Гаснущие звезды

– Как часто вы думаете о самоубийстве? – Проще спросить, как часто я о нем не думаю. Когда кружка выскальзывает из пальцев – Тянь несколько секунд моргает расфокусировано, пытаясь сосредоточиться на рассыпавшихся по паркетному полу осколках. Ну или ему кажется, что несколько секунд. Потому что, когда Тянь в следующий раз поднимает взгляд – за окном плотные сумерки обнимают город, хотя он уверен: вот только что с неба ярко смеялось солнце. Тянь оглядывается вокруг себя. Пытается прогнать пелену перед глазами – ничего не получается, она бликует пятнами и перекатывается песком. Но он все равно упрямо и размыто вглядывается в однотонные стены, в нависающую тенями мебель, в паркетные доски и рассыпанные по их темноте звезды… Нет, осколки. Это всего лишь осколки. Звезды рассыпаны за окном. В следующую секунду оказывается, что на город уже рухнула чернильная ночь. Уже ночь – а Тянь все еще его не нашел. Не может найти уже несколько дней. Несколько недель. Несколько вечностей. Он рушится на пол – совсем, как ночь; в нем тоже сплошь тьма. Вдоль упирающейся в пол ладони остро стелется боль – но Тянь едва это замечает. Что он замечает – так это вспышку рыжего где-то на периферии. Он шумно выдыхает. Он отчаянно вглядывается. Он ищет. Ищет. Ищет. Но вспышка растворяется в тенях так же, как и боль в ладони. Кто-то воет – рот Тяня почему-то открыт; в горле почему-то саднит. Он пускает взгляд. А там, по черноте паркетного пола – рассыпаны звезды. Тянь хватает одну из этих звезд. Переворачивает ладонь внутренней стороной – с нее что-то тяжело, вязко падает, рассыпается о паркет слабой россыпью ярко-алого мака. Кап-кап-кап. Звезда остро впивается в ладонь зубцами, легко уходит под кожу. Боль вгрызается в вены. В сухожилья. В кости. Мак оплетает звезды на черноте паркета. Грустные и усталые карие глаза перехватывают его взгляд, смотрят на него отчаянно; рыжие волосы режут темноту солнцем. Тянь улыбается. – Ты вернулся. Вот только Шань почему-то совсем не кажется счастливым из-за того, что вернулся. Что его вернули. – Как часто вы видите его? – Он только что передал вам привет. – Знаешь, я должен был раньше догадаться, что это сработает, – жизнерадостно говорит Тянь, насвистывая что-то себе под нос и выливая на сковороду нечто, в скором времени обещающее стать омлетом. Ну, предположительно. Говорят, что яичная скорлупа полезна для здоровья. Стоит ли сделать вид, что это – тайный ингредиент? Вряд ли Шань поведется – но, может, хотя бы повеселится. Но это тоже вряд ли, даже на его реплику Шань ничего не отвечает. Только желваки под его кожей начинают ходить отчетливее, а взгляд становится острее. – Не дуйся, Солнце, – легкомысленно отмахивается Тянь. – Все ведь в порядке. – В порядке? – обманчиво спокойным голосом переспрашивает Шань, но уже в следующую секунду не выдерживает и срывается в приглушенный рык: – Каким хером это значит в порядке? Переведя взгляд туда, куда указывает палец Шаня, Тянь непроизвольно морщится. Его левая рука – та, в которую впились осколки, – теперь обмотана бинтами. Шань настоял – а Тянь давно разучился ему отказывать. Иначе он бы на это забил – все равно ему не могло повезти настолько, чтобы в рану попала какая-то инфекция, и он сдох бы к чертям. – Ты же знаешь, это вышло случайно, – пожимает плечами Тянь, переворачивая свой омлет-или-что-то-вроде. Когда ответом ему служит только тотальная, абсолютная тишина, которая не прерывается даже шипением на сковороде – Тянь ощущает, как страх на полной скорости врезается ему в кадык, вышибая воздух. Тогда до него доходит – боль в ладони притихала. Прикрутила свою мощность до минимума. Деревянная лопатка отлетает в сторону. Правая рука тянется к левой, сжимает ее с такой силой, что белизну бинтов быстро съедает алым. Расцветает мак. – И это тоже случайность? – спрашивает Шань с горечью, и Тянь резко к нему оборачивается; с облегчением выдыхает. Опять здесь. Здесь. Здесь. Едва удается удержаться от того, чтобы потянуться к нему пальцами – Тянь знает: они словят только воздух. Знает это слишком хорошо. – Вообще-то, как для плода моего больного воображения – ты слишком уж ворчливый, – пытается он улыбнуться как можно шире, как можно ярче – но и сам ощущает, как улыбка дрожит, как дрожат руки. Как внутри что-то дрожью заходится. Его личное землетрясение не прекращается с того дня, как собственный мир сломался. Как солнце погасло. Как города обратились в пепел. Там, внутри – все двести по Рихтеру, даже если ученые скажут, что такое невозможно. Что они понимают в крушении подреберных вселенных? У Тяня ведь на месте этих вселенных – теперь сплошь пепельные города. Послевоенная разруха, мертвая и седая, которую отстраивать некому. Шань смотрит так, будто жаждет его одним касанием от всего излечить – и когда-то он это умел. Единственный, кто умел. Когда-то. Вспомнив про свой омлет, Тянь вяло пытается перемешать его вновь подхваченной лопаткой, пару раз изрядно мимо сковороды промахиваясь – от Шаня он больше отвести взгляд не может. От Шаня только взгляд отведи – тут же рассыпается сизым дымом, и ищи его потом днями, неделями. Вечностями. Яичная скорлупа больше не имеет такого уж значения, когда омлет превращается в угли. Тянь все равно ест, не ощущая вкуса. – Как часто вы причиняете себе боль? – Как часто вам угрожают убийством за вопрос «как часто»? За последние полгода Тянь уже трижды менял замки – самая большая его жизненная активность за эти самые полгода. Но у Цзяня все равно откуда-то каждый раз берутся ключи. Дверной звонок тот не использует с тех пор, как наконец понял, насколько это бесполезно. С тех пор, как наконец понял – здесь ему добровольно не откроют. Цзянь – стихия, с которой бороться невозможно. Так что Тянь лишь мажет по нему равнодушным взглядом и направляется в гостиную, когда тот появляется в дверном проеме кухни с широкой улыбкой и несколькими – уже привычными – пакетами. – Только не говори мне, что ты это ел?! – догоняет его на полпути визг, и Тянь морщится. Лениво переводит взгляд – и видит сковороду с остатками омлета-из-ада. Он пытается вспомнить, как давно готовил его – и не может. – Это называется омлет, Цзянь. Тут где-то должен валяться словарь, поищи – тебе нужнее, – отворачиваясь, машет Тянь рукой в воздухе неопределенно, и надеется, что их диалог окончен. Но всего одно это короткое движение оборачивается тотальной ошибкой. Грозит разразиться катастрофой. – Что это? – тут же оказавшись рядом, Цзянь перехватывает его вскинутую руку – левую, чтоб ее – и хмуро рассматривает бинты, замечая алое пятно на тыльной стороне ладони; Тянь резко руку из его хватки вырывает. На Цзяня не смотрит – и без того знает, что в его глазах увидит. Ужасом и виной Тянь и так уже сыт по самую свою гребаную глотку – там этим ужасом и этой виной пески Сахары выстелены. – Случайность, – выплевывает он – равнодушие сменятся острым, резким раздражением, граничащим с угрозой. Но у Цзяня с инстинктом самосохранения всегда было туговато. С мозгами тоже. Поэтому вместо того, чтобы на тень угрозы среагировать и уйти – Тянь лишь ощущает его внимательный, пристальный взгляд, сверлящий в костях дыры. В душной тишине проходит, кажется, несколько часов – хотя едва ли даже минута, – когда Цзянь спрашивает тихо. Как-то слишком уж понятливо. – Точно случайность? Тянь поджимает губы. С силой выдыхает. Иногда Цзянь может быть дохрена внимательным и проницательным – обычно в самые неподходящие для этого моменты. Хочется вторую руку тоже омыть алым – разбить ее о рожу Цзяня. Но в это же время другой взгляд – куда более ценный, куда более важный, – препарирует Тяня из другой стороны коридора куда надежнее. Куда прицельнее. В теплых глазах Шаня теплоты ни на градус – осуждение только и предостережение. Будто он может прочитать мысли Тяня и знает, о чем тот думает. Ах, да. Шань ведь порождение его поехавшей головы. А значит, действительно может. Сжав руки в кулаки, Тянь сует их в карманы – от греха подальше, от чужой рожи подальше; только бы и впрямь не сорваться, не натворить чего. – Тебе пора, – шипит Тянь глухо, на остаточных осколках своего почти иссякшего терпения – утопая в осуждении карих глаз, цепляясь за солнечный жар рыжих волос. – Тянь… – начинает Цзянь тихо, как-то умоляюще, и Тянь на секунду все же переводит на него взгляд. Выплевывает зло и яростно, с теперь уже совсем неприкрытой мрачной угрозой. – Вали отсюда. Цзянь отшатывается – и тут же пораженно низко выдыхает, когда понимает, что сделал. Несколько секунд он пронзает Тяня взглядом – но там, за радужкой, отчетливо сквозит испуг. В следующее мгновение он выдыхает раздраженно и наконец разворачивается, чтобы уйти. Но напоследок Тянь – вновь прикипевший к теперь уже теплым и грустным карим глазам, – улавливает, как Цзянь замирает в дверном проеме. – Он бы не одобрил то, что ты с собой делаешь, – доносится до Тяня тихое, но твердое, после чего Цзянь наконец уходит с хлопком закрывшейся двери, ответа не дожидаясь. Когда Шань сипло на это отзывается, горечи в его глазах становится столько, что ею можно было бы затопить целый мир. – А он и не одобряет. – Насколько вы социально активны? – Какой ответ я должен дать, чтобы наконец свалить отсюда? Ладонь заживает так быстро, что Тяню едва удается этот момент отследить. Он давит на нее пальцами снова. И снова. И снова. Но боль не приходит – Шань не приходит тоже. Прошло полтора дня. Вечность в адовом пекле по меркам Тяня. Стоя перед раковиной в ванной, он рассматривает зажатое между пальцев лезвие. Накануне Тянь нашел информацию о том, как делать это так, чтобы опасности для жизни не было – смерть не то, чего он хочет. Или не совсем так. Смерть не то, чего он ищет. Смерть с высокой вероятностью не принесет того, что в чем Тянь нуждается, какая бы версия посмертия ни оказалась правдива. Если это сплошное небытие и там, за гранью, ничего нет – то в этом «ничего» и Шаня невозможно будет отыскать. Если же принять на веру версию про рай и ад – то нет никаких сомнений, куда именно попал Шань; кроме рая здесь вариантов быть не может, Тянь уверен, его имя было внесено в райские списки еще задолго до того, как он родился. Сам же Тянь… Ну, он определенно попытается прогрызть себе клыками путь из ада в рай – но черт знает, сколько вечностей у него это займет. Здесь же. В этом пепельном, разломанном мире. Тянь все еще может его найти. Его – ведущего себя, как Шань, выглядящего, как Шань, разговаривающего, как Шань. Для этого всего-то и нужно – совсем немного боли, несколько алых ее росчерков. Потому что ни в одном из миров ни один из Шаней – настоящий ли, призрачный ли, порождение ли больной головы Тяня, – не стал бы молчаливо боль Тяня терпеть. Не смог просто от этой боли отвернуться. Не смог бы от нее уйти. Короткий взгляд в зеркало – оттуда смотрит старик. Иссушенный и пустой. Глубокий вдох. Медленный выдох. Лезвие утопает в коже. – Думаете, он захотел бы, чтобы вы жили даль… – Не смейте. Не смейте говорить так, будто вы хоть что-то о нем знаете. Это, конечно, всего лишь иллюзия – зато иллюзия такая приятная. Шань закатывает глаза и ворчит – но все-таки слушается и делает то, о чем его просят. Откинувшись на спину, Тянь пару раз глубоко вдыхает – а потом открывает глаза. И тут же вмазывается взглядом в глаза Шаня. Там – очень знакомая раздраженная нежность, будто Шань понять не может, за что ему такой придурок достался; и все равно этого придурка ни на кого другого не променял бы. А если к нежности примешаются грусть, и горечь, и физически ощутимое отчаяние, которых не было в такие моменты в глазах настоящего Шаня – Тянь может сделать вид, что не замечает. Тянь может это игнорировать до тех пор, пока Шань смотрит на него сверху вниз, пока можно представить себе, что это самый обычный серый вторник, каких у них было так много – и так катастрофически мало. Пока можно представить себе, что под головой Тяня – колени Шаня, лучшая подушка из возможных. Вот только на самом деле под головой Тяня настоящая подушка и от ее мягкости становится дурно. Потому что у настоящего Шаня колени были жесткими и твердыми. Потому что настоящий Шань уже запустил бы свои мозолистые пальцы Тяню в волосы и перебирал бы их с лаской, которой внутри обозленного и ощеренного на первый взгляд Шаня оказалось так много, что даже внутренние и многолетние, так и не затянувшиеся рубцы Тяня ею исцелялись. Потому что от настоящего Шаня физическим теплом фонило бы даже сквозь одежду. Этот Шань – холод. Пустота. Смерть. Тянь шумно выдыхает. Смотрит на Шаня, открыв глаза так широко, что до рези в сетчатке – лишь бы насмотреться. Лишь бы во всех деталях. Аспектах. Нет, Тянь не забыл бы Шаня никогда – это где-то за гранью возможного. Вот только… Вот только память человеческая – дерьмо несовершенное, и Тяню вдруг становится страшно. Так неебически страшно. А вдруг? А если? А что он будет делать, если все же начнет забывать? Если даже боль не поможет соткать из собственных воспоминаний образ, помогающий дышать? Как ему тогда существовать? Шань ведь – его подреберье. Его нутро. Весь Тянь – лишь Шанем существующий. Лишь им. И Тянь упрямо стискивает челюсть. И Тянь внутренне зло скалится. Ну уж нет. К черту. Мир уже отобрал у него Шаня – мир, вселенная, судьба, бог, дьявол. Гребаный рак. Кто там всем заправляет и этот рак придумал? Тянь не позволит провернуть с собой этот трюк во второй раз – теперь собственной памяти. Научен уже. Он не отпустит. Никогда. Собственные пальцы вжимаются в предплечье – Тянь удовлетворенно выдыхает, пока боль грызет ему вены. Шань замечает его движение. Конечно же, замечает. Хмурится так, что морщинка между бровей становится отчетливой – когда-то Тянь мог дотянуться до этой морщинки ладонью. Мог заставить ее раствориться движением своего пальца. Больше он не может. Больше он ничего не может. Взгляд Шаня ползет выше. Скользит по тонким следам, которые толпятся на бледной коже предплечья Тяня – которых все больше. Которые все глубже. Потому что отыскать Шаня все сложнее. Потому что иногда – лишь иногда, – но Тянь задумывается. Сколько именно боли он должен испытать, чтобы откатить все к тому, как было когда-то? Сколько именно боли он должен причинить себе сам, чтобы это разозлило настоящего Шаня достаточно сильно – и он наплевал бы и на смерть, на рай, и на ад? И вернулся бы к нему, к Тяню? Просто для того, чтобы наорать на него. Чтобы врезать ему. Обнять его. О господи, если бы кто-то знал, как сильно Тянь скучает по этим кулакам, этой ругани, этим объятиям. Он же существовать без них не может, господи. Господи. к хуям тебя, если ты забираешь лучших, господи Трезвый и здравый ответ – такого количества боли не существует. Из мертвых не возвращаются. К мертвым можно лишь присоединиться – но никто не гарантирует, что там, за гранью, можно будет своего мертвого отыскать. Потому что для Шаня – любой вариант лучшего из миров, его личный рай в посмертии. А для Тяня – его личный ад уже при жизни. Вот же она, справедливость в чистом виде. Но… Раны Тяня все же становятся чаще. Становятся глубже. Становится – и все еще не могут даже на тысячную долю приблизиться к тому, как изранен Тянь изнутри. Вот только, если внутреннее контролировать он не в состоянии – внешнее его контролю подчинено. Он знает, что делает. Знает. А взгляд Шаня все равно мрачнеет. Тяжелеет. То ли от мыслей Тяня, которые он, конечно же – конечно же – слышит. То ли от вида следов на предплечьях Тяня. И во взгляде Шаня – океан тоски. – Это больно, – сипит Шань разломанным голосом. – То, что ты делаешь с собой – больно. Смех пузырится, больно вскипает где-то в гортани – и Тянь ничего не может с этим поделать. Тянь смеется. Смеется горько. Смеется страшно. Смеется так, что смех этот раздирает ему глотку в месиво. Смех гаснет, застывает убитой улыбкой на губах – и он тянется рукой вверх, и он гладит воздух рядом со скулой Шаня. – Знаешь, это единственный плюс твоей смерти, Солнце, – с маниакальным воодушевлением, по-мазохистски счастливо хрипит Тянь. – На самом деле тебе больше не больно. Боль я причиняю только себе, а это совсем не страшно. Шань смотрит так, будто Тянь мог бы убить его во второй раз одними лишь этими словами. – Почему вы делаете это? – Вы умеете разговаривать не вопросами? В этот раз что-то идет не так. Что-то идет не по плану. Тяжелые вязкие капли все капают, и капают, и капают – расцветают маком на паркете. Обвивают рассыпанные там звезды. Тянь пытается сморгнуть пелену перед глазами. Плывущие пятна. Бесконечная пустота. – Что ты наделал? Что ты наделал, твою мать, Тянь?! – откуда-то находятся силы на то, чтобы поднять взгляд – и Тянь ошалело, сумасшедше улыбается. Пелена не мешает ему отчетливо видеть теплые карие глаза Шаня – даже если эти глаза сейчас затоплены оглушающей, абсолютной паникой. Не мешает ему видеть солнечный жар рыжих волос – ведь эти волосы всегда были его путеводной. Тянь не хотел этого. Тянь знал, что делает. Тянь контролировал происходящее. Тянь был осторожен. Тянь был… …может быть, это все-таки к лучшему. Хватается за ускользающую мысль Тянь. Краем все еще цепляющего за реальность сознания он понимает, что даже такой, топящей в себе боли оказалось недостаточно, чтобы настоящий Шань к нему вернулся – потому что настоящий не просто смотрел бы, не просто фонил бы концентратом отчаяния; настоящий уже подхватил бы, уже держал бы, уже исцелял бы. Но это ничего. Тянь ведь всегда знал. Мертвые не возвращаются. Но, может быть. Может быть, они все-таки теперь встретятся – путь из ада в рай, вырытый когтями и клыками. Ты только дождись, – пытается сказать Тянь, но из горла рвется сплошь хрип, пока пелена перед глазами начинает затягиваться чернотой. Ты только дождись меня, ладно? Тянь хочет просить. Забери меня. Тянь хочет умолять. Забери меня наконец. Но ему остается лишь хрип. Хрип. Хрип. А паркет все сильнее заливает маком. А звезд за алым уже не видно. Хорошо. Хорошо. На плечах ощущается чья-то хватка. Кто-то что-то кричит. Тянь морщится. Ему мешают. Ему бы за Солнцем следом – хотя Солнце тоже кричит. Что-то о том, что он должен остаться. Что ему еще рано. Что он придурок и какого хуя он вообще, блядь, натворил… Что-то о том, что у Тяня – целая жизнь, и ему хочется рассмеяться; смех рвется хрипами. Какая жизнь, если его жизнь разбилась вместе с его Солнцем? Перед глазами появляется лицо бледное и размытое, и на секунду Тяню кажется, что он смотрит на самого себя. Тянь моргает. Нет, не на себя. Брат. Брат, на лице которого Тянь такое выражение видел… Да никогда, кажется, не видел. Вдруг почему-то хочется попросить у него прощения. – Что же ты наделал, – дублирует брат слова Шаня. И выходит почти так же отчаянно, как у Шаня. Почти. С вековым отчаянием Шаня не может сравниться ничто – тут бы на многие поколения хватило. Тут за несколько вечностей прощения не вымолить. Но Тянь попытается – пусть ему только дадут шанс попытаться. Только один шанс… Прежде, чем Тянь окончательно тонет в черноте – он ощущает, как его подхватывают на руки и куда-то несут. – Как вы считаете, самоубийцы находят то, что ищут? – Вы хреновый психолог или хреновый философ? Часы тикают. Скрытые бинтами предплечья зудят. Теплые карие глаза – смесь отчаяния и сожаления. Собственная вина копится в глотке, жжет кислотой; мешается с отвращением к себе. Эти глаза никогда его не простили бы. За века и за вечности. Вспоминаются осколки и алый на паркетных досках; приходится напомнить себе – это случайность. Это случайность. Это… Он ведь не мог действительно пытаться… Он ведь не мог действительно надеяться – что заберет, что обнимет, что в себя укутает… На сидящую напротив женщину Тянь не смотрит, утопая в карих глазах. В их тепле. В их отчаянии. Думает… Ты ждал бы меня? Думает… Ты принял бы меня? Думает… Я был бы нужен тебе? Вот такой? И кажется, что знает ответ. Мертвые не возвращаются – к мертвым никто не знает точной дороги. Пепельные города за его ребрами заходятся убитым воем. – Думаете ли вы, что однажды доведете это до конца? – Пусть брат успокоится. Тот, кто мне нужен – здесь. А там я не знаю, смогу ли его отыскать.