black toxic

Несколько часов назад POV Чонгук На этом чертовом складе было очень холодно. Мои икры уже ныли от усталости — я прыгал на месте на протяжении получаса почти без остановок. Мое прерывистое дыхание не могло согреть руки, я то прятал их в карманы, то снова подносил к лицу, чтобы хоть немного обдать теплом. Как и велел Намджун, я подъехал на рассвете, чтобы проконтролировать доставку, разгрузку и погрузку, тщательно все осмотреть и успеть к двенадцати привезти коробки к нему, но уже полчаса обещанные люди ко мне так и не приехали. Желание развернуться и уехать наполняло меня, но желание дождаться их и плюнуть им в лицо все же пересиливало, так что я продолжал ходить туда-сюда по пыльному полу огромного амбара. Звук каждого моего шага отражался эхом от высоких стен и куполообразного потолка; я слышал, как он сначала взмывал вверх, а потом плавно словно стекал обратно, растворяясь в звенящей тишине. Не знаю почему, но это увлекало, и хоть так я мог отвлечься. Но ненадолго. Я чувствовал, что закипаю: опаздывающих я просто ненавидел. Ведь для чего тогда вообще существует договоренность о времени, расписание? Может, я и разгильдяй отчасти, но предпочитаю все делать вовремя и четко соблюдать любой уговор. Меня адски раздражало, когда другие не делали того же, и вот желание плюнуть в лицо превратилось в желание харкнуть в лицо и врезать по яйцам. Ну серьезно, если через пять минут их здесь не окажется... И слава богу, в тот момент я услышал, что кто-то подъехал к складу. Я выглянул наружу через дверь и, обнаружив грузовик, решил открыть ворота, чтобы он мог заехать внутрь. Водитель благодарно махнул рукой, а пассажир поспешил выйти ко мне и подбежал со всей быстротой, на которую были способны чересчур коротенькие ножки. Его внешний вид так рассмешил меня, что я подумал, что, если харкну в него со всей мощи, он может и упасть. Ростом не выше ста пятидесяти, в нелепых рваных кедах, явно больших ему джинсах и огромной кожаной куртке, он выглядел так, будто отнял всю одежду у какого-то бомжа или вроде того, так что даже стало жалко его, и я решил повременить с грубостью. Неожиданно, да. Его речей я не слушал. Он что-то бормотал про пробки на дорогах (ага, в шесть утра самый час пик, конечно) и про то, что ему очень жаль, что так вышло. Но мне было откровенно плевать на эту наглую ложь, и это прекрасно читалось в моем взгляде, который он отчаянно не понимал или просто делал вид, что не понимает. Как только водитель грузовика закончил с парковкой, выпрыгнул из него и подошел к нам, чтобы отдать мне документы, я сразу понял, почему этот карлик так одет: эти двое трахаются. Ну, то есть, они вместе, говоря простым языком. Второй был выше ростом этой мелочи раза в два, небритый, потный, в джинсах со следами свежей спермы и грязно-белой майке, а куртку и чистые штаны, видно, отдал мелюзге, а его одежда валялась порванная в их плешивом грузовике, я был уверен. Боже, Намджун, почему ты сотрудничаешь с такими идиотами? Одарив своего партнера двусмысленным взглядом, громила дважды подмигнул карлику и отправился перекладывать груз в мою машину, а тот смущенно смотрел вниз, закусив нижнюю губу. Меня чуть не вырвало. Я не выдержал и отвернулся, чтобы того гляди не ляпнуть лишнего или не забрызгать мелкого карлика водопадом розовых соплей. Все эти отношения бесили, парочки — бесили, слово «любовь» — бесило. Все бесило. Хотелось побыстрее уже закончить с этим и лечь спать, тем более что сна мне катастрофически не хватало, под глазами жутко чесалось, рука так и тянулась к карману куртки, зная о его содержимом, но я упрямо останавливал ее. Часы показывали десять утра, когда погрузка была окончена. Я поставил подпись в документах, оставив имя и контакт Намджуна, и проводил парочку до выхода со склада. Дождавшись, пока их грузовик скрылся за углом, я вернулся к собственному, заглядывая внутрь кузова. И, не долго думая, запрыгнул туда. Все коробки стояли плотно к друг другу, без единого повреждения, аккуратно обмотанные в сто слоев скотча и явно набитые чем-то мягким, чтобы содержимое не повредилось. Я запросто мог вскрыть одну: просто неаккуратно растормошить упаковку, а остальные поцарапать для более неопрятного вида и сказать Намджуну, что такими мне их доставили, но все же совесть внутри не давала мне этого сделать. Да, она у меня есть, удивительно, но факт. И она как раз и напомнила мне даже не думать о том, чтобы заглянуть внутрь. Если Намджун велел не смотреть, значит, я не должен это видеть, значит, там что-то очень важное, о чем пока лучше никому не знать, чтобы слух случайно не дошел до конкурентов. Бросив поверх коробок канцелярский нож, я выпрыгнул из кузова и плотно закрыл двери, повесив пломбу. Еще досмотра от полиции не хватало, а то ведь могут прицепиться, тогда меня точно Намджун убьет. На секунду я задержался у железных дверей грузовика, прислонившись к ним спиной. Пот градом лил со лба, тряслись руки. И дыхание ни к черту. Но я поклялся себе, что и пальцем не притронусь к этому, пока светит солнце. Но постепенно моя клятва сменяла рамки на «пока я на работе». Бмв я загнал за другие огромные коробки и ржавый трактор, напоминающий груду металла, чтобы даже если кто и войдет на склад, никак не мог увидеть ее. Хоть я знал, что, когда закрою ворота за собой, доступа сюда ни у кого не будет, потому что на ближайшую неделю помещение арендовано Намджуном, но все же оставить свою малышку на виду не мог никак. Совесть что-то не позволяло. Выгнав грузовик, я закрыл ворота склада на кодовый замок, громко захлопнув их, и трижды после закрытия дернул за ручку, чтобы уж наверняка было заперто. Но в душе все равно было неспокойно. И отъезжая от склада, я не мог выкинуть из головы чувство, что что-то непременно произойдет.

🔥🔥🔥

— И мы ели лапшу быстрого приготовления. Просто обычную лапшу! А потом мы... — радостно вещал Чимин, полулежа на парте и мечтательно поглядывая в потолок. Его рассказы сопровождались звонким смехом, частыми паузами и восхищенными вдохами, нескончаемой похвалой и, конечно, величайшим восторгом от лапши быстрого приготовления. — Чимин, я все понимаю, но... — прервал его на самом пикантном моменте Тэхен, пока не стало хуже. Он чувствовал себя максимально паршиво, потому что просто не мог ничего из этого слушать: из головы не выходил Джунхи, тоска по нему, казалось, пожирала юношу изнутри, и спокойно выслушивать, как кто-то счастливо провел ночку, у него не было сил от слова совсем. — Черт, прости... — виновато глянув на друга, Чимин прекратил свой щепетильный рассказ и спрятал улыбку, стараясь выбросить Юнги из головы на время. Обидно, что Тэхен не воспринимает его, не может разделить с ним его счастье, но все же Чимин старался не злиться, относясь к его ситуации с пониманием. Дни все идут, а Тэхен не меняется. Чимин думал, что, оставив его на выходные одного и дав возможность побыть наедине с собой, поможет ему хоть немного разобраться с мыслями, но в итоге же стало только хуже: Тэхен плакал и плакал, воспоминания делали только больнее; он перечитал, кажется, всевозможные романы на всевозможных языках, и даже теплый пес, спящий с ним в одной постели, больше не приносил радости. Раньше хоть он вызывал улыбку на красивом лице, теперь же и Бруно был жестоко выгнан из комнаты, когда Чимин заходил последний раз. Тэхена он застал не в лучшем виде: с синяками под глазами, отекшими и покрасневшими, с потрескавшимися губами, растрепанными волосами и совсем-совсем истощенным. При взгляде на него возникало ощущение, что это смертельно больной человек, организм которого уже просто не усваивал пищу — настолько все плохо и ужасно было с юношей. У Чимина сердце кровью обливается. Со дня развода Тэхен сбросил килограммов семь, если не больше, хотя и до этого весил недостаточно для своего роста. Старший боялся, как бы его друг просто-напросто не закончился, и уже не знал, что предпринять, ведь кормить его насильно — самое бесполезное занятие, испробованное не один раз. Идя с ним по коридору, Чимин поймал себя на мысли, что тоже очень устал. Устал от постоянных слез, проблем, горечи утраты. Устал от нытья и невозможности выговориться. Устал от Тэхена. Устал выполнять роль сиделки. Бросить бы все, свалить в туман и оставить этого бедолагу на произвол судьбы, но, представив в голове себе все, что тогда может произойти, Чимин ужасался: нет, так поступить он не может, не хочет... но... но терпение уже было на исходе, а все варианты помощи закончились. Даже психолог сказал, что дело теперь только за самим Тэхеном: ему нужны сильные впечатления, новые чувства, чтобы просто вытеснить старые. Иного выхода нет. Чимин боялся, как бы не случилось чего еще большее ужасного, ведь Тэхен уже разгуливал по самому краю пропасти. Засунув руки в карманы, надев на голову капюшон, спрятав глаза за очками и шею в плечи, Тэхен шел довольно медленно и вовсе не поднимал взгляд. Чимин ничего не говорил ему, не пытался позвать или как-либо завести разговор — все равно бесполезно. Сердце ноет изнутри: плохо. Плохо так, что хочется сброситься с крыши, раствориться в толпе студентов, исчезнуть. Сделать хоть что-то! Лишь бы не чувствовать этой боли. Тэхен зажимается в себе, стараясь втянуть шею как можно больше; он жмурит веки, сжимает пальцы в карманах безразмерного худи в кулаки и стискивает зубы до противного скрежета. На ладонях появляются полумесяцы от ногтей, во рту — мерзкий металлический привкус крови. Селфхарм стал единственным выходом в последнее время: благодаря физической боли Тэхен был способен на несколько минут отвлечься от душевных терзаний, хоть и понимал, что к хорошему это не приведет. Хотя становилось все более и более безразлично. — Ау, Тэ?! — Тэхен очнулся, когда Чимин потряс его за плечи, стоя напротив. Они проходили мимо центрального входа и остановились возле доски с расписанием. — Ты подождешь меня? Я всего на секунду, — взглянув за плечо Чимина, Тэхен заметил стоящего там Юнги, у которого, видимо, закончились пары, и Чимин, не дожидаясь ответа, поспешил к нему. Тэхен с выдохом проводил его взглядом и облокотился на стену, завистливо наблюдая за парой: Чимин бросился к Юнги на шею и поцеловал его, пока старший крепко держал его талию, отрывая от земли. Тэхена снова кольнуло где-то глубоко под сердцем: и обидно, и от самого себя противно. Чимин влюблен, у него такая прекрасная пора в жизни, Тэхен же знает, каково это, а выговориться ему, выходит, некому. Младший вечно погружен в свои проблемы, а Чимин вынужден не только держать все в себе, но еще и его нытье слушать. Тэхен помнит, что, когда втрескался сам, друг всегда был рядом: заставил ответить Джунхи на сообщение и подавить стыд внутри, заставил идти с ним на свидание и поверить в собственную привлекательность. Выслушивал, помогал, давал советы и поддерживал в трудные периоды. И никогда не завидовал. А что делает сейчас Тэхен? Что? Чем он платит за все то добро? Он смотрел на них с сожалением. Нет, он желал им счастья, просто мерзко, что он вот так себя ведет и Чимина не поддерживает. Но понимает, что просто не может. Не может слышать слова «любовь», «свидание», «секс». Все сразу превращается в коктейль, внутри будто все органы смешивают миксером и шинкуют остро заточенными ножами. Больно, непередаваемо больно. Чимин целовал Юнги, казалось, целую вечность, а Тэхен не мог перестать смотреть. Он готов был заплакать, когда стоящий рядом с парой парень как-то неудачно, или очень удачно, пошутил, заставив Юнги заливаться смехом, и Чимин отвесил ему смачный подзатыльник. Уголки губ Тэхена слабо приподнялись: в этом весь он, Чимин. Нежно-грубый, жестко-мягкий, разношерстный. Он продолжил о чем-то говорить с Юнги и ясно дал понять его другу, что это не для чужих ушей. Чонгук отошел от них на пару шагов и, осматриваясь от нечего делать, приковал взгляд к Тэхену. Глаза встретились, изучающе осмотрели друг друга, и старший, не выдержав, отвернулся; Чонгук же взгляда не увел. Он детально разглядывал Тэхена, поджав губы, подметил все про него: одежду, замкнутую позу, очки, скрывающие недосып, истерзанные губы и спрятанные чуть ли не до середины предплечья в карманы руки. Тэхен показался интересной персоной. Интересной персоной для некоторых действий. После этого Тэхен потерял счет времени, и показалось, что Чимин вернулся к нему довольно быстро. Он сиял улыбкой, обнимал друга за плечи и говорил без умолку, забыв обо всех проблемах и несчастьях Тэхена. Но тот его почти не слушал. Он все не мог отойти от тех чернющих бездонных глаз, цепкого, неприличного взгляда, строгого, оценивающего. Впервые за последние несколько лет кто-то (за исключением Джунхи) смотрел на него так пристально. Он привык к вниманию, быть в его центре, но уже очень давно не чувствовал такой энергетики. Даже во взгляде Джунхи со временем она угасла, а тут вдруг дала о себе знать. Но Тэхен не чувствовал восхищения в этом взгляде или какой-то романтической заинтересованности. То было нечто иное: провокационное, темное. И покоя оно не давало. — Кто этот парень, который вечно ходит с Юнги? — внезапно спросил Тэхен, прервав рассказ Чимина. — Дебил, — мгновенно переключившись на новую тему, прыснул Чимин, и настоящая улыбка тронула губы Тэхена на жалкое мгновенье. Старший улыбнулся ему в ответ, пытаясь скрыть искреннее удивление, а Тэхен даже не понял, чему именно он радовался.

🔥🔥🔥

POV Чонгук Мое вчерашнее предчувствие сбылось, хоть и не совсем так, как я ожидал: Намджун написал еще ночью, что после пар я должен быть у него, чтобы мы перевезли товар. Я не видел его самого, когда привез коробки, за что мне тоже досталось: он сказал, что мне стоило передать их ему лично, а не полагаться на прислугу. Еще он сказал, что если опоздаю хоть на минуту, то он порежет меня кубиками, как сыр в греческом салате. Короче да, он явно был не в духе, а я сломя голову летел с пар к нему домой, игнорируя красный свет светофора, лишь бы успеть и не быть нашинкованным. Любопытство все еще распирало меня изнутри, и я намеревался спросить, что внутри коробок, несмотря даже на то, что могу быть посланным куда подальше. Когда у кого-то плохое настроение, меня к нему тянет, не знаю почему. Хочется, чтобы стало еще хуже. Перед Намджуном иногда стыдно за свое поведение, но слушать нотации совести долго я не привык. Понимаю, что грубить ему не стоит, да и вообще обходиться с ним в привычной моей манере как минимум неблагодарно, но я ничего не могу поделать: слова слетают с языка прежде, чем я успеваю подумать, что говорю. Короче говоря, после проведенной в клубе субботы мы так и не виделись. Тогда вечером я сдался. Было слишком плохо. Сорвавшись, я поехал домой и снова закинулся успокоительным до дрожи, о чем Намджуну тоже не рассказал и не собираюсь. Он знал о моих проблемах и частых срывах, ночных кошмарах и излишней нервозности, но лишний раз обсуждать эту тему я не хотел, а уж с ним тем более. Он говорит, что мне нужна помощь. Я же считаю, что прекрасно справляюсь сам. А то, что успокоительные вызывают привыкание, — простые сказки. Переубедить меня в чем-либо очень сложно. Так же, как и убедить, если я во что-то не верю. Я слишком упрям и скептичен, и даже если буду не прав, никогда этого не признаю. Каменная стена отчуждения, которую мне пришлось воздвигнуть вокруг себя в раннем детстве из-за нехватки любви, дала трещину лишь тогда, когда Намджун появился в моей жизни. Я не знаю, как ему это удалось, но он успешно пробрался через нее ко мне и сел рядом. И продолжал сидеть до сих пор. Иногда я брыкался, огрызался и убегал в другой угол, но он знал, что я все равно продолжаю смотреть на него даже оттуда и нуждаюсь в его помощи. И он снова подходил, снова садился рядом. Больше всего я боялся, что когда-нибудь терпение его закончится, он уйдет за периметр стены и больше никогда не вернется назад. Тогда она станет еще выше и плотнее, и вряд ли кому-либо удастся ее проломить еще раз. Я боялся остаться один и потерять Намджуна. Но убеждал себя в обратном. Смешно. Я улыбнулся, поражаясь собственному упрямству. И мне на это нечего сказать. Я не заметил, как подъехал к нужному дому. За размышлениями время пролетает незаметно, но добраться у меня получилось относительно быстро: до назначенного часа оставалось еще две минуты. Взглянув на часы, я расслабленно выдохнул: не опоздал. Все-таки перед Намджуном у меня были страхи: опоздать, опозориться, расстроить его и тому подобное. Я его уважал, он знал это. И отношения наши основывались больше на взаимопонимании, нежели на словах и каких-то договоренностях. Он мог понять меня без слов, я — выполнить любой приказ без его озвучивания, и, наверное, этого нам было достаточно, чтобы сохранять все то теплое, что было между нами. Я знал, что он считает меня своим сыном. Он знал, что я считаю его своим отцом. Я никогда не называл его так вслух, но в мыслях это слово употреблял постоянно. Отец много значил для меня. Я имею в виду отца в лице Намджуна. Настоящего я почти не помню, да и не особо хочу. Он был занят собственным горем, оплакивая утрату нашей мамы, а про оставшихся сыновей забыл совсем. Намджун говорит, что его можно понять: он потерял жену и третьего ребенка, но тут, пожалуй, единственный раз, когда я абсолютно не согласен. Это, безусловно, горе. Но ты должен был оставаться сильным и пережить его, держаться ради своих сыновей, которым тоже было тяжело, которые тоже ждали помощи. Но вместо этого ты захандрил и свел себя в могилу таблетками. Нет, я его не понимаю и не уважаю. А Намджуна да. Потому что Намджун был моим настоящим отцом, который сделал для меня за четыре года столько, сколько мой биологический не смог бы сделать за двадцать один год моей жизни. Если я продолжу думать об этом дальше, то снова сорвусь. Потому я достал из бардачка баночку с таблетками, быстро глотая одну, и вышел из машины, с наслаждением ловя порывы прохладного сентябрьского воздуха. Осень пришла в этом году так резко, но мне нравилось: холод и сырость, дожди всегда были мне по душе. Атмосферно. Пока ждал Намджуна, я решил покурить. Странно, он уже на три минуты задерживается, на него не похоже, и на телефоне у меня ни одного пропущенного. Пуская дым к небу, я чувствовал, как никотин заполняет легкие, отравляет изнутри потрепанный организм. Хоть мой учитель и ругается на меня, говорит, что первый голос института не смеет портить связки, мне нравилось чувство медленного приближения к смерти. Я редко курил сигареты, но уж если курил, то всегда наслаждался по полной. Одну из них я мог растягивать на целых пятнадцать минут, чтобы прочувствовать каждый кубический миллиметр ядовитого дыма, проникающего в мое тело. Как он въедается в вены, как стекает по трахее, как обволакивает бронхи, легкие, сдавливает сердце. Никотин действовал одурманивающе, я чувствовал его даже в голове: казалось, что и в мозгу дым, а перед глазами вот-вот поплывет. Потом весь мой кайф сменялся кашлем, как и сейчас, и во рту появлялся привкус желчи. И это тоже нравилось. Не противный вкус металла, а кашель, вырывающийся изнутри. Он царапал мои дыхательные пути, безуспешно стараясь изгнать никотин, и ничего у него не выходило. А я чувствовал, что умираю. И оттого понимал, что живу. Уже давно жизнь перестала казаться мне чем-то манящим и интересным, желание продолжать ее стремительно угасало. Потому я иногда затруднялся ответить на вопрос: а что вообще я здесь делаю? Единственное, что пока меня удерживало здесь, — Намджун, наверное. Я не был уверен. Просто... он тот человек, которого бы мне не хотелось расстраивать. Смешно, ведь я только это и делаю, но, блин, это так. Я чувствую, что нужен ему, а этого мне всегда не хватало — ощущения собственной значимости для кого-то. Все мои эмоции, настоящие и искренние, прятались за маской ненависти к миру, презрения и вечной ядовитой ухмылкой. Я не привык показывать себя, открыто заявлять, что мне что-то нравится и что я чем-то доволен. Я делал с точностью до наоборот: говорил только негативно, замечал самые жалкие стороны общества и всего мира, не испытывал сострадания к лишенным радости и не желал соответствовать мечтам и фантазиям многих о том, что красивый мальчик точно окажется добрым. Я любил разочаровывать людей в себе. Они всегда смотрели на обложку и тянулись ко мне. Поначалу я улыбался и давал им понять, что расположен к общению. Но как только чувствовал, что и они привязываются ко мне, сразу надевал любимую маску обычного себя. Холод и яд мои вечные спутники. А людское разочарование во мне и паршивые перешептывания за спиной — источник силы. Моя жизнь наполнена чернотой, токсинами. Я так привык и ничего менять не собирался, просто не видел в этом смысла. А зачем? Смысл бытия в моем случае представлялся ничем, саму жизнь я находил пустой тратой времени, да и не чувствовал себя особо живым. Никотин и ненависть ко всему вокруг поддерживали во мне это пламя, разжигающее чувства, и пока еще я мог ими наслаждаться, я делал это по полной. Но все, как известно, вызывает привыкание, и потому я точно знал, что осталось мне недолго: к моим токсинам все привыкают, а курить я начинаю все чаще и больше. Затушив сигарету носком кроссовка, я подошел к капоту авто и уселся на него, поджав под себя колено, как раз тогда, когда массивные ворота передо мной отъехали в сторону и большой грузовик выкатил из-за них, а следом и макларен, приветственно просигналивший мне. Намджуну не нужно было опускать стекло и здороваться со мной — я сам по-хозяйски открыл дверь и плюхнулся на пассажирское сиденье, игнорируя его вытянутую для пожатия руку. Видимо, его плохое настроение улетучилось. А жаль, я бы с радостью поссорился бы с кем-нибудь, лишь бы сбросить камень с души. А что? То, что это Намджун, меня не останавливало. Но я лишь задумчиво перевел взгляд на него, а потом на грузовик, который не спеша катил перед нами по окруженной богатыми виллами трассе. Я нахмурился: тот же самый, который пригнал я, значит, с товаром. Но Намджун-то здесь, то есть не за его рулем, а кто тогда? Мне это не нравилось. — А кто там? — кивнув на вид перед нами, равнодушно спросил я, будто это не вызывало у меня никакого интереса, хотя от него просто распирало: кому он доверил что-то столь ценное, если не себе и даже не мне?! — Сокджин, — уклончиво ответил Намджун и кашлянул в кулак. И картинка в моей голове сложилась: эти двое снова трахались «по дружбе», а потом Намджун «по дружбе» доверил Сокджину очень важный груз. Прекрасно, просто прекрасно. Мы ехали уже минут двадцать, когда я, оказалось, провалился в сон. Намджун предупредил меня, что дорога не близкая, потому что мы будем пересекать город, притом окольными путями, чтобы массивный грузовик и спортивная тачка не вызвали подозрений. Нам надо было в район рядом с центром, а подъехать туда днем оказалось непростой задачей. Ночью же было бы невыполнимой: тогда подозрений точно не избежать. В принципе все это удовлетворило мое любопытство, потому я и не заметил, как уснул, вовсе забыв думать про содержимое коробок. Тяжелая ночь и напряженные полдня в институте, выговор за пропущенную практику в субботу, которая, на минуточку, все равно не состоялась. Ну и что, что из-за меня? Главное, что ее не было. А еще смена расписания, удвоенное время на следующую репетицию для меня за пропущенную субботнюю, препод козел и постоянное давление со стороны ректората... Короче, я так заебался, что лишние полчаса сна казались самым несбыточным и нужным сейчас. Конечно, когда мы приехали, я пожалел, что уснул, иначе бы, зная, куда черт понесет Намджуна, я выскочил бы на первом светофоре и вернулся бы за своей машиной пешком. Сон сладким не был, но крепким уж точно, потому проснулся я от толчков в плечо, когда то уже начало болеть. Намджун не улыбался, не сердился, вообще не проявлял никаких эмоций, лишь дождался, когда я разлеплю глаза, и спешно выветрился из машины, скрываясь где-то позади. Я с трудом скинул с себя сонную пелену и оглянулся по сторонам, насколько это позволял заниженный макларен. — Блять... да ты ж сука! — вырвалось у меня, и захотелось бежать. Я видел, как Хосок открывал ворота своего огромного гаража, за которыми скрылся грузовик, и приветливо улыбался Намджуну, пожимая его руку. Они о чем-то переговорили, после чего Намджун показал в мою сторону. Я чувствовал себя нашкодившим ребенком и потому сполз по сидению, чтобы меня не было видно. Встречаться сейчас с братом, пожалуй, последняя вещь, которую мне бы хотелось сделать. Теперь я понял, что в коробках ничего такого уж тайного не лежало, просто дорогой и редкий товар, а весь этот спектакль был для подогрева моего любопытства — мысли о содержимом вытеснили любые другие, и я даже не мог предположить, что сервис, в который мы поедем, окажется Хосоков. Я попался в ловушку собственного эгоизма. Проявляя свои негативные эмоции, я дал Намджуну возможность затащить меня сюда. За это его сейчас просто ненавижу. Ну какое ему, блять, дело до моих отношений с братом?! Я давно уже не жаловался ему и вообще сказал, что видеть Хосока не желаю, так нахуя, спрашивается, он меня сюда привез?! Я был очень зол, буквально чувствовал, как кровь вскипала в жилах и обжигала меня изнутри. С Хосоком мы не общались, кажется, вечность, хотя последний раз он звонил мне три недели назад, да и это нельзя было назвать разговором. Наше близкое общение прекратилось тогда, когда я познакомился с Намджуном. Хосок всегда хотел, чтобы я учился и не тратил время на ночные гулянки, я же просто жаждал внимания, которого не получал дома. Из-за моих частых загулов и пьянок мы постоянно ссорились. И я убежал. Я не хотел жить с тем, кто плевал на меня и мои интересы, и класть мне было, что он мой брат. Он только и делал, что вечно пропадал на работе, а я сидел в одиночестве. Его не интересовала моя жизнь, а только учеба. И он никогда, никогда не спрашивал меня, скучаю ли я по маме. Да, он боялся сделать больно, но мог бы и узнать ради приличия, что я чувствую, но работа и одержимость лучшей жизнью поглотили его. Уже два года родной брат стал для меня дальним родственником. Намджун больше меня общается с ним, это я узнал недавно. Бесит? Конечно. Он вечно твердит мне, что Хосок волнуется и расспрашивает обо мне, но я не верю: какого он спохватился только сейчас, когда я ушел от него? Звонки и сообщения от брата я тоже успешно игнорю. Хосок был против только гонок и нелегального заработка. Он говорил, что это рискованно и опасно, хотя сам проворачивал те еще схемы, лишь бы свести концы с концами. Но я и без него знал, что делаю: небольшие победы давались тогда мне легко, и малый заработок я имел. Когда прыгал выше головы, меня ловил Намджун. Сколько я ему должен, сосчитать невозможно, но он никогда не требовал отдавать. И это тоже одна из причин, почему я проникся им: он понимал меня, принимал, даже любил. Он заменил мне отца. И из-за этих отношений с ним, с Хосоком мы окончательно рассорились года два назад. Не знаю, как они сошлись с Намджуном, но когда бизнес брата начал процветать, о нем заговорили в красных фонарях, что талантливый механик работает за сущие копейки и поставит на колеса любую малышку. Намджун видел, как я реагирую на слухи, и обо всем быстро догадался. Короче, он что-то типа крысы у Хосока, потому что иначе я это назвать не могу. Меня бесит, что эти двое близко общаются, и Хосок вечно пытается проникнуть в мою жизнь, куда Намджун охотно его пускает. Не знаю, как я еще не испортил отношения с ним из-за этого; видимо, толика уважения оставалась во мне, но и была уже не так велика. В конце концов я выкарабкался из машины и демонстративно закурил. Хосок не одобрял это, и я буквально почувствовал, как он нахмурился и уставился взглядом мне в спину, точно бросил кинжал. Намджун зашел в гараж, опуская за собой дверь, чтобы беспалевно разгрузить коробки, а Хосок, недолго думая, пошел ко мне. Я слышал за спиной его шаги и молился, чтобы они не приближались. Впервые сигарета в моей руке потеряла всю свою значимость, и долгожданный кайф не приходил. Я сжал в кулаке баночку с таблетками, пожалев, что не оставил ее в своей машине, и почувствовал соблазн закинуться парочкой, отравляемый невозможностью сделать это из-за брата. — Чонгук... — он оказался непозволительно близко, и я даже вздрогнул. Голос вызвал ностальгию из далекого детства, но я быстро проснулся и натянул маску безразличия, поворачиваясь лицом к Хосоку. — Нам бы поговорить... — О чем? — грубо прервал я его. — Мне нечего тебе сказать, и слушать я тоже ничего не хочу, — после моих слов на лице брата скользнула толика злости, и мне стало чуточку страшно: гневный Хосок не сулил ничего хорошего, судя по прошлому опыту. — Но ты все равно меня выслушаешь, — его голос прозвучал непривычно холодно и резко, отчего внутри у меня все сжалось. Обычно такие эмоции вызывал только Намджун, но в этот раз что-то пошло не так. — Сколько можно игнорировать меня? Не пора уже оставить прошлое? — С чего вдруг ты стал так беспокоиться обо мне? — снова попытавшись огрызнуться, парировал я и сделал резкий шаг ему навстречу. Он отшатнулся, и я повел бровью. — Чонгук... — на выдохе продолжил брат, но я перебил его. — Хосок! У меня нет времени, понимаешь? Нет времени на тебя. Раньше его не было у тебя, теперь — у меня. Наш разговор окончен. Я махнул рукой и развернулся, быстрым шагом уходя от сервиса как можно дальше. Внутри все ломило от собственных слов, и сердце сжималось в маленький комок. Меня тошнило от самого себя, от своего поступка, оттого, что я так грубо обошелся с братом. Но мое раздутое эго отчаянно боролось с совестью, пытаясь заглушить ее зов, и это у него получалось достаточно хорошо. Это Хосок во всем виноват. Это он проводил сутки на работе, совсем забывая про меня, своего младшего брата. Это он не уделял мне внимание и не занимался воспитанием. Это все его вина! Это все он! Хотел бы я верить тому, что говорило мне эго, но желавшее тепла и братской заботы сердце не унималось: Хосок просто заботился. Он хотел, чтобы я ни в чем не нуждался, он хотел лучшей жизни для меня и всегда делал все для этого. Он никогда не оставлял меня даже после ссоры. А его неприязнь к моему увлечению гонками... тоже можно понять, ведь он же волнуется. И боится потерять меня. А терять после родителей он не готов. Но, видимо, ему придется. Я отошел на достаточно большое расстояние от сервиса и спрятался в узком проходе между домов. Света тут было мало, и меня никто не мог увидеть. Достав сигареты из кармана, я сунул одну меж зубов и поджег ее. Ядовитый дым тут же протиснулся во все тело, и за ним последовала таблетка успокоительного. Еще. И еще. Я прикрыл глаза и сполз спиной по холодной стене. Треск зацепившейся за что-то и порвавшейся кожаной куртки долетел до меня будто сквозь толщу воды. Пелена сна и усталости тут же накатила, и я почувствовал щекой шершавый асфальт. Я не вернусь к Хосоку, не прощу его. Мое эго всегда берет верх над совестью. Конец POV Чонгук

🔥🔥🔥

Хосок, едва переставляя ноги, вернулся к гаражу, где, прислонившись спиной к двери, лениво покуривал Намджун. Он бросил на него угрюмый взгляд и в немой просьбе вытянул руку, в которую тут же упала пачка сигарет и зажигалка. Вообще он не курил и считал это запретным, тем более сейчас, когда и без того большая нагрузка на организм из-за стресса, но в такой ситуации уже не мог себя сдерживать: внутри будто снова все через мясорубку прошло. Каждое новое расставание с Чонгуком ощущается как первое. Его острый язык и оправданный гнев все также режут Хосока по живому без ножа. И хоть он и привык, что брат у него тот еще мудак, все равно продолжает винить себя. Не доглядел где-то, правда мало времени проводил с ним... Почему?.. Почему родителей нет рядом? Хосок плюхнулся на лавочку рядом со входом в гараж и запрокинул голову. Зажатая в зубах сигарета не спеша тлела, и холодный ветер разносил горячий пепел. Никотин отравлял душу, ложился на нее бальзамом и залечивал, а новая боль приходила от осознания, что Хосок собственноручно приближает свою смерть. Он поклялся не курить. Врачи сказали исключить вредные привычки, забыть про алкоголь, но Хосок продолжал травить себя, находясь под постоянным давлением стресса. И вроде как Чонгук скотина, столько страданий доставляет, ведет себя по-хамски, но его обвинить Хосок не может. Он только больше корит себя, запивая виски и покуривая синий винстон. Думая об этом сейчас, он понимает, что окончательно зашел в тупик. И пути у него всего два: отказаться от Чонгука, забыть про него, перестать отравлять свою жизнь им, алкоголем и сигаретами и обрести семью или же — тупо ходить по кругу, наступая на одни и те же грабли, живя по правилу трех «с»: ссора, стресс, сигареты. Но ни первого, ни второго Хосок не желает, в тупике оставаться — тоже. А потому он чувствует истощение, и в голове непроглядный туман. Тихо стуча затылком по стене, Хосок выкинул недокуренную сигарету и с усталым вздохом прикрыл глаза. Он скрестил запястья, разминая холодные пальцы, и прикусил губу до стреляющей боли; как же неприятно все сжимается и ноет внутри. — Поговорили? — тихо спросил Намджун, подкравшись к лавке и прислонившись плечом к стене. От него пахло приятной смесью духов и табака — запах, который часто перенимал Чонгук. — Да все как обычно, — голосом сдавшегося отозвался Хосок, не удостоив взглядом собеседника. Прозвучало чуть резче, чем он хотел, и потому снова прикусил губу: Намджун точно не заслужил грубости в свой адрес. Сколько раз он пытался мирить их и выслушивал обоих — не счесть. Пока он остается единственным звеном, что связывает братьев. — Перестань вести себя как осел, — пробасил мужчина и с силой пнул консервную банку, полную окурков. Она скатилась с подъема, на котором стоял гараж, и оставила за собой след из пепла, разносящийся холодным ветром. Хосока эта картина рассмешила. — Хватит уже пытаться. Ты реально не видишь, что ему на хуй никто не упал? — окончательно разозлился Намджун. Давно он не говорил в таком тоне. — Вот и ты забей. Оставь его. Отпусти. Поиграет во взрослого и вернется. Тебе тридцать три, чувак. Пора своей жизнью заняться. Не бегай ты за ним. Намджун говорил это Хосоку постоянно. Только немного мягче. Окей, много мягче. Ну, а как еще теперь сказать, если по-другому не доходит? Они все играют в эти игры, точнее, Хосок играет. А Чонгуку похуй. Он думает, что правый и мудрый, держит обиду на весь мир. И хоть его можно понять, ведь все детство в одиночестве провел, но иначе же было никак — они бы с голоду подохли. Так что это не повод вести себя как последний мудак. Хосок впахивал, въебывал даже, двадцать четыре на семь, двадцать пять на восемь, на износ. Еще и учился. Чтобы брата вырастить и самому не пропасть. А ребенок вниманием оказался обделен, теперь ходит и обижается. Но денег не просит, гордый. Сам зарабатывает поручениями Намджуна и гонками. А Хосок, конечно, против. Из-за этого стычка и произошла. Чонгук начал общаться с Намджуном, заработок появился, а когда старший прознал, что, как и каким образом, был в ярости. И Чонгук, острый на язык, долго ждать не стал, а выпалил все, что думал. Отношения усугублялись стремительно, братская любовь гасла. Со стороны Чонгука уж точно. Он винил Хосока в том, что тот его не понимает и никогда не понимал, плевал всю жизнь на него, и попробуй этого барана переубедить. Да он под пулю встанет, но слов своих назад не возьмет. Намджун же с Хосоком по счастливой случайности познакомился. В то же время как раз дела у него шли не лучшим образом, и он решил попробовать нелегальный заработок: сбыт. Угнанные тачки. И прочая криминальщина. Работал он со многими, но с Намджуном сложились особые отношения. Нашли они друг друга случайно, по цепочке, так сказать — Намджун решил обратиться в сервис, который столько хвалят. Потом уже и имя Чонгука промелькнуло, затянулась беседа. И вот, собственно, Намджун про Чонгука информацией делится, Хосок продолжает нелегально помогать, хотя уже финансово в этом не требуется: сервис вырос, клиенты дерутся и стоят в очереди. Но несмотря на криминальную деятельность, Намджун человек хороший. И Хосок разглядел это почти сразу. Если бы не он, про Чонгука вообще не было ничего известно, да и не встречались бы они совсем. Ведь это же Намджун уговаривает телефон взять, когда брат звонит, или вот так насильно привозит на встречи. Он изо всех сил старался наладить контакт братьев, хотя давно уже понял, что тут только время решит все. Теперь же, наконец, это и до Хосока дошло. Надо отпустить. Забыть про Чонгука хотя бы на пару месяцев, а там уже легче будет ждать возвращения этого блудного сына. Если, конечно, он вообще вернется. — Да пошло оно все... — Хосок встал, обвел взглядом носки грязных кроссовок и, развернувшись, прошел к двери сервиса, задевая Намджуна плечом и громко хлопая за собой стальной дверью.

🔥🔥🔥

Чонгук со всей силы бежал по переулку, сжимая в кармане пачку сигарет. Он все никак не решался достать ее, но уже чувствовал, как легкие и сосуды покалывает изнутри изнуряющее чувство зависимости. Оно подкралось спонтанно, неожиданно; Чонгук даже не заметил, когда стал курить так много. Внутри постоянно стало чего-то не хватать, рука лезла в карман, а легкие щекотало мерзкое чувство. Зависимость. Так и приходит в нашу жизнь болезнь: сначала, вроде, не замечаешь, потом думаешь, что ничего страшного не происходит, а потом осознаешь, что слишком поздно. И до выхода уже слишком далеко. И если бы речь шла только о никотине. Еще полбеды. Но нет, нет и еще раз нет. Никотин уже давно перестал быть основой кайфа и просто вошел в привычку, как бы Чонгук ни убеждал себя в обратном. Самая дикая страсть сейчас — наркотики. Рассыпчатый белый порошок, вдыхаемый, втираемый в десна, падающий в чай, алкоголь, табак стал уже неотъемлемой частью жизни. Настолько важной составляющей, что Чонгук уже и его не замечает. И он понимает, что это плохо, что жить осталось недолго. Что организм так быстро слабеет, что сигареты курить иногда больно — легкие, кажется, лопаются от разъедающего давления. Он не помнит, как и когда это произошло, но помнит, что это был высший кайф, а потом сразу же захотелось еще. Деньги были, а отказывать себе Чонгук не привык. Зависимость. По переулку гулял леденящий ветер, режущий нежную кожу на лице. Совсем не было людей. Узкая улочка меж двух домов, заваленная шприцами, использованными презервативами и прочим мусором. Чонгуку все это так знакомо и чуждо одновременно. С одной стороны он был близок к такой же жизни, если бы не Намджун, с другой — он все так же живет ею, только смотрит свысока. Употребляет те же наркотики, десятками меняет мальчиков и девочек ночами, пьет много алкоголя. Но крутится в уважаемом обществе, в высшей сфере. Его жизнь — непонятный ураган, беспорядок, сплошное сумасшествие. Прилежный мальчик — уличный гонщик, отличник — алкоголик, первый голос института — жалкий юноша, лишенный ума. Даже Намджун понимает, в каком он дерьме. И делает все для того, чтобы из этого дерьма его вытащить. Но с характером Чонгука у него мало что получается. Просто ужасно это — когда человек так ломается. Но еще ужаснее, когда при этом у него есть близкие люди и шанс на спасение, а он ничем из этого воспользоваться не хочет. Чонгук пинает пустые железные банки и, смотря себе под ноги, слепо бредет вперед, не замечая, что переулок уже почти закончился, а выход из него ему прегражден. Громкий автомобильный сигнал вырывает его из размышлений, заставляя вскинуть голову. Сердце подпрыгивает от испуга, но как только Чонгук узнает в просигналевшей машине макларен Намджуна, ему становится спокойнее, и с выдохом он обходит капот синего авто, плюхаясь на переднее сиденье и принимая полулежащее положение. Видок у Намджуна тот еще: желваки проступили, напрягся весь, пальцы до хруста сжал и Чонгука, кажется, был готов убить. Но тот лежит спокойно и прикрывает лицо рукой от солнца, надеясь тем самым еще и боль в голове унять. Намджун внутри бесится, но старается держаться; спускает стекло со своей стороны и закуривает. — Выглядишь херово, — с издевкой замечает Чонгук, и смена гнева на намджуновом лице на дичайший гнев приводит его в экстаз. Явно с Хосоком разговаривал, иначе бы не бесился так. Чонгук, приподнявшись, достает из заднего кармана джинсов маленький пакетик с белым порошком, долго смотрит на него в раздумьях и в конце концов убирает обратно. Не докатился он еще до той стадии, чтобы в середине дня закидываться. Наивный. — Завязал бы ты, — совершенно спокойным, даже слегка отреченным голосом говорит Намджун, недоверчиво поглядывая на скрывшийся в заднем кармане чонгуковых джинсов белый пакетик. Он чувствует вину. За то, что эта дрянь у Чонгука в руках. За то, что эта дрянь уничтожает его организм. Это же он, это все он, Намджун, кто дал ему право находиться на районе, кто сделал его там своим и кто однажды не уследил за маленьким мальчиком, совсем не знающим жизни. Вовлек его в мир греха и разврата, ночной грязи, похоти и губящего удовольствия. И ведь должен же был быть у него свой мозг! Должен же он был понимать, что нельзя, что это самый настоящий запрет! Но и тут виноват Намджун: не доглядел, не объяснил, да и сам подтолкнул... упоминал же как-то, что пробовал, но слез. Вот и Чонгук, видимо, кайфа захотел. Да только воли нет у него такой, как у Намджуна, не слез бы он. И остановиться бы не смог. И теперь уже не сможет, поздно. Находившийся в отчаянии Намджун даже нашел несколько отличных клиник, говорил с врачами, готов был отправить Чонгука в Швейцарию, но ему ничего этого не надо. Он счастлив в своем мире, и влияние Намджуна постепенно стирается из его головы. И старшему очень страшно: в брате авторитета Чонгук не видит, в нем самом он тоже меркнет. А что будет потом? Что будет, если Хосок узнает о его зависимости? Или еще того хуже — останется совсем один, лишится последнего близкого человека в этом мире? Намджун себя простить не сможет. — Не учил бы меня ты, — огрызнулся Чон, и на этом диалог мог бы быть закончен. — Что у тебя с щекой? — Намджун придвинулся к парню и коснулся пальцами пыльной, покрытой мелкими кровавыми ранками кожи. — Не твое дело, — Чонгук отдернулся, украдкой глядя на время: прошло почти полтора часа. Он что, спал там, на сыром асфальте? — В бардачке салфетки есть, — тоном, полным безразличия, выбросил Намджун и плавно тронулся с места, выруливая на крупную трассу. У Чонгука что-то неприятно защемило: он обиделся на него? — Я не буду читать тебе морали, о том что ты хуево поступаешь с братом, ты это и так знаешь. Просто скажу: ты жалок. И просто ужасен. Вытирая щеку влажной салфеткой, Чонгук вслушивался в слова человека, который все еще значил для него очень много, и едва ли удержал в себе слезы. Слышать такое от Намджуна просто невыносимо, это хуже всей той боли, которую он испытывал в детстве и при ссорах с братом.

🔥🔥🔥

Сбитое дыхание. Тяжелое, неподъемное тело. Шумящая голова. Пульсация бешеная, в голове так и стучит, будто отбойным молотком перемалывают кости. Ноги словно свинцовые, совсем не желают двигаться. Чонгук останавливается, чтобы перевести дух. Боже, какое же сумасшествие. Он бежит и не знает куда, отчего, от кого, почему, зачем. Просто сознает, что надо. Сырой асфальт плывет под ногами. Такое чувство, что он расползается, как зыбучий песок, и парень вот-вот угодит туда. Куда? Непонятно. Стены сдвигаются. Узкий переулок становится еще уже, и отливающий лиловым кирпич падает в опасной близости. Надо снова бежать — его может раздавить. Но ноги не слушаются! Они просто не двигаются с места. Что-то тянет назад, прижимает к земле огромным весом, и дыхание снова сбивается. Воздух просто не попадает в легкие. Чонгук кричит, но крика не слышит даже сам. Вместо него — тишина. Давящая, давящая, давящая тишина! Как хочется бежать! Как хочется уйти отсюда! Но куда?! К кому?! Просвет становится все меньше, носки кроссовок втягивает рассыпчатый асфальт. Он пытается, делает усилия и медленно, ужасно медленно движется к цели. Но к ней ли? Бежит. Но стоит на месте. Ноги двигаются как в замедленной съемке, а руки с трудом разгребают воздух. Он делает шаги, сам осознает это и, вроде как, приближается к свету, но тяжесть, тянущая за спину, не позволяет. На плечи будто падает громадная плита. Это какое-то безумие. Стены сдавливают по бокам, Чонгук разворачивается. Кирпичи, что иглы, больно впиваются в кожу, сдавливают грудную клетку, и воздух будто превращается в горячую лаву. Он обжигает небо, горло, трахею, и легкие вспыхивают пламенем. Чонгук чувствует жар внутри, хватается за края стен, которые внезапно оказались рядом, и истошно кричит. Не столько от боли, сколько от одиночества. На лбу выступает испарина, но она холодная, как лед. Чонгук не чувствует это, просто знает, в каком-то смысле наблюдая со стороны. Он дышит все чаще и тяжелее, но задыхается. Он кричит все громче, но крик его слышен все тише. Он умирает, но кто-то снова и снова возвращает его к жизни, как котенка хватая за шкуру и вбрасывая в этот мир. И стены сходятся. Чонгук подскакивает, скидывая с себя нагревшийся от горячего тела плед. Из горла вырывается истошный, душераздирающий крик, царапающий его стенки, сменяющийся кашлем. Дрожащими руками он хватает со стола маленький пакетик с белым рассыпчатым веществом и тупо смотрит на него несколько секунд, будучи в каком-то непонятном тумане сомнений и раздумий. Его тело здорово потряхивает, он рычит, срывается, кусает губы, случайно захватывая спавшие на лицо светлые кончики волос. Гнев сменяется яростью, весь мир будто бы ходит кругом, а он в самом центре — внутри смерча суматохи, грехов и потери собственного рассудка. Все же, скорее не ведая что делает, Чонгук вскрыл пакетик, рассыпая достаточно много наркотика на свои колени, и пальцем старался подцепить порошок, но он все никак не задерживался на коже. Юношу бесило: ломка началась такая, что он свалился с кресла на пол, приземляясь на локти и колени, но держа упаковку перед лицом. Крича, он высыпал немного порошка прямо себе в рот и, упав и перевернувшись на спину, раскинул руки и ноги, тяжело дыша. Спокойствие настигало его постепенно, плавными волнами, будто бы море ласкало прибрежный песок, дрожь в теле унималась, и зудящее чувство голода и жажды безумия отступало. Чонгук молча глядел в потолок, а по его щекам катились слезы. Он думал о своей жизни: о том, как умерла мама вместе с сестрой, как ушел следом отец; какие ужасные годы были в детском доме и лишь чуть менее ужасные после; как он впервые попал на район и встретил Намджуна, когда жизнь наконец обрела смысл и заиграла красками. И как он сам это погубил. Он думал о сигаретах. Сладком чувстве ядовитого никотина. Будто бы ощущение смерти нравилось ему всегда, даже в подростковые годы. Сейчас он так же наслаждался табаком. Успокоительным. И наркотиками. Он думал о том, что хочет завязать. Что так больше не может продолжаться. Но у него нет стимула, у него нет никого. Ради себя это делать? Да увольте. Ради отца, ради Намджуна? Они, по сути, никто друг другу, ему уже своих детей иметь пора, и скоро он отвернется от Чонгука. Ради Хосока? Ему он тоже надоел, столько нервов вымотал. Разве он все еще ждет возвращения блудного брата? Навряд ли. У Чонгука нет стимула, чтобы завязать. Нет больше смысла жизни. И теперь он думает о новой дозе. Но только потому, что так будет легче. Он проиграл в споре с самим собой.

🔥🔥🔥

Всю ночь Чонгук плохо спал, ворочаясь и часто просыпаясь. Ему снился крайне странный сон, которому он никак не мог найти причины. Сны ведь не берутся просто так — в этом он был уверен, а потому то, что он видел ночью, приводило его в недоумение. Вообще сны перестали сниться ему с тех пор, как он впервые взял в рот сигарету. Почему-то тогда они резко прекратились, чему Чонгук был даже рад: всю ночь видеть перед собой нескончаемую черную пелену, что может быть лучше? Но изредка они все же навещали его. И всегда этому способствовало какое-то сильное впечатление или переживание. Во сне оно отражалось. То есть это никогда не было бредом или взявшейся из ниоткуда чепухой, нет. Это мог быть Намджун, или Хосок, или чувак, которому он проиграл целое состояние на гонке. В общем, что-то, что так или иначе беспокоило его, но то, что приснилось ему в этот раз, он объяснить не мог. И это сильно его волновало.

***

Париж. Прохладный ночной ветер ранней осени. Такой, который приятно остужает разгоряченное алкоголем тело, но не царапает порывами лицо. Шумная музыка, долетающая до улицы приглушенным басом. Небольшая кучка людей, стоящих у входа, беседующих на чистом французском. Местные. Внутри музыка громче. Настолько, что даже собственные мысли тяжело расслышать. Слепят неоновые огни красно-розовых оттенков. Люди сидят полукругом, неторопливо попивая шипящее дорогое шампанское. Наполненные им хрустальные бокалы высокими башенками стоят на рассредоточенных по всему залу столах; официанты подносят новые и новые. В середине длинный подиум с ярко-белой подсветкой мелких лампочек. Он отполирован так, что блестит ярче этих самых ламп. Все расселись вокруг и с нетерпением смотрели на кулисы. На экранах телевизоров, висевших на них, уже загорелось название бренда. Кажется, что в этот самый момент все замерло: толпа притихла, погас весь свет за исключением ламп на подиуме, лучи софитов прокатились по залу и тоже остановились около кулис, музыка сменилась на загадочную и интригующую. И резкая темнота. Толпа взорвалась криками, когда свет снова заиграл розовыми оттенками, а вдоль всего подиума, по бокам, позировали симпатичные девушки в новой коллекции Balenciaga. Их лица искрились наигранными улыбками, тела принимали новые и новые позы. Все смотрелось так гармонично, так роскошно, но публика все равно жаждала большего. Десерт, как это всегда бывает, ждал впереди. Модели разбрелись по залу, и свет снова погас. Софиты пронеслись к началу подиума, и толпа забесновалась. Бокалы с шампанским, казалось, тоже задрожали от напряжения, воздух стал раскаленным. Стройный силуэт показался вдалеке, и мертвая тишина охватила публику. Человек стоял в позе, похожей на знаменитую Майкла Джексона, его грудь вздымалась от волнения, длинные пальцы придерживали шляпу. Он резко выпрямился, поднимая руку вверх, и расправил плечи. Свет загорелся, толпа заликовала, а парень уверенным широким шагом двинулся по подиуму, широко раскинув руки одаривая людей прекрасной улыбкой. Он был одет в короткие шорты цвета морской волны, нежно-голубую рубашку и стильную молочную шляпу, его бронзовая кожа бликовала на ярком свету, стройные длинные ноги отлично гармонировали с высокими шпильками, ядовито-красные локоны загадочно прикрывали глаза. Он выглядел на все миллионы мира, дороже любой драгоценности, красивее любой модели. Он явно был таким одним, неповторимым, единственным, и все были готовы в тот же миг упасть на колени и поклоняться ему просто оттого, что он самый роскошный человек на земле. И он это знал. Его искрящиеся глаза, широкая улыбка, выражение лица — он прекрасно знал, что обожаем, что его любят, что он лучший. Он шел и купался в овациях, кидал взгляд в каждую камеру и просто чертовски сильно кайфовал от происходящего. Он остановился на самом краю, носки его туфель опасно сошли со сцены. Но он умел бесподобно стоять на высоких шпильках, так что это не являлось его проблемой. Напоследок окинув взглядом толпу, парень чуть высунул язык, прикусывая его, и схватился за край шляпы пальцами, приподняв и открыв высокий загорелый лоб.

***

Чонгук проснулся с криком в холодном поту. Он никогда не увлекался модой и не носил Balenciaga, никогда не был в Париже и уж тем более на показе мод, не знал этого парня. Однако его лицо... Оно казалось таким знакомым. Или же просто узнаваемым? Непонятно. Вообще непонятно. Ведь это всего лишь сон, там все так смазано и размыто... К тому же его лицо было прикрыто шляпой и волосами, его нельзя было точно разглядеть. Тогда почему?! Почему оно кажется таким знакомым?!

🔥🔥🔥

Он сидел за столом огромной аудитории, положив голову на локти, и безрезультатно уверял себя, что надо поспать хотя бы эти бесполезные сорок пять минут. Но сна все не было, хотя веки казались просто свинцовыми. Как только он их закрывал, какое-то неприятное чувство, будто что-то проходит мимо, мешало спать, и потому приходилось лежать с открытыми глазами, наблюдая за занимающими свои места студентами и изредка моргая. Кажется, он не спал уже целую вечность, о чем свидетельствовали темные круги под глазами и невыносимая слабость в теле. Кости ломило, мышцы ныли, еще движение — и он просто рассыпется в пепел, который сразу же разнесут потоки воздуха, проникающие через приоткрытое окно. Наконец лекция началась, и Тэхен даже немного обрадовался: теперь точно есть шанс заснуть под монотонный голос скучного препода. Помнится, когда-то он безумно любил его предмет, инструментальное исполнительство, и конспектировал все лекции без устали, но не сейчас, когда все, что было «до», превратилось в прах и померкло, и осталось лишь «после». «После» развода, и ничего больше. «После», которое превратилось в сплошное серое пятно, где ничего нельзя было различить. Прошло минут десять непрерывного говора препода, и сладкая сонная нега начала брать верх над измученным телом: Тэхен весь обмяк, спрятал лицо в руки, согнутые в локтях, и едва слышно засопел прямо над свежими конспектами, роняя слюни на бумагу. Он был не единственным, кто решил покемарить на паре: почти половина аудитории последовала его примеру. Стояла почти полная тишина, студенты были спокойны, что не могло не радовать преподавателя: через свой тройной стеклопакет он так и не смог разглядеть, что они просто-напросто отрубились. Но ненадолго. Все проснулись разом, когда, вышибая дверь с ноги, в аудиторию бесцеремонно залетел юноша, не потрудясь извинится за свое опоздание. Он окинул взглядом одногруппников, сначала недоумевая, потому что некоторых видел впервые из-за смены расписания, перевел его на возмущенного Кана, неловко улыбаясь, широким шагом прошел на свое место, садясь через проход от Тэхена, и с грохотом приземлил портфель на парту. Те, кто знал его и учился с ним предыдущие два курса, даже не обратили внимание. Они привыкли к подобным выходкам «золотого голоса» и понимали, что ему сойдет с рук практически все, что угодно, тем более с этим преподом. Но для Тэхена этот человек был новым: он никогда не встречал подобной наглости, а себе даже в мыслях такое позволить не мог, потому это, мягко говоря, его удивило. Он уставился на юношу и совсем забыл про сон, разглядывая аккуратные черты лица. Они не были ему знакомы, и видел он их, вроде бы, впервые, но те так притягивали взгляд, что оторваться уже было невозможно. Юноша был по-настоящему прекрасен: острая линия челюсти, волосы цвета платины на кончиках, невероятно темные глаза, смотревшие куда-то вдаль, полные тумана. Тэхен без зазрения совести разглядывал, не боясь быть пойманным, но покраснел от собственных мыслей: так глазеть на незнакомца было ему чуждо. Но ведь иначе невозможно — так этот парень напоминал Джунхи! И внешностью, и характером. Сколько себя помнит, Тэхен умолял его покраситься в блонд, но тот вечно был против. А ведь ему так бы пошло! Но теперь уже поздно. Чонгук, в конце концов учуяв любопытные красивые глазки на себе, посмотрел в ответ. Вот только он Тэхена узнал: тот самый, который привлек его внимание в пятницу. Про которого он спрашивал у Юнги. Некогда роскошный, блистательный, всеми любимый, обворожительный Ким Тэхен, звезда института, сын крупной шишки, богатенький и безумно удовлетворенный своим муженьком. Сейчас же — жалкая серая мышь в одежде из секонд-хенда. Падать с пьедестала больно, но еще больнее, когда на него не дают встать снова. Чонгук ухмыльнулся. Он узнал мальчика из своего сна. Тэхена эта дикая ухмылка напугала. Он готов был поклясться, что в глазах юноши видел нездоровый блеск. Отвернувшись от него к окну, он подтянул рукава кофты к запястьям, надел капюшон на выцветшие розовые волосы (некогда бывшие кроваво-красными) с отросшими корнями и прикрыл глаза, снова стараясь погрузиться в сон. Но уже не мог: животный взгляд так и сверлил ему спину до конца пары. Тэхен не заметил, как проспал практически все: и пятнадцать минут перерыва, и вторую часть лекции. Спина затекла от долгого напряжения, но улетучилась головная боль, и в теле появилось что-то наподобие бодрости. Несмотря на неудобную позу и далеко не мягкую постель, он наконец почувствовал, что хорошо поспал. Выждав момент, когда мистер Кан отвернулся к доске, Тэхен смачно потянулся и зевнул, подставляя нос лучам обеденного солнца. Покрутившись на месте, чтобы размять позвоночник, он якобы невзначай глянул на опоздавшего юношу. Но тот на него даже не смотрел: он развалился на своем месте, отвернувшись от него, и тупо пялил в телефон, изредка озаряясь широкой улыбкой. Не успел Тэхен взглянуть на часы, как прозвенел звонок, и сонные студенты поочередно стали подниматься с парт. Чонгук, вскинул голову, будто услышав выстрел, оценивая обстановку, и, подхватив легкий черный рюкзак, слетел по лестнице, первым покидая аудиторию. Тэхен лишь вздохнул ему вслед: его глаза поистине волшебны. Такие темные, глубокие, внимательные... Прямо как у... Забыли. От Чимина, как обычно, миллион сообщений. Он приболел и не пришел на занятия, так это было вполне ожидаемо, но пока Тэхен читал все и быстро нацарапал, что идет домой, все студенты уже успели выбежать, и остался лишь корпящий над бумагами препод. Сунув телефон в задний карман, парень поспешно сбежал по ступенькам, выдавливая из себя негромкое прощание и короткий поклон, больше походящий на кивок головой. Прикрыв за собой дверь, он был уже на низком старте бежать домой, чтобы застать отца, но жилистая смуглая рука преградила ему путь, опираясь о стену. — Ну что, мышонок, больно падать так низко? — полный яда голос был обращен к Тэхену. — Странно, что при таком обилии бабла ты одеваешься хуже бомжа, — смех. Этот жгучий, но волшебный смех. Кажется, Тэхен уже слышал его. — Где же твой сладкий муженек, а? Неужели не удовлетворяет уже так свою суку? Тэхен с болью прикрыл глаза и шумно сглотнул. Будто бы комок колючей проволоки залетел в его рот, а сейчас мучительно медленно полз по глотке к трахее, бронхам и застрял где-то в районе сердца. Вокруг не было никого: только этот опоздавший дикарь с бешеными глазами и стоящий вдали одинокий студент, залипший в телефоне. Тэхен хотел кричать, но голос встал где-то в горле, словно кость. Его будто пнули коленом в живот и повалили на холодную землю, забросав сверху камнями, перемешанными с битым стеклом. Вопрос у него был всего один: за что? — П-простите... — слова были больше похожи на хрип, чем заставили высокого юношу смеяться. Вся его красота померкла перед Тэхеном, он будто бы превратился в гущу серости, в самый настоящий смерч, несущий гибель и разрушение. Едва сдерживая слезы, парень бросился бежать на подкашивающихся ногах, двигаясь, скорее, машинально, нежели осознанно. Благо, никто больше его не задерживал. Тот юноша теперь еще больше показался похожим на Джунхи. Чонгук, провожая взглядом убегающего бедолагу, ехидно ухмылялся. Самодовольная улыбка играла на его губах, и боже, как же ему было сейчас хорошо. Негатив, всепоглощающая боль, ненависть, страх, осознание чужого превосходства и ощущение собственной слабости — чувства того парнишки он понимал слишком уж явно, точно испытывал сам. Как самый настоящий дьявол, он ими питался, обливался с ног до головы и внутренне безудержно хохотал. От осознания, какая он мразь, какой ублюдок, насколько мерзкий и ужасный человек, по его душе разливался лечебный бальзам — да, он именно такой. И это нереально, просто чертовски ахуенно. — И что это было? — спросил ожидавший Юнги, тот самый, стоящий вдали студент, когда Чонгук приблизился к нему. — Ничего. Просто заболевшая лишаем светская львица или еще один повод для веселья, — он хлопнул друга по плечу, даже не глядя на него, и широким шагом ринулся вперед, перепрыгивая через ступеньку и негромко посвистывая.

🔥🔥🔥

Тэхен добрался до дома, чувствуя себя раненным зверем. Словно истекая кровью, он забежал в особняк и, захлопнув двери, скатился по стене спиной. Взахлеб рыдая, он не издавал практически ни звука, стойко держа все в себе. Не хотелось, чтобы кто-то из слуг увидел его или, что еще хуже, наткнулся отец. Хотя где-то глубоко внутри, в трениях сознания Тэхен тянулся к нему, хотел упасть в его крепкие руки, теплые объятия, рассказать про свою боль, хотел быть выслушанным. Мечтал, чтобы отец нежно прижал к себе, поцеловал в лоб и прошептал в самое ухо, что он рядом. Хотя бы раз... Тэхен хотел найти его. Поднявшись, он скинул обувь и ветровку прямо на пол, будучи не в силах что-либо сделать еще, рукавом кофты вытер слезы, не давая накапать свежим, и прошел в глубь дома. Стояла мертвая тишина, будто особняк был пуст, но такого случиться не могло, Тэхен знал. Он оглянул первый этаж — обширную гостиную, смежную с кухней и выходом на летнюю веранду к бассейну — и двинулся дальше, к лестнице. С каждым шагом мерзкое предчувствие наполняло его, но он не терял надежды, что отец работает в кабинете. Все комнаты наверху были открыты и убраны. Как и всегда, в принципе, они в любой момент были готовы впустить гостей. Двери в спальни Тэхена и отца были заперты. Юноша тяжело выдохнул: неужели он снова?.. Тэхен свернул направо. Бильярдная тоже пустовала, в баре не горел свет и на стойке не стояло ни одного стакана, полы блестели от проникающего через панорамные полузашторенные окна светлые лучи. Свежая уборка, ей не более получаса. Заглядывать в «музей», где висели коллекционные ножи и сабли, парень даже не стал — отец редко проводит там время. Из кинотеатра тоже лилась звенящая тишина. Обходя многочисленные комнаты второго этажа, Тэхен, кажется, впервые осознал, насколько же огромен этот дом. Раньше он прибегал после школы и сразу прятался в своей комнате, либо же пулей проносился в отцовский кабинет, если его не было на первом этаже или в спальне. Но сейчас, идя медленным шагом и слушая каждый скрип паркета под своими ногами, он осматривал всю роскошь особняка, в котором жил вот уже более двадцати лет. До этого момента он и не замечал картин, китайских ваз и прочих предметов декора, расставленных по углам. Все время было не до этого. Но сейчас появилось желание осмотреть здесь все, будучи словно в музее-усадьбе, и проплыть пару кругов в крытом бассейне на третьем этаже с прозрачным потолком. Как, должно быть, там красиво ночью, а ведь он навещал это место последний раз лет десять назад, будучи ребенком, и тоже, он уверен, не обратил внимания на всю красоту. Когда Тэхен повернул в последний коридор, в его конце показалась одна-единственная здесь дверь, что была чуть приоткрыта. И тоже тишина. Юноше стало не по себе: будто бы резко проснулась тошнота, и закружилась голова, ноги в очередной раз подкосились. Он так не хотел и хотел одновременно войти туда, но уже заведомо предполагал, что его ждет. Оттого метался. И чертовски переживал. Тем не менее, пересилив себя, Тэхен сделал шаг внутрь кабинета и сразу же пожалел. Все было убрано. Чисто. Просто идеальный порядок. На столе стоял открытый ноутбук, к которому юноша очень не желал подходить сейчас. Но понимал, что теперь уже должен. Сев в кресло за стол и кликнув по тачпаду, Тэхен снова заплакал. Ну за что? За что отец снова так поступает с ним? Почему просто не может хоть раз дождаться его и сообщить обо всем лично? — Ублюдок! — крикнул он загоревшемуся экрану перед собой. На нем была открыта вкладка со скайпом и контактом «телефон» с фотографией отца Тэхена. Он нажал enter, и звонок начался. Джиен быстро снял трубку, включая камеру и вытягивая руку. На его лице возникла приветливая улыбка, было видно, что он не совсем в трезвом состоянии. Точнее, совсем не в трезвом. — Тэхен-а, малыш, ты как? — радостно спросил мужчина, и за его спиной показались несколько девушек в купальниках, плещущие водой. Все они сидели в бассейне. — Нормально, пап, — заставил себя более менее ласково ответить Тэхен, поджимая губы. Смотреть, как отец снова развлекается со шлюхами вместо того, чтобы быть рядом с ним, причиняло неописуемую боль. — Ну хорошо. Малыш, слушай, — Ким приблизился к камере так, чтобы было видно только его лицо, — мне срочно понадобилось улететь в Куршевель по работе, вернусь через пару недель. Черная кредитка ты знаешь где. Если что понадобится, звони Соджуну, его я предупредил. В общем-то, ты обо всем в курсе, все как обычно. Люблю тебя, — фальшивая улыбка, и звонок моментально завершился. Краем глаза Тэхен успел заметить, как молоденькая девушка подошла сзади к его отцу и попыталась запрыгнуть ему на спину. Его чуть было не вырвало. Как он вообще может делать такое?! Звонить собственному сыну, зная, в каком тот состоянии, когда сам находится с толпой проституток и тонной алкоголя?! Как у него хватает совести?! — Я тебя ненавижу! — Тэхен вскочил с места, закрыв ноут, и с силой хлопнул обеими ладонями по столу. Руки пронзила такая боль, что он вскрикнул, а кожа быстро покраснела. Юноша, моментом превратившийся в маленького мальчика, упал под стол, свернувшись комочком, и уже во весь голос разрыдался.