу, если бы пыльная коробочка, выжидающая притаившаяся в дальнем конце ящика, не привлекла его внимание. Из-под бережно оплетенной узором коробки опасливо выглядывали обрывки пожелтевших страниц; шагнув ближе, Этан осторожно смахнул пыль с мутной крышки. Потрепанная, найденная вещь по-прежнему удерживала старые отпечатки пальцев. В грудной клетке, стуком напоминающей о ядовитом поражении, протяжно защемило. Он вспомнил эту коробочку, прежде бесповоротно потерянную под нескончаемо ниспадающей лавиной из десятков работ — его рисунков и текстов Альтаира. Тех самых, что, отверженные разочарованным в себе братом, обречены были отправиться в мусор, но уцелевшие. Украдкой спасённые Этаном. Медленно, словно в забытьи, он поднял коробочку; не заметив, как очутился на полу, окружённый игрушками, он снимает крышку, покорный мольбе сердца. Иссиня-чёрная шершавая поверхность папки с первыми рисунками податливо прогнулась, когда он мягко перевернул её в ладони. Не перелистывая, он осторожно уложил её подле себя. Через минуту за ней последовали старые личные дневники, страницы коих не успели пожелтеть от времени, браслет, купленный во время поездки за город, первое фото, отражающее их с коллегой, лучезарно улыбающихся. Бледные губы Этана, прежде стиснутые, тронула невольная улыбка. Расслабленный, он очутился там, где мелькали мгновения, трепетно пойманные и уложенные на фотографии, что стопкой ютились на его коленях. Постепенно лица, сияющие на них, менялись. Черты становились нежнее и беспечнее, одежда — проще и ярче. Отголоски ссоры, прогремевшей над братьями несколько часов назад, более не метались перед носом. Неловко потирая подбородок, Этан жадно вглядывался в по-детски пухлое бледное лицо Альтаира. Неспешно перебирал глянцевые снимки, от самого себя пряча нежность, которую не был готов показать. Краски теплели. Хрупкие снежинки, сливаясь в мерцающие золотом хлопья, мерно порхают за окном. Ветерок, что лишь временами закрадывается в неприметный переулок, робко охватывает их. А они покорно следуют за ним, вьются в мягком танце, долго стремясь к земле. И на испуганно стушевавшихся ветвях елей находит приют ломкий пух; отражаясь в багряных шариках, он заботливо обвивает их белизной, не упуская ни единой хвоинки. Припав к окну, Этан жадно ловит каждое движение ребят. Облачённые в перепачканные куртки, они стайками снуют от витрины к витрине, заливисто смеются над отражениями, щебечут, как птички. Алый свитер беспощадно впивается в шею, но Этан не спешит встрепенуться. Он ждёт. Из кухни доносится хриплый голос Альтаира, смешиваемый с мерным гудением чайника. В груди ядовито теплится ревность, и мгновение младший раздумывает, не отправиться ли и ему на помощь родственникам. Однако он слышит их нарочито ласковое хихиканье, и тяжесть даёт ему в очередной раз отвлечься на заветную лавку. Не обращая внимания на грохот посуды и крики, перебивающие песню выступающего, он не спешит в гостиную. Опаловые глаза его не упускают ни единой детали, потому уже через несколько минут он явственно различил в пестрящей красками толпе детей долговязый силуэт отца. Только тогда, не сумев сдержать неожиданно оглушительного визга, он юрко соскакивает с подоконника и, гонимый предвкушением, мчится к остальным. На кухне он, не успев остановиться, в прыжке натолкнулся на Альтаира. Серый взгляд брата, до мурашек смотрящего из-под светлого свода бровей, смущающе впился в него, но он не хочет извиниться. Он желает, чтобы этот самозванец сокрушил десятки дорогих тарелок. — Ну, рассаживаемся, — доносится до них суетливый голос дяди, — а то опоздаем! — А где папа? — протестующе взвился Этан, ловко увильнув от попытки приобнять себя за плечи. — Скоро придёт, не переживай. Вам с Альтаиром местечки поближе к ёлочке? Этан невольно бросает взгляд на Альтаира. Тот с важным видом сортирует салфетки, надув щеки, задумчиво пересчитывает приборы. Столовое серебро надменно блестит, ловко перебираемое тонкими бледными пальцами, вилки и ножи раздражающе бьются друг о друга. «Я хочу подальше от Альтаира», — хотелось захныкать, но вместо этого, услышав спасителтный щелчок замочной скважины, он пищит ликующее: «да!» и, едва не врезавшись в дядю, выметается из кухни. Предвкушение праздника лопнуло, обратившись в счастливый звон бокалов взрослых, трепет омелы под скромным потолком и танец декоративных звезд. Несколько раз Этан переглядывался с отцом, но тот, едва подхватив его улыбку, тут же спешил даровать её Альтаиру. Радовало лишь большое количество сладостей и внимания к собственной персоне, хотя вскоре малыш все же жадно зевнул, сложив ослабленные локти на столе. — Хочешь спать, Эт? — осторожно спросил папа, дружески взъерошив рыжие волосы, усеянные сверкающими конфетти.  — Вовсе нет, — протестующе протянул было тот, но в ответ на это дядя вновь встрепенулся. — Конечно, хочет! Да вы только поглядите на время! Зубы, липкие от сладкого, заскрипели от досады. Словно нарочно, сидящий подле сводный брат громко, жадно зевнул, задев Этана ломкой платиновой прядью. Захлебнувшись обидой, тот собрался было свирепо пустить в ход собственный локоть, однако осёкся. Отблеск пестрящего экрана, рыская по комнате, укутанной в багровый полумрак, нежно танцевал на светлых волосах, словно игривый зайчик. Трепетно изучив волну снежных кудрей, он лукаво соскальзывал ниже, заискивающе клубился на неровном изломе плеч и наконец отыскивал пухлые пальчики, деловито снующие по изящной красной коробочке. Настороженно проследив за шустрыми движениями Таи, Этан заметил неряшливый бантик, красующийся сверху. Безумство, овладевшее им, застыло на горящих ладонях, и тот поспешно стиснул их, заламывая. Брат успел овладеть чем-то несправедливо привлекательным, мнилось ему, а он до момента пребывал в неведении. Ревность, жаром обдавшая грудь, обволакивающе растянулась по телу, достигла корней рыжих волос. — Ты так только сильнее его делаешь, — ядовито буркнул он, пожирающе воззрившись на узелок, мечущийся от рывков напряженного Альтаира. Пренебрежительно хмыкнув, он ловко увернулся от потупленного взгляда стушевавшегося альбиноса. Надменно изучая податливо мерцающий вслед за светом потолок, он не видел, как тот, съежившись, поспешно ослабил хватку. — Вообще-то, я так и хочу, — едва ли заглушая стрекотание дяди, переметнувшегося на кухню и беспрерывно гремящего тарелками, промычал тот. — М-м, Этан… — Что? — Это тебе, с Рождеством тебя, — шумно выдохнув и пристыженно отвернувшись, как ужаленный, Альтаир, ставший похожим на тень, резко протянул младшему заветную коробочку. Тот же немедленно выхватил её. Сердце отчего-то лихорадочно затрепетало, когда он, забыв об аккуратности, наскоро сорвал с упаковки алую ленточку. Обнажив подарок, в существование коего он по-прежнему не мог поверить, Этан все-таки бегло взглянул на альбиноса. Он, пряча пылающий взгляд, затравленно сник. — Ну, открывай уже, пожалуйста… Резные искорки, рассыпавшиеся по ветвям грациозной ели, зачарованно застыли, — и в следующее мгновение в руках Этана оказалась старательно прошитая игрушка, с которой он, преданно храня память в задворках сознания, отныне не расстанется. Как и с тем, что, оживившись, теперь робко верещал, устроившись подле. Городская квартира не изменилась. Она трепетно хранит и помнит всё, о чем отхлопотали некогда родители Этана, о чём переживал он сам — тихо, стараясь не тревожить чуткий сон Альтаира; сейчас, однако, он сам бесшумно, как птица, порхнул в комнату, дабы застать младшего на полу. Его веки опущены, бока мерно вздымаются и опускаются, поток рыжих прядей небрежно осыпается на лицо. Над головой беспокойной вереницей витают сны. Бережно, стараясь не помять россыпь фотографий и бумаг, покоившуюся на коленях задремавшего, Таи поднимает его на руки. Осторожно опустив брата на кровать, он собирается уйти, скрывая немое сожаление, но обмякшие пальцы путано хватают его за запястье. — Не уходи, — бормочет Этан. И альбинос слушает. Он ищет любой предлог, чтобы остаться. А вскоре, когда он, гонимый необъяснимой радостью и дрожащий, мягко опускается рядом, они оба внимают пению птиц, мерному дыханию и ощущают, как трепещущее сердце искрится, вызывается из груди, лучами солнца рассыпается по ослепительному небу.