black toxic

Небо над Сеулом заволокли тучи. Город погрузился в круглосуточную серость, дожди омывали улицы, потоки грязной воды вместе с мусором стекали по краям дороги. Ветер неласково срывал с деревьев последние жухлые листья темно-бурого цвета, корявые ветки изгибались под его мощным давлением. Все чаще можно было слышать навязчивое карканье огромных воронов, оповещающих о наступлении холодной осени. Тэхен сидел у окна, поджав к себе колени и укрыв их теплым пледом; в руках покоилась чашка какао с зефирками. Сделав выдох на стекло, пальцами он нарисовал улыбающийся смайлик, глаза которого дождь, хлещущий по ту сторону, тут же обратил в печальные и плачущие. Тэхен тоже не выдержал: подобие улыбки слетело с его губ, потухшие глазки моментом намокли. Он и заметить не успел, как погода снаружи полностью превратилась в его внутреннее состояние. Порезы на руках стали глубже, огонек в глазах тускнее, тоска по прошлому — сильнее. Тэхен никак не мог найти себе место, начиная думать, что будто бы сам мир пытается изжить его. С того самого дня в институте он не появлялся. Просто не было сил даже представить те лица, которые ждут его там: злорадствующие, надменные. Наверняка, слухи уже поползли по всему факультету, если не дальше, ведь сейчас у них много смежных пар не только с инструменталами, но и вокалистами. Хоть никто и не видел эту стычку тогда, Тэхен был почему-то уверен, что про его унижение знали все. И им явно не терпелось подлить масла в огонь. Раньше он был одной из самых популярных фигур. Подписчики сыпали лайками и завистливыми комментариями, в институте окружали лестные улыбки, комплименты слышались отовсюду. Сейчас же о нем будто все забыли, он превратился в тень, а в инстаграме от полумиллиона остались жалкие тысячи. Впрочем, слава и популярность совсем не волновали его. Он любил выложить красивые фотографии с видом пляжей и роскошных машин, дорогих отелей и закрытых вечеринок, но, перестав это делать, ничего не потерял и тоски никакой не испытывал. Может, в какой-то степени даже легче стало, что никто за его жизнью больше так пристально не следит, однако пара сотен «преданных» фанатов продолжают писать в директ, волнуясь, куда же пропал их любимый идол. На все это Тэхену плевать. По-хорошему, плевать вообще на все в принципе. В том числе и на учебу, на свою жизнь, на деньги, на отца. На Чимина даже. Просто пока он единственный, кто забирает боль, и Тэхен старается не отдаляться. Он задумчиво посмотрел в окно, положив голову на колени. Дождь все еще монотонно барабанил по стеклу, и это мягко воздействовало на подсознание. Тэхен совсем не хотел спать, но чувствовал, как веки становятся свинцовыми. Он прикрыл их и размеренно задышал. Несмотря на боль в душе, на шквалистый ветер, дождь — прекрасный антидепрессант и для погоды, и для него самого. — Тэхенчик, идем... — послышалось из-за закрытой двери, и юноша вскинул голову. Тэхенчик... Он ненавидел, когда его имя как-либо преобразовывают, и никакие варианты, кроме разве что «Тэ», терпеть не мог, но это... Так его называл лишь один-единственный человек, которому он позволял это. У которого получалось так по-особому нежно, так правильно и изыскано. Тэхенчик... Он ждал его там, стоял за дверью с улыбкой, и стоило только открыть ее — вот он. Во весь рост, во всей красе, во всем своем превосходстве. Высокий, красивый, настоящий... Он стоял и ждал, когда Тэхен выйдет к нему, когда бросится к нему на шею, обнимет, поцелует и простит. Он стоял и ждал. И звал его так, как только он умеет. Тэхен свесил одну ногу с подоконника, озаренный улыбкой, но прогремевший на улице гром вернул к реальности: дымка трепета рассеялась, испарилась так же быстро, как и появилась, а голос, что он слышал отчетливо, превратился в эхо. Он вернул ногу на окно, поджал к себе колени, обхватив их руками, и спрятал между ними маленький нос: все это лишь в его голове. Сколько можно? Сколько можно так глупо страдать и воображать себе близость того, кто больше никогда не вернется? Сколько можно ждать? Сколько еще ты будешь утешать себя? Его нет. Нет и все. Он забыл, ушел, исчез. И больше никогда не позовет вот так. «Тэхенчик» навсегда станет мертвым и застрянет в голове. Он медленно сходил с ума. И даже не помнил того момента, когда любовь перестала быть любовью. Она стала привязанностью, смешанной с безумием, одержимостью, не ограниченной ничем, — чертова зависимость одним человеком, замены которому найти невозможно. Тэхен никогда не замечал, что что-то не так, что его чувства к Джунхи переходят все границы. Он всегда был уверен, что просто любит его всем сердцем, и сейчас, когда те самые чувства выстрелили в него со стократно увеличенной силой, он понял, что безумен. Безумен и неизлечимо болен. Неужели он так обременял его? Настолько сильно досаждал своей «любовью», что он в момент взял и ушел? Это не укладывалось в голове даже спустя месяц, ощущалось глупой, неудачной шуткой. Тэхен был не в силах вообразить, что все может произойти вот так. Разлюбить невозможно, как он думал, но, видно, был не прав. Нельзя. Никак нельзя. Если ты любишь, поистине, искренно любишь — то это навсегда. Ничто никогда не вытеснит это чувство, оно заседает глубоко внутри и на протяжении всей жизни ощущается покалывающим трепетом. Ты всегда знаешь, что оно там. И исхода тут всего два: либо оно греет, если чувства взаимны, либо же — терзает безжалостно и беспощадно. Но выздороветь можно. Как и от любой болезни. Только если любовь на самом деле не любовь, а именно заболевание. Одержимость — вот что это. Полное безумие, бескрайний туман. Люди даже не в курсе, что больны. Любовь — все, что есть для них, вся их истина. Они не знают, что это на самом деле чудовищная привязанность. Терзающая, изнемогающая, подавляющая, заглушающая. Люди сами губят свои жизни, сжигают свои души в ярком пламени зависимости. Они уверены, что это любовь. Любовь, перешедшая границы. Ведь есть. Есть та тонкая грань, между болезнью и любовью, но зачастую она стирается, люди погибают из-за неразделенной любви, даже не подозревая о существовании своего шанса. Она неподвластна описанию и пониманию, иной раз неподвластна даже ощущению — она просто есть. И только одержимый способен испытать ее, если полюбит по-настоящему. Самое страшное, когда наступает стадия отрицания. Отказ от веры, что с тобой что-то не так. Ты чувствуешь подступающую тошноту, чувствуешь то, что нельзя никак объяснить — оно сидит в животе и ест тех самых бабочек. А потом начинает скрестись, отчаянно требуя еще. Все смешивается. Чувства превращаются в кашу, единую гущу всего, что только есть в душе. Трескаются и стираются все границы, теряются приоритеты, перегорает страсть, и пылает в адском огне сердце. Приходит безумие. Но мозг старательно успокаивает себя, говоря, что все в порядке, я просто очень сильно люблю. Я не могу жить без него. Я принадлежу ему. Он переполняет меня всего. Он мое все. Другого у меня нет и не будет. Он моя жизнь. И воспоминания о собственной стираются. Любые другие люди и ценности становятся пустым местом. Это нездоровые отношения. Это одержимость. Это болезнь. Тэхен уверен — он здоров. Точнее, он даже не думает об этом. На данный момент он просто существует и не испытывает ничего, кроме ежедневной удушающей боли.

🔥🔥🔥

POV Чонгук — Вы, блять, серьезно? Хотите сказать, что человек с огромными синяками под глазами, на собственном авто, пропахший табаком может быть жалкой шестнадцатилеткой?! — я был на пределе. — Молодой человек, я все равно не продам вам ничего, пока вы не покажите паспорт, — кассир стояла на своем. Как же я заебался с ней спорить... Упрямая овца! Будь проклята! — Да пошла ты... — я оставил фразу незаконченной и громко хлопнул дверью, покидая небольшой круглосуточный магазинчик. До пар оставалось полчаса, но я не мог никуда идти. Мне нужны были сигареты, необходим никотин. Уже три дня я ничего не нюхал, но без курения просто не выживал. Сигареты кончились только сегодня на рассвете, а я уже не находил себе места. Так как время только шесть, я не смог купить их в привычном месте — оно все еще закрыто. А эта сука не продает мне! Мне! Что за идиотизм? Неужели по мне не видно, что я пережил практически тяжкую войну? Войну с самим собой... Я сел в бмв и постучал пальцами по рулю. Кончилось все, абсолютно все... Даже одноразовой электронки нет. Но мне нужен, нужен никотин! Он стал неотъемлемой частью меня; без белого ядовитого дыма я не представлял себя полноценным и живым. Мое любимое чувство — чувство медленно близящейся смерти, и не испытывая его, я не ощущал жизни. Мой любимый контраст. Я решил выйти и пройтись до института пешком, в надежде что по пути попадется хотя бы одна мелкая палатка, уж там должно быть что-то, даже самое крепкое и дешевое. И слава небесам, я нашел. Я не был верующим, но в этот момент явно кто-то наверху услышал мой зов, иного объяснения своему везению я подобрать не мог. Ларек был совсем маленьким, квадрата на четыре, но большего мне и не требовалось. Я подбежал и, ухватившись за край маленького окошка словно безумный, потребовал сигареты. Полусонная женщина испуганно вскинула голову, оглядывая меня, и, видно, понимая, насколько ситуация критична, поспешно начала копаться в ящиках. — У нас только с гвоздикой... — Давайте! Две, — перебил я и выхватил пачки сразу, как она протянула их. Бросив крупную купюру и не потребовав сдачи, я сунул сигареты в карманы, повыше натягивая воротник черной пуховой куртки, и пошел в сторону универа почти бегом — так было холодно. Раскрыть пачку и закурить на ходу не составило труда — дело привычки. В наушниках заиграла одна из любимых песен, и я сделал глубокую затяжку. Никотин в одно мгновение разнесся по организму, успокоив бушующие нервы, и обжег замерзшее горло. Гвоздичный вкус был терпкий, сильно сушил рот, сигарета очень тяжелая, но мне нравилось. Запах потрясающий. Он был полон жизни: свежий, цветочный, яркий. Но смешанный с грубым табаком. Странный контраст жизни со смертью в очередной раз вызвал улыбку. Подходя к воротам кампуса, я поглубже спрятал сигареты и выбросил уже второй по счету окурок в урну. Не хотелось, чтобы препод видел меня курящим. Он, конечно, догадывался обо всем, но не стоило так явно огорчать его — первый голос должен оставаться лучшим. Конец POV Чонгук Стоя спиной к зданию университета, Чонгук запрокинул голову, устремив взгляд к небу, но в конце концов прикрыл глаза. Ветер играл с его светлыми локонами и бил по лицу, больно резал открытые щиколотки и продувал слегка торчащий из-под куртки и толстовки живот. Погода сменилась так резко, что он не успел перестроиться на осенний гардероб, но заболеть его не прям уж сильно волновало. Его, если честно, вообще ничего не волновало, когда в кармане лежала пачка сигарет. Они были спасением всегда, что бы ни происходило в его жизни. Заглушался любой стресс, стоило никотину смешаться с кровью, а этого дерьма Чонгуку было предостаточно. Он привык к такому обилию проблем, к вечному нервозному состоянию, но именно в последний месяц или около того все обострилось до предела, и справляться становилось сложнее. Навалилось все как-то неожиданно. Переход в разряд старшекурсников накладывал больше ответственности, чем ожидалось, денег на ставки уходило больше, чем стоило бы, а распаленное эго не давало шансов проигнорировать возможности отыграться, Хосок вновь на голову свалился и не думал униматься, внезапно обеспокоившись состоянием младшего братишки. Все мчалось со стократно превышенной скоростью в какую-то бездну или, может, депрессию — Чонгук не понимал, чего ему ожидать, но не предпринял ни одной попытки решить любую из проблем. Он, как обычно, пустил все на самотек и питал надежды, что в конце концов снова вмешается Намджун или все разрешится само собой каким-то чудесным способом. Однако тревожность донимала его, и игнорировать колотящееся в припадке сердце он не мог. Подливать масло в огонь — пить и курить — больше не было сил. От сигарет и алкоголя он, конечно, не откажется, но эффект уже не тот от них — стресс не уходит, а только нарастает, будто снежный ком, и как с ним бороться Чонгук уже не знает. Уйти во что-то с головой — не его конек, хотя от отчаяния что угодно сделаешь, когда завоешь. Но не идти же теперь в кружок вязания или к психиатру. Лучше уж снова попробовать в запой, только подольше на этот раз. Раздумывать о своих проблемах и несчастной жизни Чонгук мог сколько угодно, но стоять под дверью кампуса стало слишком холодно. Он бросил последний взгляд на серое небо, надеясь, что дождя сегодня не будет, и зашел в здание, растирая замерзшие руки. Юнги сидел у гардероба, со скучающим видом листая ленту в телефоне, и даже не дернулся, когда вошел Чонгук. — Хорош порнушку сохранять, — со свойственной ему веселостью сказал Чонгук, хлопнув друга по плечу, и впервые в жизни, кажется, почувствовал, что едкая шутка не принесла никакого удовольствия. Так, мало-помалу и начинают рушиться люди. — И тебе доброе утро, — старший проигнорировал подкол, поднимаясь и приветствуя Чонгука. Учуяв запах сигарет, он поморщил нос. — Что-то новое... Что? — Гвоздика. Если честно, ожидал худшего, но эти очень даже неплохие, — беглым взглядом оглядев коридор, Чонгук достал пачку и, открыв, предложил Юнги сигарету. — Не, не сейчас. У нас же собрание вместо пар, — судя по его довольному лицу, Чонгук догадался, что опять прослушал их старого препода. — Прекрасно. Я никуда не иду... — он плюхнулся на скамейку, вытянув ноги, и с преувеличенно расстроенным видом посмотрел в пол. — Куда ты денешься, — перекинув портфель через плечо, юноша, не оглядываясь, двинулся по коридору к лестнице, а Чонгук так и остался сидеть у гардероба, все еще подрагивая от холода. Спустя пару минут он заставил себя вылезти из куртки и с трудом снял ее, но с облегчением обнаружил, что в здании довольно тепло. Учитывая, что заниматься им сейчас на четвертом этаже, он со спокойной совестью повесил куртку и переобул кроссовки, следуя по маршруту Юнги к лестнице. Неплохо было бы раздобыть жвачку у кого-нибудь, а то выслушивать лекцию старого валенка о курении не очень хотелось. В концертном зале студентов было очень много — они заняли все первые ряды. Многие уже сновали с папками бумаг туда-сюда и активно что-то писали. Чонгуку стало не по себе: он никогда не любил заниматься подобным и организовывать что-либо. И хоть чувствовал себя уверенно почти в любой компании, среди такого шума и кучи, мягко говоря, ненавистных ему людей находиться было неприятно, не говоря уже ни о каком рабочем настрое. Сделав глубокий вдох, он окинул взглядом учеников и нашел вдали Юнги, занявшего им места. Он сидел один, чуть поодаль от остальных, и Чонгук не преминул возможностью присоединиться. Он обессиленно рухнул на мягкое сиденье, вытягивая ноги на соседнее, и прикрыл глаза, запрокинув голову. Кажется, он даже успел немного подремать, пока его снова не дернули. Сна было в последнее время также мало, как много стресса. Чонгук не до конца понимал, когда именно все свернуло не в ту сторону. Оно просто шло само собой, а он и не замечал, и только потом дошло, что улыбка уже вовсе не признак хорошего настроения — то была маска безразличия и отчаянного желания одиночества. Он много времени проводил с близкими. Юнги, Намджун — они всегда были рядом, тем более последний никогда не отказывал в помощи и очередном психологическом сеансе. Но что-то явно было не так, и причем уже довольно давно. То ли просто много факторов, порождающих стресс, то ли проблема уходила корнями гораздо глубже — в самое детство, где маленький мальчик отчаянно требовал внимания и любви. Разбираться в себе Чонгуку не хотелось. Это он считал самой напрасной тратой времени, хуже не придумаешь. Решать проблемы по мере их поступления — вот это уже его конек. Плохо — пьешь, хорошо — тоже пьешь. Решение проблемам он тоже долго не подбирал. Но спал плохо. — Чонгук, твою мать! — прошипел Юнги, с силой пихнув его в плечо. — Проснись, красавица. Полусонный Чон вскинул голову и увидел стремительно приближающегося к нему препода. Вид у него был суровый и крайне недовольный. Он склонился над парнем, поправляя сползающие с носа очки. — Мистер Чон, я, кажется, к вам обращаюсь уже пятый раз. Быстро займите место впереди! — по интонации Чонгук понял, что Кан явно не в духе, и решил не злить его, закидывая портфель на плечо и лениво продвигаясь к первым рядам. Услышав за спиной больше походящий на хрюканье смех, он обернулся и с размаху пульнул портфель в Юнги, чтоб не повадно было, и рявкнул ему идти с ним. Парни быстро прошли к середине зала, отчаянно стараясь не задевать ноги студентов, и заняли места, где было указано. Чонгук с тем же равнодушием вытянул ноги и запрокинул голову, прикрывая глаза, но зрелище поинтереснее не заставило себя долго ждать. Чимин возник будто из ниоткуда, и уже через секунду Чонгук видел только спину друга, обжимающегося с парнем. Его чуть было не стошнило от передоза соплей в этой драме, но он кое-как сдержался, исподтишка наблюдая за сладкой парочкой. — Как ты себя чувствуешь? — с явным беспокойством в голосе спросил Юнги. Чимин говорил, что температура прошла, но вид все равно был у него не ахти: кожа бледная, под глазами тщательно замазанные синяки. — Гораздо лучше, но от медосмотра не откажусь, — с лукавой улыбкой юноша опустил ладонь на ягодицу Юнги и быстро убрал ее. — Я бы на твоем месте так не рисковал, а то он засунет тебе свечу не в то место, — с очаровательной улыбкой на губах вмешался Чонгук, подскочив с места. — Могу предложить свою кандидатуру в качестве опытного доктора. И очень сексуального, — он поиграл бровями, положив руку Юнги на плечо, отталкивая тем самым его от младшего, а вторую — Чимину на талию, пытаясь прижать к себе. — Конечно, но еще чуть-чуть, и будешь играть в повара, а именно — соскребать с пола свои яйца, — парировал Чимин, ехидно улыбнувшись, и с силой отпихнул Чонгука, заставляя сесть обратно. Юнги не удержался от пронзительного смеха, Чонгука же хватило на легкую усмешку — едва заметный румянец коснулся его щек. Все трое понимали, что это безобидные шутки, и Чонгук никогда не посягнет на святое — парня своего лучшего друга, — но внутри его все же что-то неприятно укололо. Может, от нехватки секса в последнее время, а может, глупая беспочвенная зависть, на которую он никогда не обращал внимания. Он знал, что привлекателен и красив, и был достаточно уверен в себе, чтобы без проблем затащить в постель любого, однако в последнее время что-то явно шло не так. И он никак не мог понять, что именно. Будто бы просто не было сил строить даже разовые отношения на ночь. Не слушая больше разговоры голубков, Чонгук ушел в себя: вспомнив, что если тут Чимин, то рядом наверняка должен быть его одуванчик. Да, Чонгук прозвал его так в своей голове за пушистые волосы и за то, что он при любой возможности тянулся к солнцу, и молился теперь случайно не ляпнуть глупое прозвище вслух. Интуиция не подвела: Тэхен сидел не далеко от стола преподавателя, на стуле у подножия сцены, проводил смычком по струнам скрипки и то и дело перелистывал страницы нот, стоящих перед ним на подставке. В глазах Чонгука вспыхнул огонь. Он выпрямил спину, тряхнув шеей и плечами, и подался вперед, словно готовый в любой момент сорваться с места и ринуться в бой. Тэхен, до этого не замечавший его, случайно перехватил пылающий черный взгляд и вздрогнул, отводя глаза, что не осталось без внимания младшего. Пугать этого мышонка — сплошное удовольствие. — Начинаем! — Кан встал со своего места, похлопав в ладоши, и Тэхен отложил скрипку. Все замерли, рассевшись по местам; Чимин устроился на коленях у Юнги. Первые ряды в основном вокалисты — Чонгук знал многих, — но есть и другие, с факультетов инструментов, отметившиеся особыми способностями. — Мероприятие это ежегодное, поэтому я не буду тратить время на его представление. Все, кто участвует впервые, можете поинтересоваться у старичков, что и как происходит. А сейчас, основа, прошу на сцену. Вокал, оставайтесь на местах. Впервые на памяти Чонгука этот валенок не стал много говорить, что уж очень любил, а высказал все четко и по делу. Видно, из года в год заниматься организацией бесполезных концертов даже ему надоело. Хотя именно благодаря такому концерту Чонгук оказался сейчас здесь, поэтому, несмотря на хамоватость и безразличие к общественным мероприятиям, тут ему хотелось выделиться особенно хорошо, чтобы привлечь какого-нибудь потерявшего веру в себя мальчика и исполнить его мечту. Когда-то ведь он и сам был таким. Но пока делать было нечего. Конечно, Чонгук входил в «основу», основной состав, и был главным вокалистом во многих объединениях, но сейчас позвали только инструменты, так что можно было еще немного позаниматься любимым делом — ничем. Чонгук решил понаблюдать за процессом, точнее за одним конкретным его участником. Тэхен встал с места, подхватив ноты под мышку, и вместе с остальными пошел к сцене. Надо же, светская львица хороша не только в расточительстве — видимо, и талант имеется. Чонгуку даже интересно стало, что такого может исполнить его одуванчик. Признаться, скрипку он терпеть не мог и постоянно засыпал даже под самую энергичную мелодию. Тем не менее для Тэхена, кажется, роль была особая — студенты выстраивались полукругом, и место в центре до последнего оставалось свободным. Тэхен уже поднимался, когда в зал заглянул мужчина средних лет и, низко поклонившись преподавателю в знак извинений, стал взглядом искать кого-то. Никто, кроме Чонгука, не заметил, как резко напрягся Тэхен: он поджал губы и стиснул пальцы. Тоже извинившись перед Каном и частью труппы, он осторожно уложил скрипку на свой стул и поспешил к мужчине. Препод решил не ждать и начал объяснять студентам их задание, а вот Тэхену было уже не до этого: он подбежал к мужчине, и тот бережно взял его за руки, спрашивая что-то явно взволнованно. Чонгук натянулся, будто струна. Столько ехидных шуток и замечаний родилось в голове, и он старался подобрать самое колкое, самое едкое, чтобы задеть поглубже и побольнее. Мужчина был в солидном дорогом костюме, с зализанными назад волосами и смуглой кожей, с красивым разрезом глаз. Ему приходилось наклоняться, чтобы поговорить с Тэхеном, будучи в разы выше, и он не упустил возможности приобнять его за спину. — Расслабься! У тебя в жизни на эту шлюху денег не хватит, я уже пытался. Дороговато берет, — крикнув так, чтобы слышали все, Чонгук не отрывал пронзительного взгляда от Тэхена, который так отчаянно старался не смотреть в ответ. Ненавистников у него было много, и Чонгук понимал, что слух о возможном «клиенте» расползется по кампусу меньше, чем за сутки, а посещение подозрительного мужчины будет выглядеть еще подозрительнее. Волна хохота прокатилась по залу. Чонгук посмотрел на соседние сиденья, но не обнаружил там Юнги с Чимином — видно, не удержались и сбежали в туалет. Тэхен, опустив голову, одной рукой прикрывал лицо, а второй держал мужчину за локоть. Лицо у того приняло жесткое выражение, острые скулы просвечивались сквозь кожу, от ярости выступили желваки; он смотрел на Чонгука, пылая красным пламенем, но у последнего ноль реакции. Он довольствовался удачной подколкой. — Чон Чонгук! Что вы себе позволяете?! Немедленно выйдите отсюда! — Кан, казалось, порозовел то ли от злости, то ли от стыда, и выглядел так, что заставил Чона еще больше расхохотаться: усы его слишком смешно тряслись вместе с огромным животом. — Упс, простите-простите. Всего-навсего пытаюсь уберечь молодого человека от траты последних денег на ничем не примечательный секс, — как бы не понимая о чем речь, Чонгук встал и вскинул руки, не спеша пятясь к выходу. Студенты снова загоготали, а поседевший от ужаса и боязни отца Тэхена Кан чуть было не грохнулся в обморок. Последнее, что видел Чонгук перед тем, как вышел из концертного зала, было покачивание Тэхена головой в ответ на вопрос, заданный загадочным мужчиной.

🔥🔥🔥

Тэхен был рад, что Кан выгнал этого нахала с репетиции, и потому чувствовал себя чуточку увереннее, прогоняя вступительную часть с другими студентами. Он, как обычно, справился на высший бал и умудрился в конце улыбнуться импровизированной публике, состоящей из других участников концерта, так, как учил преподаватель. Тот похвалил Тэхена и в очередной раз отметил, что не зря выбрал его первой скрипкой, ласково потрепал по плечу и освободил с последней пары практики, так что Тэхен радостно убежал пораньше. Соджун уже ждал его на парковке у кампуса и встретил с теплой улыбкой. Тэхен крепко обнял мужчину, почувствовав невероятное облегчение: еще один день прошел, закончился, ушел в закат. Впереди долгая бессонная ночь, полная мыслей и нескончаемых вопросов. Но Тэхену нравилось именно это промежуточное состояние, сейчас: розоватое от сумерек, но все же пасмурное небо, пары, студенты, преподаватели позади, ночь — впереди. Тут, прямо в эту минуту, тишина и спокойствие, объятия близкого человека и никаких переживаний. Тэхен был бы рад оставаться в этом промежутке вечность, но он так редко выпадал ему, что насладиться даже этими жалкими секундами было нереально. Они сели в машину, выехали за ворота кампуса и уже через минуту мчали по крупной магистрали в центре города. Дорога их лежала через несколько светофоров и пешеходных улиц, в сердце каменных джунглей, центр роскоши и богатства, сборище элиты — Каннам. Тэхен догадывался, что Соджун повезет его именно туда перед тем, как ехать домой. Раньше это был его любимый район в городе. Роскошь, богатство, деньги — лучшая сторона Сеула, так считал Тэхен. Он обожал шоппинг, дорогие рестораны, караоке, клубы, бары, толпы туристов, ночные показательные гонки — все это было его жизнью, неотъемлемой частью. Он даже жил в высокой многоэтажке, роскошной квартире на самом верху, и каждое утро, встречая ленивый восход солнца, сидел на полу у панорамного окна и любовался просыпающимся городом. Переводил взгляд на постель и встречал улыбку любимого человека. Так начинался каждый его день. И тоже каждый был полон событий, эмоций и приключений. Тэхен жил в движении, крутился в высших кругах, знал самых уважаемых людей города и никогда не видел ужина дешевле сотни тысяч вон. Его жизнь была сказкой, в итоге оказавшейся сладким сном. Он никогда не думал, что очнется от этого и все изменится так резко. Он был уверен, просто знал, что деньги — важная составляющая и без них ему жизни не будет. А если они есть, то можно решить любую проблему. Он думал, что у него есть все, что он ни в чем не нуждается и никогда не будет. Но когда пришло время проснуться, он осознал, насколько сильно ошибался. Все то, чем он жил и дышал, от чего получал кайф и удовольствие померкло и свелось к одному — к улыбке любимого человека, которую он больше не видел по утрам. И деньги тут помочь не могли. Тэхен стал задыхаться. В роскоши, золоте, богатстве. В дорогих шмотках, элитном алкоголе, в обществе высокопоставленных лиц — во всем. Все развернулось ровно на сто восемьдесят, и бывшая некогда сказочной жизнь стала отравляющей и ядовитой. Тэхен понял, что деньги ничего не решают, они бессильны тогда, когда разбито сердце. И тут даже самая дорогая операция не спасет. Как Тэхен и ожидал, они установились у ворот на подземную парковку небольшого, но впечатляющего здания. Оно было построено на некий старый манер, но никак не выбивалось из общей картины. Наоборот, среди сотен других ресторанов и закусочных, торговых центров и клубов, оно выглядело привлекательно и таинственно, тем самым заманивая толпы людей. Но большинство, однако, выходили так же быстро, как заходили. Это был один из самых дорогих ресторанов города. Места тут бронировались на несколько месяцев вперед, а цены возвышались до небес. Но хоть для туристов и была свободна всегда парочка столов, особо они тут не засиживались. А вот Тэхен да. Его отец здесь постоянный и любимый гость, собственно как и сын, и с детства юноша любит это место и отменную еду лучших поваров мира. Соджун всегда привозит его сюда, когда они встречаются, так что удивленным Тэхен не выглядел. Но глубоко внутри был тронут и счастлив. Впервые за долгое время кто-то вызвал у него такие чувства, и это тоже радовало. С Соджуном они не виделись, кажется, вечность, так как, по иронии судьбы, перед самым разводом он ушел в отпуск и полетел с девушкой на Мальдивы, где, к слову, сделал ее своей женой. Сейчас же он вернулся к своей работе — охране Тэхена. И юноша был безумно счастлив видеть старого друга, во многом заменившего отца. И это на самом деле так. Джиен и Соджун сотрудничают чуть ли не всю жизнь и бизнес тоже начинали вместе. Всегда, когда старшему Киму требовалась поддержка, Соджун был рядом, помогал финансово, физически, морально и всем тем, чем только мог. Хоть главным учредителем и владельцем всего бизнеса является Ким, он не раз предлагал Соджуну долю, от какой тот постоянно отказывался. Его полностью устраивала работа телохранителя, а когда необходимость охранять Джиена перешла в необходимость охранять его сына, Соджун еще больше полюбил свою работу. С Тэхеном отношения сложились особенно теплые. Мальчик рос в окружении слуг и с отцом практически не общался, а когда стал постарше и полюбил гулять, пресса быстро пронюхала существование Кима младшего. Отец настоял на охране и никому, кроме Соджуна, доверить чадо не мог. Сложно сказать, из-за любви ли, скорее всего только потому, что нужен наследник, но к Тэхену был приставлен лучший из лучших, самый близкий и неоднократно проверенный. И вот уже более десяти лет они не разлей вода. Тэхен в Соджуне не видит охранника или мега серьезного мужчину в костюме. Напротив, для него он любящий отец, и никак иначе. Соджун помогал с уроками, Соджун учил ухаживать за девушками, Соджун был рядом в трудные минуты, и только Соджун знал о знакомстве с Джунхи. Отца не было никогда ни слышно, ни видно. Он работал, а в свободное время пропадал с друзьями в теплых странах. Соджун же отказывался от отпуска и не спал ночами, лишь бы не оставлять Тэхена одного. Нельзя сказать, что Тэхен ненавидит отца, но и искренне теплых чувств к нему не питает. Скорее уважает его, как старшего по возрасту и статусу, и готовится перенять на себя его бремя. Говоря о Соджуне, ясно как день — его Тэхен просто обожает всей душой. Это его наставник, друг и отец. Сам Соджун четкого мнения не имеет. Зная Кима старшего всю жизнь, он особо не удивляется, что тот так плюет на сына. Джиен всегда был беззаботным и несколько не от мира сего, так что примерно такой исход Соджун и предвидел. Ему только Тэхена жаль — мальчик же ни в чем не виноват. На него валится очень многое: детство без отца, смерть матери, будущий огромный бизнес и невероятно сложная учеба. Любовь и развод. Джунхи. Соджун знал все до мелочей и очень проникся силой и стойкостью Тэхена. Он обещал другу не дать в обиду его сына и ни разу его не нарушил. Сейчас, после долгой разлуки они снова воссоединились. Сказать, что оба были счастливы, — ничего не сказать: для обоих любые встречи были очень значимы. Держась на «рабочем» расстоянии, они вошли в ресторан, и Соджун назвал фамилию Тэхена на ресепшене; девушка мило улыбнулась и повела их через весь зал к лестнице, ведущей на vip-ложу. Оттуда открывался прекрасный вид, за что Тэхен еще больше любил этот ресторан. Один из столиков здесь держали свободным практически всегда, подразумевая, что один из Кимов может явиться в любой момент. Раньше Тэхен активно пользовался этой привилегией, чтобы посидеть тут с друзьями и мужем, но после развода совсем перестал выбираться куда-либо. Они сели напротив друг друга, и Тэхен сделал заказ, даже не касаясь меню, которое уже знал наизусть, и Соджун просто повторил то же для себя. Несколько минут он молчал, сжав пальцы в кулаки и глядя в окно. Они не разговаривали, не переписывались и никак иначе не контактировали все это время, но Соджун все равно знал о произошедшем мельчайшие детали. У него, разумеется, свои источники, но и без Чимина с Джиеном не обошлось. Он все не решался начать разговор, пока Тэхен первым не нарушил молчание: — Ну, как ты? — он спросил вроде бы непринужденно, но мужчина без труда заметил, каких усилий ему это стоило: щеки побагровели, в уголках глаз скопились слезы. Тем не менее, на губах играло подобие на искреннюю улыбку. — Я? Да в порядке, — Соджун был лаконичен и говорил отрывисто, как обычно, что приятно тронуло Тэхена. Он так скучал по этим беседам. — Лучше о себе расскажи. Как ты? Как... Джунхи? Тэхен молчал. И Соджун тоже. Он уже пожалел, что спросил, хоть и знал, что должен был. Кроме него, Тэхен никому не скажет чистой правды. — Ужасно тяжело, — произнес он слабым голосом с едва заметной улыбкой. Именно так и говорят сломленные люди. — От меня как будто оторвали часть. Но, ты знаешь... в каком-то смысле все осталось прежним, — Тэхен кивал и смотрел прямо в глаза, отчего становилось жутко. — Как это? — Вот так. Я по-прежнему живу, ем, сплю. Хожу в универ, общаюсь с другом. Любуюсь закатами и рассветами, пью чай и не пью кофе. Только вот души нет во всем этом, и сердце сломано, а так, знаешь, неплохо... Тэхен говорил спокойно, рассудительно. Будто они обсуждали начавшийся ливень за окном. Но его глаза, стеклянные, наполненные слезами... эти глаза выражали столько боли и ужаса пережитого, что говорили сами за себя: внутри Тэхена больше не было человека, на его душе не осталось живого места. А это все лишь оболочка, плоть и кровь, кусок мяса. Соджун не знал, что ему ответить. Что все будет хорошо? Все наладится? Это временные трудности? Да черта с два! Сказки это все. И даже если и наладится, то когда? Потом. Но плохо-то сейчас, а не потом. И не просто плохо, а больно. Невыносимо, несовместимо с жизнью больно. Каждое утро, просыпаясь, Тэхен смотрит на лучи солнца за окном и плачет оттого, что просто остался жить. Оттого, что придется снова переживать эту дикую боль, держа в себе, говорить, что все в порядке и улыбаться всем подряд. Он устал. И хочет уйти. Там не будет боли, не будет ничего. Ну и пусть даже любви не останется, и счастья, и нежности, и всех других прекрасных чувств пусть. Он же не пожалеет об этом. Ему будет просто все равно, абсолютно. Ему будет никак, и это самое обалденное чувство, которое и чувством толком не назовешь. — Тебе нужны моменты. Никто не сказал, что будет легко, когда теряешь смысл жизни, — начал Соджун, после того как официантка принесла им фруктовый чай и удалилась, — но его ведь и нет по факту. Кто придумал, что жить надо ради другого? Ты придумал? А зачем? Он живет уже не ради тебя и никогда не жил, поверь. А ты зачем тогда убиваешься? Любить — люби, но себя не трогай. Будь на первом месте. Никто не знает, откуда мы приходим и куда уходим. И зачем. Но точно то, что приходим мы одни, живем одни с попеременными людьми и уходим тоже в одиночку. Так зачем тратить свое драгоценное время на чью-то чужую жизнь? Тэхен слушал его со вниманием, но в то же время с оттенком безразличия. Может, Соджун и говорил правильные вещи, но с другой стороны — кто сказал, что они правильные? Может, для него так, а вот для Тэхена иначе. Его смысл в посвящении себя другому, в делании его счастливым изо дня в день и в наслаждении его улыбкой. А что теперь? Все это ему не нужно. Но Тэхен по-прежнему нуждается в той улыбке. — Ну вот, а ты скажи — ты сейчас ради себя живешь? А твоя жена, друзья, я в конце концов? Если нас не станет, ты махнешь рукой и продолжишь дальше? Сам же знаешь, что нет. — Это любовь, Тэхен. Хоть разная, к разным людям, но лю... — Вот именно, Соджун, любовь! — перебил Тэхен, подскакивая на месте и упираясь руками в стол. — Любовь! Ты же знаешь, что это! Ты сам любишь и женился только что! И ты понимаешь, как много это значит. Так что ты мне заливаешь здесь про то, что жить надо для себя?! Откуда ты этот эгоизм взял? Зачем ты мне врешь?! — Потому что тебя тоже люблю! — Соджун тоже встал с места, повысив голос, и положил руку Тэхену на плечо. — И то, как ты убиваешься, тоже причиняет боль. Я понимаю, что ты любишь и что тебе тяжело, но прошел месяц, а ты все еще здесь. Значит, тебя что-то еще держит? Пусть даже глупая надежда вернуть его, но ты, мать твою, здесь! Так и оставайся дальше живым. Начинай менять ситуацию. — Уже месяц?! Всего месяц! Я не могу, Соджун, не могу! Как ты не понимаешь?! Я здесь?! Да это вы меня держите! Отец миллион охранников приставил, Чимин звонит по сто раз на дню, теперь еще ты! Оставьте меня, и все проблемы решатся! — Замолчи! — в конце концов рявкнул Соджун, и Тэхен остановился. Он плакал, лоб покрылся испариной, и прилипли мокрые волосы. Юноша смотрел на Соджуна, тяжело дыша, будто пробежал несколько километров, и сжимал рукой запястье. Мужчина усилием посадил его обратно на диван и сам сел следом, оглядывая их кабинку. Благо, она была изолирована от посетителей, и никто не видел этой перепалки. Хотя, вполне вероятно, что слышал. — Тэхен, послушай. Я могу понять что ты чувствуешь. Мне сорок два года, думаешь, я ни разу не проходил через подобное? Проходил. И это ужасно, — тон Соджуна выровнялся, он взял Тэхена за руку. — Но проблему надо решать. И если ты не хочешь делать этого, то сделаю я. Пойми, я люблю также сильно, как и ты его, и не оставлю. Только дай мне время столько, сколько я попрошу. Тэхен крепко сжимал ладонь Соджуна в своей, кусая губы, и едва ли сдерживал в себе истерику. Слезы лились по его щекам без остановки, и как бы он ни старался, остановить их был не в силах. Впервые ему захотелось поверить, что все может измениться потому, что так сказал Соджун. Только ему Тэхен доверяет так глубоко и без сомнений. Соджун никогда не подводил, никогда не врал и не причинял вреда. Он вырастил Тэхена заместо родного отца и оказался единственным, кого юноша хотел бы видеть рядом и сейчас тоже. Он верит ему. Он любит его именно той любовью, какую всегда мечтал испытывать к родному отцу. Они просидели молча около часа. Тэхен успокоился, но не притронулся к еде, которую ему принес официант. Креветки в сливочном соусе с сыром и зеленью — его любимое блюдо, но сейчас аппетита не было от слова совсем. Он прилег на локти, смотря то на Соджуна, который все же решил поесть, то в окно, где пейзаж оставался все тем же: серым и унылым. Теперь, вероятно, погода изменилась окончательно, и дело повернулось к зиме. Пока еще Тэхена все устраивало, но он вообще не хотел видеть снег и холода, подозревая, что это никак не улучшит его моральное состояние. Если солнце еще хоть как-то ложилось бальзамом на душу, а дожди имели успокаивающее воздействие, то холод и снежная слякоть совсем не выглядели привлекательными. — Как там Чонха? — внезапно спросил Тэхен, подняв голову, отчего Соджун подавился креветкой. — Да нормально, вроде. А что такое? — мужчина прищурил взгляд, отложив приборы. — Просто... я тут подумал... ну, вся твоя жизнь, без преувеличений, была посвящена мне и моему отцу, а о себе ты никогда не думаешь. А сейчас... ну, она же твоя жена теперь, и вы не думаете о детях там, к примеру? Не пора ли... завязать со всем? — было видно, что Тэхену тяжело говорить такое; он совсем не хотел отпускать от себя Соджуна больше ни на день, но в то же время понимал, что тому и личную жизнь пора построить, уж за столько-то лет. Тэхен был бы рад, если бы Соджун был счастлив. — Тэхен... черт, — мужчина издал невеселый смешок, — не думал, что буду говорить о таком с тобой, но... ладно, — не то, чтобы Соджун рвался высказаться, просто глаза юноши горели неподдельным интересом и переживаниями, и потому он не мог не рассказать. — Если честно, я думал об этом, но... вообще не знаю. Все же она уже не девочка и второй раз замужем, а детей от первого брака тоже не было. Может, она не хочет их. — Она говорила тебе об этом? — Соджун покачал головой в ответ. — Вот. А ты, кажется, упоминал, что первый брак ее не был особо счастливым. — Но, понимаешь ли, во взрослом возрасте родить впервые не так просто, — мужчина опустил голову и напоминал сейчас неопытного, трусливого юношу. Тэхен взял его за руку и нежно погладил. Соджун — добрейшей души человек, и по нему видно, что детей бы он любил до безумия. — Не неси ерунду. Сколько ей, тридцать? Чуть больше, ладно. Все еще возможно, если постараться. Ты прекрасный человек, и я почти уверен, что она такая же, раз ты ее выбрал. И у вас все получится, я знаю, — Тэхен искренне улыбался или просто уверял себя в этом, но все же в глубине души ему стало теплее от собственных слов. Подумать только — Соджун в роли отца! Да разве лучше вообще существует? Точно нет. Тэхен уже завидовал их ребенку. — Спасибо, Тэ — мужчина сжал в ответ руку парня, — мы подумаем над этим. Слова «но пока ты остаешься моей главной задачей» не были озвучены, но так и зависли в воздухе над их столом и двумя порциями креветок в сливочном соусе: одной почти нетронутой, и другой — наполовину пустой.

🔥🔥🔥

Тэхен был благодарен Соджуну за то, что тот не стал освещать тему о его бинтах на запястьях, которые он не мог не заметить. Юноша старательно прятал все порезы, но скрыть с каждым разом все нарастающую их величину становилось сложнее. В последнее время Тэхен изрядно увлекся селфхармом уже не столько с целью покончить с собой, сколько просто причинить себе физическую боль и на время отвлечься от душевной. Но если однажды он переборщит с нажимом или выпустит чуть больше положенной дозы крови, он будет и не против наконец уйти. Соджун довез его до дома в молчании, решив, что разговоров на сегодня достаточно. Единственное, что он обронил, было прощание уже у ворот особняка: мужчина ехал ночевать домой, так как здесь, на территории, Тэхен и без него хорошо охранялся. Юноша пожелал ему удачи и крепко обнял, начав скучать как только матово-черный мерседес скрылся из виду. На пороге у входа Тэхен обнаружил подсунутую под дверь записку и подумал, что было бы не плохо навтыкать охране, ответственной за камеры у ворот, и дворецкому, если они упустили человека и позволили ему оставить что-то после себя. Развернув листок, Тэхен успокоился, но все равно был возмущен: в другой раз это может быть кто-то незнакомый, и оставит он вовсе не записку. Почерк и подпись были Чимина. Он просил как можно скорее включить телефон и набрать его, так как у него есть важные новости, с миллионом восклицательных знаков. Тэхен покачал головой, фыркнув себе под нос, и вошел в дом, лениво скидывая кроссовки и верхнюю одежду. Он налил себе стакан воды на кухне и поспешил наверх, в комнату, плюхнулся звездочкой на кровать и несколько минут смотрел в потолок. Звонить Чимину хотелось и не хотелось одновременно, но в итоге он все же решился набрать друга, ведь дело на самом деле могло быть очень важным. Плюсом он постоянно чувствовал вину за последние дни, которые они проводили вместе: разговоров стало меньше, парни будто бы стали отдаляться. Но Тэхен любил его и сейчас, после беседы с Соджуном, понял, насколько сильно, и как ему не хватает их бывалой легкости в общении. — Тэ! Нужна твоя помощь! — по голосу парень был взвинчен и взволнован. Тэхен подскочил на постели и обеспокоено сдвинул брови к переносице. — Что такое? — спросил он вполголоса. — Вечеринка, — смиренно пробормотал в ответ Чимин, и Тэхен буквально увидел его извиняющийся умоляющий взгляд, прикрыв веки. Этого он и боялся. Что угодно, когда угодно, где угодно, но только не вечеринка здесь и сейчас. Он хотел было закричать на него, обругать всеми возможными словами и бросить трубку, но заточенная в глубине тоска по любимому другу не позволила. Тэхену было необходимо увидеться с ним прямо сегодня, но делать это среди кучи народу не хотелось совсем. — Чимин... — начал он, но договорить не успел. — Тэ! Я все понимаю, но ты мне очень-очень нужен! Пожалуйста! Один я просто не успею, — эта его манера говорить голосом на крае срыва и безумно-безумно милым. Тэхен вообще отказывать не умел, а Чимину тем более. — Хотя бы с приготовлениями помоги, а потом я... лично провожу тебя домой, — выдохнул Чимин, шмыгнув носом. Тэхен прочувствовал, как сильно ему не хотелось говорить последние слова, потому что они так давно не проводили время вместе. Раньше Тэхен всегда был за любой кипиш, на вечеринки его и звать не нужно было; он сам часто организовывал их. Говоря о Чимине, его точно невозможно победить. Он самый лучший, отпетый тусовщик, это знают все. И существовало некое негласное правило среди детей сеульской элиты: если на вашей тусовке «золотой дуэт» — так их прозвали — она заведомо крутая. Сжимая телефон в руке, Тэхен с грустью улыбнулся. Чимин тоже молчал, и слова им были не нужны — оба погрузились в воспоминания, оба мечтали вернуться в те времена. Тэхен очень хотел избавиться от боли, уйти в отрыв и зажить прежней жизнью, но барьер внутри, который отчасти выстроил он сам, не позволял ему ступить ни шагу. Сердце будто было взято в кольцо с шипами, а вокруг легких вырос куст диких роз. Тоска по Джунхи, осознание, что их жизни разошлись в разные стороны, его продолжается без Тэхена, причиняло такую боль, что невозможно было двигаться. Тэхен даже боялся, что, начав веселиться, он предаст собственные чувства к Джунхи, за что себя никогда не простит. — Хорошо. Я помогу, — тихо сказал он и бросил трубку, уже не слыша радостных воплей на том конце.