Нечто превыше

***

      Позже я часто задавал себе вопрос, когда же все началось? Точно не в первую встречу, и не на первой беседе. Просто молодой красивый человек, просто наивный упрямый идеалист, забавный в своих принципах и убеждениях. Не более того. Так когда мой взгляд стал задерживаться на его губах? Когда я заметил, что его ресницы такие длинные, длиннее, чем у многих девиц? Когда мне стали не давать покоя линии его тела, скрытые одеждой? Говоря проще, когда я начал его хотеть? Не знаю. До сих пор не знаю, когда именно это произошло. Просто однажды на очередной нашей встрече в кабинете я понял, что это так.       Честно сказать, я не слишком удивился. В конце концов, такое случилось не впервые. Но в этом случае я столкнулся с некоторыми сложностями. С одной стороны, я неоднократно пользовался своим положением и властью, чтобы получить желаемый объект и избежать последствий. Не сказать, что часто этим злоупотреблял, но бывало. С другой, как правило, я старался выбирать объект не только симпатичный мне, но и, можно сказать, доступный. То есть, либо имеющий в биографии подобные склонности, либо достаточно отчаявшийся и при том беспринципный, чтобы без особых терзаний расплатиться собственным телом. В общем, в некотором роде, соблюдал осторожность. У данного объекта подобных личностных особенностей не наблюдалось, да и настолько сильно его прижать мне было нечем.       Сколько раз я глядел в его досье и в очередной раз понимал, что ничего хорошего не выйдет, столько же раз после этого я смотрел на него, сидящего напротив, и чувствовал, что с каждым разом бороться с желанием все сложнее.       Наши беседы стали почти регулярными, случались примерно пару раз в неделю, но оставались такими же непродуктивными, как и первая. Он так и не согласился ничего написать о членах кружка, несмотря на то, что я ознакомил его с теми доносами, что не стал показывать в первый раз, и их содержание его явно огорчило. Разочарование в своих товарищах оказалось недостаточно сильным, чтобы сподвигнуть на ответные действия. А я все так же не мог вменить ему ничего серьезнее чтения литературы. Собрания он посещать перестал, как я его и предостерегал. Я уже начал полагать, что лидера кружка посадят, всех, кого сочтут нужным осудят, дело закроют и все сойдет на нет. Но вмешался случай.       Товарища Рябова, основного подстрекателя, арестовали сразу же. Но неожиданно у него оказалось несколько рьяных единомышленников. Ну, положим, не так уж неожиданно, мы о них знали, но скорость, с которой они активизировались и подбили-таки любителей литературы на акцию протеста, меня удивила. История получилась нехорошая, прямой укор нам за недальновидность. Расслабились, видимо, и от недавних праздников, и от кажущегося затишья по делу.       Члены литературного кружка, под предводительством троих товарищей, рано утром прошли до ближайшего подведомственного Госкомиздату издательства, покричали что-то о свободе и правах. Побили стекла в здании. Ничего серьезного, разумеется, эти активисты сделать не успели, почти банальное хулиганство. Но сам прецедент был такой вопиющий, что повязали всех присутствующих.       Мое изумление, когда в списке задержанных я увидел знакомое имя, тут же сменилось злостью. Какого черта он там забыл? Так по-идиотски подставиться! В то же время я испытал предвкушение. Теперь, пожалуй, он оказался в моей полной власти. Выгорит или нет, но я мог попытаться его получить.       Злость и желание вспыхнули с новой силой, когда его ввели в кабинет. Выглядел Илья Степанович немного напуганным. Конечно, вот теперь он испугался, а когда он шел в свой кружок и потом с его членами к издательству, о чем, интересно, думал? Я смотрел в его лицо и мне хотелось на него наорать. «Нет, – решил я, — Он все еще не до конца понимает, насколько плоха его ситуация». Напуган он был явно недостаточно.       Как только мы остались одни, я указал ему на стул, сам вышел из-за стола и прошелся по кабинету, успокаиваясь. Не стоило давать выход эмоциям.       Вернувшись к столу, я встал, облокотившись на столешницу, не четко напротив, но так, чтобы хорошо видеть лицо сидящего молодого человека.       — Итак, Илья Степанович, что скажете? — Задал я привычный вопрос таким холодным и спокойным тоном, какой только смог воспроизвести.       Он отвел глаза, конечно, что тут скажешь, если задержан при совершении.       — Позвольте прояснить, — продолжил я, — Никаких оправданий от вас не ждут. Будьте любезны изложить, где вы были, начиная со вчерашнего вечера до настоящего времени. Особенно прошу отметить период с шести до половины восьмого сегодняшнего утра. Письменно или устно, как вам будет удобнее.       Я подвинул ему несколько листов и ручку. Он помедлил, кинул на меня неопределенный взгляд и начал писать. Письменно, значит. Это он, пожалуй, зря. Впрочем, в этой ситуации большой роли не играло устное или письменное признание, и есть ли оно вообще. Я терпеливо ждал. Он исписал один лист, приступил ко второму. Я наблюдал за движениями его кисти, чуть нахмуренными бровями, сжатыми губами. О чем он думал в этот момент? Не знаю.       Когда он закончил, я забрал написанное. Ровный, почти каллиграфический, почерк учителя русского языка читался легко. Излагал события он едва ли не художественно. Выходило, что товарищ Русаков вечером обнаружил несколько книг, которые не вернул в литературный кружок. И не нашел ничего умнее, как пойти на собрание. Возможность выкинуть переписанные от руки труды антисоветских писателей в ближайший мусорный бак, а лучше и вовсе спалить, чтобы в случае чего они не компрометировали ни его, ни его родственников, он, наверное, счел преступлением куда большим, чем очередное посещение кружка. Задерживаться он не собирался, но пришлось из-за бурного обсуждения ареста Рябова и некоторых других товарищей, прошедших у части членов кружка обысков и других подобных событий последних недель. В итоге просидев там всю ночь, к шести утра он обнаружил, что возмущение товарищей стало излишне деятельным. Движимый «чувством коллективизма», да-да, именно так и написал, он прошел с товарищами к издательству и только там осознал, что они перегибают палку. Остановить толпу не представлялось возможным, но и уйти товарищ Русаков не успел. А потом приехали сотрудники милиции и органов и всех задержали.       Поразительно, он совершенно не пытался себя оправдать. Мог написать, что пытался отговорить членов кружка, что его заставили пойти к издательству, указать, что не призывал к беспорядкам, не бил стекла и так далее. Конечно, значения это уже не имело, но подавляющее большинство задержанных именно так бы и написали. Что угодно, лишь бы облегчить свою вину. Но, очевидно, это не про этого идеалиста.       Я бросил листы на стол и подался вперед, вглядываясь в лицо молодого человека. Казалось, написав признание, он успокоился. «Э, нет, — подумал я, — Так у нас дело не пойдет». Неужели, он считал, что все так просто? Что все это досадная оплошность, за которую его поругают, оштрафуют и отпустят?       — Итак, Илья Степанович, — почти буднично произнес я, — как ощущения от пущенной под откос жизни?       Он моргнул и посмотрел на меня с удивлением.       — Не понимаете? Я объясню. — Я вновь прошелся по кабинету, остановившись на этот раз за спиной моего молчаливого сегодня собеседника. — Вы думаете, что ребята просто пошумели и выразили свое мнение, а вы лично и вовсе рядом стояли. Соучастие в хулиганстве максимум. Но это не так.       Он обернулся, все еще не понимая. Я продолжил, почти скучающим тоном:       — Антисоветская агитация, срок до семи лет, организация массовых беспорядков, от двух до пятнадцати лет. А если ваша эскапада получит широкую огласку, чего, мы, конечно, попытаемся избежать, то может сойти за заговор с попыткой захвата власти. А это уже, простите, измена Родине. Это, знаете ли, от десяти до пятнадцати лет, конфискация имущества и прочие прелести. Хорошо еще никого не убили. В общем, хоть вы и не центральная фигура в этом деле, но на месте ваших родных я бы не надеялся вас увидеть в ближайшие года два-три как минимум. Но я бы посоветовал вам готовиться к разлуке с ними лет эдак на пять. Больше может и не получите, вы у нас товарищ до этого эпизода довольно положительный, но и меньше, учитывая ситуацию, не дадут.       По мере того, как я говорил, его глаза расширялись, он побледнел. Ну наконец-то начал понимать, что тут все всерьез. Но я еще не закончил:       — В любом случае, даже если суд будет необъяснимо снисходителен и получите по самому минимуму, допустим, год, с карьерой учителя вы можете проститься. Никто не допустит осужденного к работе с детьми. Даже в самой захолустной детской колонии, не то что в хорошей школе.       Я не сказал бы, что сильно преувеличивал и искажал ситуацию. Он молчал. Не хватался за голову, не возмущался, не проявлял бурных эмоций. В его взгляде я видел, как борется неверие с зарождающимся отчаянием. Что ж, уже неплохо.       Я подошел ближе, становясь напротив, и повторил свой вопрос:       — Так как, Илья Степанович, ощущения?       — Я… — он облизал пересохшие губы, — Я не думал, что так получится…       Черт возьми! Он не думал. Да понятно, что он вообще ни о чем не думал!       — Ну хоть теперь пора задуматься, Илья Степанович, — протянул я, а затем, давая выход накопившейся злости, повысил голос, мгновенно переходя на «ты», — Пойми, наконец, что это не только тебя касается! О себе не думал, о родных бы подумал! Что там твой братец, лучший ученик? Небось, планировал в какой приличный вуз поступать?! Да с его родством с тобой, осужденным по особым статьям, в последнее ПТУ не возьмут! Пойдет работать. И то сомневаюсь, что куда-то с радостью примут. В детдом, конечно, не попадет, не тридцать седьмой год. А матери твоей как достанется? Вряд ли она думала оказаться матерью государственного преступника. Да и на работе не оценят. Она у тебя на фабрике трудится, шоколадки делает? Уволить, конечно, не уволят. Переведут, пожалуй, на другое производство, в другой цех, в другой филиал, подальше. И это при условии, что в процессе разбирательства и на них ничего не всплывет. А разбирательство, смею уверить, будет дотошным. Вот в такое дерьмо ты влип и родных втянул.       Его взгляд потемнел, лицо застыло. Все, вот теперь дошло окончательно. Мне оставался последний шаг — предложить ему решение. Желание я испытывал сильное, почти застилающее рассудок. Но только почти. Я колебался. Смотрел на него и колебался. Все-таки он был совершенно не из той категории людей, с которыми я обычно проворачивал подобные дела.       Он нарушил молчание сам.       — Что вы хотите? — Голос прозвучал слабо и неуверенно.       «Да, — подумал я, — Взятки ты никому и никогда до сих пор не предлагал». Я помолчал, решаясь и одновременно отмечая форму, в какой был задан вопрос. Не жалкое «что мне делать?», он предполагал, что я могу это дело замять. Правильно, не зря же я тут распинался. Решив рискнуть, я коротко и негромко ответил:       — Тебя.       Я ожидал какой угодно реакции. Сомневался, конечно, что он кинется на меня с обвинениями в произволе и угрозами донести на меня по этому поводу и по поводу мужеложства. С его стороны это стало бы правильным ходом, но не те у него воспитание и склад характера. Однако, достоверный прогноз его действий я дать затруднялся. Готовился к любым вариантам.       В результате я наблюдал, как его лицо поначалу выразило удивление, почти изумление, и непонимание. Ну ничего себе. Начитанный же интеллигент, должен сообразить. Тема секса, конечно, в стране не обсуждалась широко. А уж секс между мужчинами и вовсе порицался и уголовно наказывался. Но не настолько же, чтобы взрослый человек совершенно не понимал, о чем я. Скорее, он не мог соотнести подобное с собой. Затем, когда он осознал, что услышал все правильно, он сжал губы и отвел взгляд. Однако, я успел увидеть в его глазах толику страха и отвращения. Я ждал, что следом последует и вербальный отказ, но он молчал.       Настаивать после прямо высказанного отказа я бы, вероятно, не стал. Тут же я хотел прояснить ситуацию. Я подошел, наклонился к нему, почти касаясь губами его уха.       — Илья Степанович, — я старался говорить по-деловому, как можно проще, даже грубо. — Думаю, ты все верно понял, но позволю себе уточнить. Суть соглашения такова: ты позволяешь себя поиметь, и о твоем присутствии около издательства сегодняшним утром забудут, как и вообще о членстве в литературном кружке. В противном случае, будем действовать по закону.       Он напрягся. Стол и стена кабинета не позволяли ему далеко отодвинуться, потому он просто осторожно отстранился, но на меня не посмотрел и все еще ничего не сказал.       Не знаю, почему я продолжил на него давить. Может быть, просто потому что слишком его хотел, может меня раздражала эта неопределенность, может злила его неприязнь. В целом я не считал большим ущербом то, что ему предлагал. А как оно для него на самом деле, меня в тот момент не сильно волновало.       Я отодвинулся и, глядя ему в лицо, произнес почти небрежно:       — Неужели это слишком большая цена за спокойствие родных и сохранение привычной жизни?       Он склонил голову, сцепил руки так, что пальцы побелели. «Ну ответь уже, — мысленно требовал я, — Да или нет». Но вслух ничего не говорил. Очевидно, он не мог так легко согласиться, как соглашались другие. Ну, пусть подумает.       Я закурил. Я редко курил в кабинете, но тут не смог себе отказать. Он молчал, пока я не докурил сигарету. Особого сочувствия к нему я тогда не испытывал. Наоборот, нарастало раздражение. Я уже собирался потребовать немедленного ответа, как он посмотрел на меня почти с ненавистью и тихо, но отчетливо произнес:       — Я согласен.       Я медленно выдохнул. Торжество от этой победы, от близости желаемого смешивалось с каким-то неясным чувством. Но торжества было куда больше, и на прочие незначительные эмоции я не обратил внимания.       Его ненависть меня тоже больше не задевала. Пусть ненавидит, лишь бы выполнил уговор. Не он первый, не он последний идущий на подобное против воли. Хоть я обычно и предпочитал менее щепетильных партнеров, тут я сразу предполагал, что на свободное согласие, а тем более взаимность рассчитывать не стоит, и следует удовольствоваться, чем есть.       Он продолжал смотреть на меня напряженно и, кажется, выжидательно. Через мгновение я понял, что он, похоже, полагал, что мы эм… приступим немедленно. Серьезно? Он правда ждал, что я нагну его над столом, уткну физиономией в его же признание и трахну? Я рассмеялся, он дернулся как от пощечины.       Я вспомнил, как он уходил после нашей первой беседы, оглядываясь и медля, будто ожидая, что я применю к нему методы физического воздействия, и устыдился своего смеха. Ведь с его точки зрения, похожие методы я ему и озвучил, с чего ему считать, что слова надолго разойдутся с делом. Он довольно молод и в чем-то поразительно наивен. Но ведь именно такого его я и желал получить, и смеяться над ним низко.       — Илья Степанович, — как можно мягче сказал я, возвращаясь одновременно к обычной манере общения с ним, — Сейчас вы устали. Не спали всю ночь, переживали, нервничали. Давайте, вы пойдете домой. Отдохнете, расслабитесь. В школу я позвоню. Уверен, Иван Карпович любезно отпустит вас в отгулы на пару дней. А завтра, часиков эдак в 15.00, вы подъедете по этому адресу.       Я написал на клочке бумаги адрес своей квартиры, которую держал специально для таких случаев. Домой я никого из таких объектов не приглашал. Кабинет я тоже не считал слишком пригодным для подобного времяпрепровождения. Какое бы положение я ни занимал, не стоило лишний раз дразнить коллег. Нет, не скрою, бывало и в кабинете, но в этот раз я такого не хотел.       Он взял протянутый листок почти машинально, посмотрел на него, вновь на меня, кивнул.       — Хорошо, я приеду.       Ничего хорошего в этом он, разумеется, не видел, в конце фразы аж голос сел. Я подумал, не предложить ли ему воды, но решил, что пусть лучше уже идет, свыкнется со своим решением в одиночестве и привычной обстановке.       Как только за ним закрылась дверь, я, как и обещал, набрал номер Ивана Карповича и уладил трудовые вопросы товарища Русакова. Бедный пожилой директор, кажется, решил, что я съел его хорошего мальчика живьем. Но прямой вопрос он не задал, а я, разумеется, не стал распространяться.

***

      Листок с адресом казалось жег кожу через ткань кармана. Как же все так вышло? И главное, я сам во всем виноват. Зачем я пошел сначала на собрание, а затем к издательству? Почему не ушел сразу же, раз видел, к чему все клонилось? Я далеко не во всем соглашался с Рябовым, а уж с этими тремя, предводительствующими в этом глупом хулиганском протесте тем более. Оправдаться за свое присутствие там я не мог даже перед собой, а перед сотрудниками органов и подавно.       Когда я оказался в ставшем уже привычном кабинете напротив Виктора Васильевича, я уже осознавал, что в этот раз ситуация хуже. Задержание все-таки не вежливое приглашение на профилактические беседы.       Как выяснилось, осознавал не до конца. После того как я описал как все было, мне холодным, почти безразличным тоном рассказали, что перспективы у меня крайне плачевные. Поначалу я не поверил. Посчитал, что гебист меня запугивает. Но в его словах содержалась изрядная доля правды, даже если где-то он намеренно усугублял тяжесть моего положения. Действительно, как бы ни вышло со сроком, с преподаванием придется проститься.       — Как ощущения? — Спросил он.       Что я мог испытывать? Отчаяние и злость на собственный идиотизм. Я действительно не думал, что все так получится. А теперь не представлял, что делать.       Когда он начал на меня орать, я испытал шок и от тона, и от смысла сказанного. С такого ракурса я еще ситуацию не видел. А он был прав. По моим родным моя глупость ударит так же, как и по мне. Сердце сжалось от страха за мать, за брата. Перед ними я чувствовал себя куда более виноватым, чем перед государством. Система правосудия, разумеется, без разбору перемелет и меня, и их. Как легко оказалось разрушить привычную счастливую жизнь трех человек. Воздух вокруг будто стал вязким, мне с трудом удавалось вдохнуть.       Мне понадобилось время, чтобы заметить, что Виктор Васильевич замолчал. Он смотрел на меня со странным выражением на лице, будто что-то оценивал или решал. Или ждал. Он явно занимал не последнее место в управлении. Об уровне коррупции в органах я имел смутное представление, но, может, он ждал какого-то предложения? Взятки? Опыта в подобных делах у меня не было. Я даже не представлял, что и как ему предложить, оставалось надеяться, что он сам скажет, что ему нужно.       — Что вы хотите? — Я еле выпихнул вопрос из горла.       Он сказал. Я подумал, что ослышался. Или, может, что-то произошло с моей способностью осознавать чужие слова. Я ни секунды не подозревал его в подобном. Да и вообще кого-либо. То есть, я знал, что мужеложство существует. Но людей с подобными склонностями не знал. Признаться, представлял их иначе. Да вовсе не представлял! Никогда не задумывался о таком. Осознать себя объектом его похоти оказалось более чем неожиданно. Я испытал отвращение и смущение. Отвращение больше к ситуации, чем к человеку, но и к нему тоже. Я отвел взгляд, чтобы не смотреть в его лицо.       Он, вероятно, ждал ответа. Отказа или согласия. Но в тот момент я просто не мог ничего сказать. Когда он, находясь так близко от моего лица, обещал замять мое дело, если я расплачусь своим телом, стало настолько мерзко, что я чуть не оттолкнул его и не заорал. Но я всего лишь отстранился. В конце концов, я сам спросил. И он назвал цену. Теперь я должен решить. Решить продаться или остаться гордым, нетронутым, но вместе с тем навредить моим родным.       — Неужели это слишком большая цена за спокойствие родных и сохранение привычной жизни?       Его голос прозвучал отголоском моих мыслей. Но я все еще не решался ответить так или иначе. Рассудочно я понимал, что ничего смертельного не случится, если я соглашусь. Что, пожалуй, следует соглашаться. Что он прав, благополучие брата и матери куда дороже. Но я действительно сильно сомневался, что смогу перешагнуть через свои эмоции.       Он закурил. Пока он курил, я продолжал думать. В душе зарождалась злость, почти ненависть. На ситуацию, на него, на собственные эгоизм и нерешительность. Ну что я действительно, как школьница? Подумаешь, немного потерпеть, да еще не только ради себя.       — Я согласен, — я постарался сказать эти слова четко и спокойно, но получилось не очень.       В его глазах вспыхнула такая страсть, что я чуть не отшатнулся. Похоже, желание у него возникло не сию минуту. Возможно, он долго вынашивал этот план. Но даже если так, все равно я сам виноват, никто насильно меня к издательству не тянул.       Я смотрел ему в лицо и старался дышать ровно, не задумываться о ближайшем будущем. Как будет, так и будет. Наверное, я действительно выглядел смешно в своем ожидании, но звук его смеха заставил меня дернуться.       Значит, не прямо сейчас, а завтра. Ладно. Получив отсрочку и адрес на бумажке, я выскочил за дверь. Поначалу я испытал облегчение. Но по дороге домой успел десять раз пожалеть. Ожидание грозило стать хуже самого процесса. Хотя, безусловно, у меня будет возможность сравнить. От этой мысли у меня скрутило желудок.       В детстве от волнения, страха или иных сильных эмоций меня мутило. С возрастом эта неприятная особенность ослабла, почти совсем исчезла. Но теперь, кажется, решила вернуться с новой силой.       Я открыл дверь квартиры своим ключом. Меня, конечно, обыскали при задержании. Но не вызвавшие подозрения вещи вернули.       — Илюша, ты уже дома? — Послышался голос матери.       — Да, — откликнулся я, стараясь придать голосу бодрость и веселость.       Она все-таки выглянула из комнаты в коридор. Похоже, выглядел я паршиво, потому что на ее лице отразилась тревога.       — Что случилось? Тебя опять вызывали в управление? — Вопросы посыпались как из рога изобилия. С вечера она ушла на смену, потому не знала, что дома я не ночевал.       — Нет, просто плохо себя чувствую, отпросился у директора. — Ложь вышла неуклюжей, не умел я врать матери. Но и знать лишнего ей не стоило.       Она с сомнением поглядела мне в глаза, наверное, не поверила, но продолжать расспросы не стала.       Я улизнул в ванную, поглядел на себя в зеркале над раковиной. Вид действительно был нездоровый, лицо бледное, глаза как-то лихорадочно расширены. Может, мать и поверила.       День перевалил за полдень. Оказывается, я пробыл в управлении довольно долго. Вернулся из школы Петя. Я слушал об его успехах и оценках, кивал, а сам не мог оторвать взгляд от стрелок часов. Одна на тройке, другая на двенадцати. Еще сутки. Или всего сутки?       — Ты меня не слушаешь! — Возмутился брат.        — Извини. Голова болит. — Соврал я и ему.       — Ты поэтому сегодня на работу не пришел?       — Петя, я был на работе. Просто рано ушел. Отпросился.       Он покачал головой, но не стал уличать меня во лжи.       — А ночью куда ходил? — Спросил он вместо этого.       — А это тебя, извини, не касается. — Отрезал я.       Брат поджал губы. Наверное, решил, что я бегал к девушке, и осудил такой безрассудный поступок. Знал бы он, что на самом деле все еще безрассуднее и глупее. И с куда менее приятными последствиями. Но рассказывать ему я не собирался. Вообще никому не надо об этом знать.       Бегать мне, впрочем, было не к кому. Пожалуй, к лучшему. Не нужно чувствовать вину еще перед одним человеком. Мои последние отношения с девушкой закончились к пятому курсу и не свадьбой. Без скандала, мы просто поняли, что совершенно не подходим друг другу. А затем диплом, распределение, новая, почти сразу полюбившаяся работа заняли слишком много времени и сил, и новых отношений я не завел. Наверное, в теперешней ситуации следовало порадоваться. Хотя бы не подвергал опасности и не обманывал ни в чем не виноватую девушку.       За ужином я с трудом заставил себя проглотить несколько кусков еды. Хоть я и запрещал себе думать о сегодняшнем утре, равно как и о завтрашнем дне, мысли все равно возвращались к первому или второму. Воспользовавшись подходящей возможностью, я сбежал в свою комнату. Петя, к счастью, спал в одной комнате с матерью, а мне как взрослому досталась отдельная спальня.       После того, как всю предыдущую ночь я провел не дома, да и днем не сомкнул глаз, я надеялся уснуть, даже несмотря на гадостные раздумья. Смысла в них все равно не было. Не требовалось много фантазии, чтобы примерно представить суть полового акта между двумя мужчинами. Источника, где почерпнуть более подробную информацию, я не знал, да и не слишком хотел просвещаться. Подробности ждали меня во всей наглядности завтра.       Сглотнув внезапный ком в горле, я перевернулся на бок. Сон не шел. Может, как-нибудь отвлечься? Я включил ночник, взял начатую пару дней назад книгу. Через некоторое время осознал, что перелистываю страницы, совершенно не читая текст. Бросив это бесполезное занятие, я выключил свет.       В итоге я так и проворочался всю ночь, то забываясь в дреме, то просыпаясь. Поутру меня мутило еще и от недостатка сна.       Завтракать я не стал, все равно не смог бы. Выпил немного чая. Принял душ, отчасти потому что привык делать это по утрам, отчасти чтобы хоть немного прийти в себя. Не сказал бы, что сильно помогло.       К моменту выхода из дома я находился в полном смятении. К счастью, брат ушел в школу, а мать на работу, и они не видели моего состояния.       Ехать оказалось не так далеко, полчаса на трамвае, даже пешком можно дойти. Но за время пути я пару раз чуть не выскочил из вагона. Остался только потому, что считал, что, если отступлю из жалости к себе, возненавижу себя до конца жизни.       У двери подъезда я замешкался, пытаясь в который раз успокоиться и избавиться от эмоций. Всего-то и нужно зайти и позвонить в дверь. А дальше просто позволить ему сделать то, что он хочет. Просто. Позволить. В идеале, не вести себя при этом как размазня и юная институтка.       Я сжал зубы и вошел в подъезд.