Глава 3
3 августа 2020 г., 15:06
Прошло более двух недель после моего визита в школу. Несмотря на праздничное настроение страны, работы прибавилось. Занимаясь ей, я совершенно выбросил из головы пустые мысли о своем знакомстве с учителем литературы. Тем более, что считал это знакомство абсолютно случайным и мимолетным. В более спокойный период я бы, пожалуй, собрал на него досье, так, для профилактики, в плановом порядке, без спешки. Но дел навалилось так много, что я даже не задумался об этом. Тем больше было мое удивление, когда я увидел знакомые имя и отчество в докладе о подозрительных встречах некоего литературного кружка.
Сначала я даже не понял, отчего мой взгляд зацепился среди всех перечисленных лиц именно за эту строку. Но, сопоставив факты, пришел к выводу, что некий Илья Степанович Русаков, посещающий оный кружок на регулярной основе, мне знаком лично. «Надо же какая фамилия, — подумал я, — довольно распространенная, но оставившая некоторый след в истории».
Описание, составленное моим сотрудником в сухих, канцелярских выражениях, легко вызвало в памяти образ молодого перспективного учителя литературы из лучшей школы Москвы. Я усмехнулся. Вот ваш хороший мальчик, Иван Карпович.
Хороший мальчик, впрочем, оказался не настолько плох. Да, посещал кружок, да, читал запрещенную или неодобряемую литературу. Но в экстремистских порывах замечен не был.
Лидер кружка, некий товарищ Рябов, регулярно вещал на собраниях о глубоко прогнившем советском режиме и свободе человеческого слова и воли, кивая на западные капиталистические страны. Иной раз даже осторожно призывал собраться и выступить с открытым протестом. Надо же, и не боялся, что сдадут. Товарищ Русаков реагировал на подобные рассуждения без энтузиазма, но кружок продолжал посещать. Правда, что ли, только ради книжек ходил?
Конечно, подобные сборища мы так или иначе пасли. На всякий случай. И если уж попадался какой-то излишне активный деятель, вроде этого вот Рябова, уже не имело особенного значения, поддерживал тот или иной товарищ этого активиста, или просто рядом сидел. Беседовать приходилось со всеми, и доставалось в итоге подавляющему большинству. Так вышло и здесь.
Разговор с молодым учителем я взял на себя. Отчасти из-за личного знакомства, отчасти просто от скуки. Я устал от череды бесед, похожих одна на другую до омерзения. Члены кружка или отчаянно отрицали свою причастность, при том почти мгновенно начиная строчить донесения на прочих посетителей собраний, или через пару минут общения бледнели лицом и готовы были сознаться в чем угодно, хоть в организации покушении на Ленина в восемнадцатом году. Были и третьи, которые осознав, в какую ситуацию попали, пытались с разной степенью осторожности предлагать взятки. Люди все-таки существа слабые, и я этими слабостями умел пользоваться.
Так или иначе, Илья Степанович вошел в мой кабинет и сел напротив, на предложенный стул. Напуганным он не выглядел. Скорее слегка раздраженным или разозленным. Я секунду позволил себе полюбоваться его лицом, ставшим еще интереснее с легким налетом ярости. Представляться не стал, учитель меня узнал и так.
— Илья Степанович, вы понимаете, почему вы здесь? — Задал я стандартный вопрос, который задавал сегодня уже десяток раз.
— Нет! — Выпалил он, но потом, слегка стушевавшись под моим взглядом, добавил, — То есть я догадываюсь. Но право слово! Сейчас не тридцать седьмой год! Совершенно не обязательно вытаскивать меня из дома на глазах у моих родственников.
Так вот оно что. Мне стало смешно. Я был совершенно уверен, что мои сотрудники вели себя предельно вежливо. Но видимо юному дарованию хватило и самого их наличия. «Не тридцать седьмой, говоришь?» — подумал я. — «Что ж, мы сейчас ничем не хуже».
— Вы хотите сказать, что оказывали сопротивление моим сотрудникам и им пришлось, как вы изволили выразиться, вас вытаскивать? — Спросил я, улыбаясь углом рта.
— Нет, конечно же, — поморщился он, — Но визит людей из органов на дом вызывает определенные эмоции. Мои родные не исключение.
— Полагаете, что пригласи мы вас на беседу из школьного кабинета, это выглядело бы лучше? — Я откровенно веселился.
Он вспыхнул. Вот натурально, на пару секунд на щеках заиграл румянец.
— Нет. — Нехотя признал он, отводя взгляд.
Наверняка подумал о загубленной репутации в глазах учеников.
— Вот видите, — негромко продолжил я, возвращая лицу серьезное выражение, — Ваши претензии безосновательны. А вот у нас, знаете ли, есть основания для определенных претензий к вам, как к советскому гражданину.
Листы по делу литературного кружка и доносы некоторых его членов легли перед ним веером. Он опустил взгляд, вгляделся, нахмурился. По мере прочтения лицо его застывало. Но опять-таки, не сказал бы, что он испугался. Растерянности в его глазах, когда он оторвался от бумаг, было куда больше.
— Ничего не хотите сказать, Илья Степанович? — Вкрадчиво спросил я.
Он снова посмотрел на бумаги, моргнул, взглянул мне в лицо.
— Тут написано… Но это же просто литературный кружок! — В его голосе прозвучало такое искреннее недоумение, что я снова развеселился. Беседа с ним получалась забавнее прочих.
— В начале вы сказали, что догадываетесь почему здесь, — напомнил я.
— Ну, да. Запрещенная литература, из-за нее, — кивнул он. — Но тут же написано: «экстремизм», «терроризм», «агитация» и «измена Родине». Мы в таком не участвовали.
Его наивная уверенность меня почти разозлила.
— А в прочтении антисоветской литературы вы не видите ничего дурного? — Поинтересовался я.
С литературой, конечно, выходило двояко. В чтении каких угодно книг ничего уголовного не было. Другое дело их написание. Однако, и ознакомление с содержанием тех, что не угодили государству, при должной фантазии и необходимости интерпретировалось как угодно и как удобно. Никого не сажали за чтение книг. В протоколах значились совсем другие обвинения.
— Я не считаю, что книги чем-то могут угрожать государству, — качнул он головой.
— Ну, конечно, нет, это же просто бумага, — согласился я, — Другое дело — их содержание.
Мое уточнение его не остановило. Напротив, я словно задел его этими словами.
— Содержание — это просто точка зрения! — Возразил он с неожиданным пылом. — Если ты что-то прочел, не значит, что ты с этим согласился. А разностороннее видение мира отличает полноценную личность от зашоренного индивида.
Я поразился. Интересно, он сам понимал, что говорил? Ну скорее, конечно, не что, а кому. Причем, говорил он без наглости и бравады. Похоже, в полной убежденности в своих словах. Эдак, он сам себя зароет, при том, что никакого настоящего преступления и не совершал.
— Илья Степанович, — сухо проговорил я, — Вы же сейчас не имели в виду, что советский режим ограничивает каким-либо способом свободы личности и навязывает насильно определенные взгляды?
Разумеется, что-то ограничивал, разумеется, где-то навязывал. Любое государство делает то же самое, в той или иной степени. Но заявлять об этом во всеуслышание, а тем более здесь, опасно даже в нашем, как он там выразился, «не тридцать седьмом» году.
Он открыл рот, чтобы возразить, и тут же закрыл, растерянно уставился на меня. Вроде взрослый, умный человек, но, казалось, серьезность ситуации до него так и не дошла. Однако, его пылкая искренность, была мне симпатична, и я решил не топить его. По крайней мере не так быстро.
— Будем считать, что я сейчас ничего не слышал про вашу точку зрения на свободу слова, которая, прошу заметить, прописана у нашего государства законодательно в конституции. — Я откинулся на спинку стула, глядя ему в лицо. — Но, возвращаясь к причине нашей с вами встречи, вы не можете отрицать, что на собраниях вашего так называемого литературного кружка, регулярно обсуждаются антисоветские действия, звучат призывы к экстремизму, возможно даже государственному перевороту. Вот и другие товарищи, как вы могли убедиться, свидетельствуют об этом. Что скажете? Разумеется, мне сложно поверить, что перспективный учитель лучшей школы города разделяет и поддерживает подобные порывы. Но, возможно, вам есть что рассказать о других членах вашего кружка?
Я подвинул к нему ручку и чистый листок бумаги. Он выглядел так, как будто я предложил ему не написать банальный донос, а собственноручно расстрелять своих товарищей. Смотрел на бумагу расширившимися глазами, сцепил руки на коленях, чтобы не касаться стола, даже, кажется, побледнел. Надо же.
— Я не буду доносить на товарищей. — Тихо проговорил он. — Мне нечего сказать.
Я прикрыл глаза. Тоже мне, вообразил себя героем? Не сдамся и не сдам своих врагу? Только они ему никакие не свои, и даже не товарищи, они его сдали без проблем и очень быстро. Некоторые, кстати, особенно старались. Если бы не собранные внедренным наблюдателем объективные сведения, я бы даже поверил, так складно они излагали. Я задумался, не показать ли ему пару-тройку шедевров, в которых упоминалось о нем лично. Нет, рано. В другой раз.
Я открыл глаза и пожал плечами.
— Ну нечего так нечего. В таком случае, я должен предостеречь вас от дальнейших посещений собраний вашего кружка. В противном случае, могут быть определенные последствия. Вы свободны.
Он встал, как будто не веря, что на этом все. Немного замешкался, попрощался и вышел. Он что, думал, я его бить буду, лицом по бумаге возить? Совершенно не обязательно. Нет, на этом, конечно, не все. И встреча наша не последняя. Я хотел, чтобы он немного поварился в собственном соку, подумал. Да и я собрал бы побольше информации. Он, похоже, упрямый, со своими принципами. С такими особенно интересно. Обстоятельства порой вынуждали нарушать любые принципы и не таких юных трепетных личностей.
***
Я шел к метро по площади Дзержинского и никак не мог прийти в себя. Что это было вообще? Я как будто попал то ли в дурацкое кино, то ли в дурной сон. Двое молодых людей в форме у входной двери. Побледневшая мать. Ничего не понимающий брат. Я, конечно, сразу подумал о литературном кружке. Но и предположить не мог, что все настолько закрутилось. Молодые люди вежливо и почти молча сопроводили меня к машине, доставили к знаменитому зданию, провели в кабинет. Я злился на весь этот фарс, ну что за представление? Только зря напугали моих родных. Когда в кабинете я увидел его, человека, приходившего на линейку две недели назад, я не испытал других эмоций, кроме того гнева, что уже испытывал. Даже удовлетворения от собственной догадливости. Одетый в форму, он выглядел довольно сурово. Куда более сурово, чем в штатском с сигареткой на крыльце школы. Но в тот момент я не испугался, слишком был раздражен. Страх пришел намного позже. Весь разговор получился каким-то странным. Возможно, мне следовало придержать язык, но слова как будто рвались наружу сами. А товарищ… как там его? Виктор Васильевич? Он любую мою фразу выворачивал, как ему нужно. Тот бред, написанный в бумагах, что он мне подсунул, заставил меня растеряться. Я действительно не видел ничего дурного ни в деятельности нашего кружка, ни в чтении книг. Хотя, когда теперь об этом задумался, выходило довольно скверно. Когда я понял, что все серьезнее, чем я считал? Пожалуй, когда он подсунул мне чистый лист бумаги. — Я не буду доносить на своих товарищей, — сказал я. Чего я ожидал? Не знаю. Но он посмотрел на меня с какой-то брезгливой жалостью и стало страшновато. Нет, я не думал, конечно, что донос из меня будут выбивать силой. Но мерзкий холодок поселился в душе. Уходя из кабинета, я почти ожидал, что в последний момент он велит мне остаться. Но нет, вышел я совершенно свободно, и из кабинета, и из здания. Однако, меня не оставляло чувство, что так просто это не закончится.
