Нечто превыше

***

      Ждал я Илью Степановича в условленное время с изрядной долей скепсиса. Придет или не придет? Звонок в дверь, раздавшийся почти вовремя, с опозданием в несколько минут, меня приятно удивил. Он держал слово.       Открыв, я почти пожалел о данной ему отсрочке. Даже не бледное, а сероватое лицо и тени залегшие под глазами явно говорили о том, что он не спал, ну или почти не спал. Ни о каком «расслабился в привычной обстановке» речи не шло.       Он на мгновение замер на пороге, но, сделав над собой усилие, вошел. Я посторонился. Он, слегка помедлив, разулся и направился в комнату. Я шел следом и размышлял, было ли у него когда-нибудь с кем-то. С мужчинами точно нет, а вот с девушками. Из досье мне не удалось почерпнуть такой информации. В школе он дружил с девочкой, но там точно нет. А в университете? С некой Мариной, с которой они встречались вплоть до пятого курса, а потом разбежались по обоюдному согласию. Пообщавшись с ним эти недели, я немного сомневался. Но все-таки, ему двадцать три года! Хоть раз, хоть из любопытства. Спрашивать я не стал, вряд ли бы он ответил. Впрочем, даже если не было, меня бы это не остановило.       В комнате на столике ожидала бутылка коньяка.       – Выпьешь? – Поинтересовался я, надеясь, что небольшое количество спиртного сделает его менее нервным. А нервничал он прилично, хотя пытался это скрывать.       Он мотнул головой, отказываясь. Ну, как хочет. Хочет чувствовать себя трезвым мучеником – вперед. В тот момент я счел это брезгливостью или упрямством, и это меня, признаться, раздражало.       – Тогда раздевайся, – бросил я, наливая глоток коньяка себе. Не с целью успокоить нервы, просто давая ему немного времени.       Времени ему не хватило. К моменту, когда я отставил стакан, он не только не разделся, но даже не снял рубашку. Что он там копается? Две пуговицы он расстегнул, а дальше дело не шло. Я подошел и коснулся его руки, застывшей над третьей. Пальцы оказались холодные, совершенно ледяные. На секунду я замешкался, неужели он нервничал настолько сильно? Да что ж он трепетный такой! Я отвел его руку в сторону и расстегнул пуговицы сам. Он старался не смотреть мне в лицо, смотрел в сторону и в пол, но раздевать себя позволял.       Сняв с него рубашку, я провел рукой по обнаженной груди. Не столько лаская, сколько наслаждаясь тем, что могу наконец к нему прикасаться. Пальцы ощутили биение его сердца, совершенно бешеный ритм. Зря он отказался от коньяка, но второй раз я предлагать не собирался.       Я опустил руку ниже, притягивая его ближе за пояс брюк. Если он с рубашкой никак не мог справиться, ожидать большего не следовало. Ничего, так даже интереснее. Когда я расстегивал его брюки, на его щеках вспыхнули несколько розовых пятен, резко контрастирующих с бледной кожей. Он упрямо смотрел в одну точку на полу, будто заинтересованный узором паркета, но я скорее угадал, чем услышал или почувствовал, как он выдохнул сквозь зубы. Вот же. Осознание, насколько ему сложно даже просто стоять и терпеть мои прикосновения, поначалу разозлило. С другой стороны, ну чего я от него ждал? Следовало уважать хотя бы то, что он пришел и честно старался выполнить свою часть сделки. Ведь я сразу знал, каковы шансы нашей ситуации стать не то что актом любви, но и, хотя бы, взаимного удовольствия. Просто сделка. Моя похоть и его согласие.       «Ничего, – подумал я, – Потерпит, не хрустальный». В конце концов, раз он стоял здесь, значит тверд в своем решении. Мы оба понимали, на что шли. Знал бы я, насколько ошибался.       Безусловно, он хотел, чтобы все закончилось как можно скорее. Испытывать его терпение и растягивать процесс раздевания я не стал. Спустил с него брюки вместе с трусами. Он переступил, доставая ноги из штанин. Носки я тоже с него снял сам, опасаясь, что, если скажу это сделать ему, результата буду ждать до ночи.       Я оглядел полностью раздетого молодого человека, отмечая в очередной раз, что он все-таки очень красив. Чуть ниже меня ростом, сложен очень гармонично. Не худой, вполне спортивный, но при этом, можно сказать, тонкий в кости. Лицо привлекательное даже со следами усталости и переживаний. У меня складывалось впечатление, что он не понимает, насколько хорош. В общении он вел себя просто, никогда при наших беседах я не замечал у него какого-либо самолюбования или чрезмерного самомнения.       При том, что я не считал его хрупким, сейчас он выглядел беззащитно. А уж с таким застывшим выражением лица и вовсе почти трагично. Хоть я и видел его отвращение, которое он тщетно пытался не показать слишком явно, все равно не испытывал особых сомнений в том, что стоит продолжать. Я кивком направил его к постели.       Пока я раздевался, он нерешительно присел на краешек кровати. Смотрел он куда угодно, только не в мою сторону. Я подошел почти вплотную, и в поле его зрения оказался мой, надо сказать, уже довольно возбужденный член. У меня промелькнула мысль, что такое наше взаиморасположение предрасполагает к минету, но решил обойтись без этого. У меня бывали случаи, когда неожиданно отказывались и более готовые эмоционально лица, которые без особых проблем шли на другие варианты секса. Тут активных действий и вовсе ждать не следовало, а уж если выбирать трахать его в рот или задницу, я бы предпочел второе. Я небезосновательно полагал, что и то, и другое мне получить не удастся.       Чтобы не пялиться на мой член, ему все-таки пришлось поднять голову, и на мгновение мне удалось поймать его взгляд. Хотел бы я читать чужие эмоции лучше, чем умел, хоть и считалось, что делаю это неплохо. Увидел ли я отчаяние в его взгляде? Да нет, пожалуй. Скорее оно преобразилось в обреченность. В тот момент я решил, что это лучше, чем страх и ненависть. Они, думаю, тоже там были, только я не захотел их заметить. И отвращение никуда не делось. Еще растерянность, что понятно, с отсутствием подобного опыта. Не было в этом взгляде мольбы, просьбы, чего-то подобного, или я не хотел видеть? Не знаю. А если бы разглядел, остановился? Сомневаюсь.       Я провел пальцами по его щеке, коснулся губ. Захотелось его поцеловать, но я сдержался. Не имел привычки целовать в губы объекты подобных сделок, а любовниками нас не назвал бы даже самый восторженный и наивный романтик.       Я заставил его лечь, стараясь действовать твердо, но не грубо. Мне не слишком нравилась необходимость с кем-то нянчиться. С другой стороны, я не имел права совсем не учитывать его эмоциональное состояние.       В прошлом у меня был абсолютно неопытный партнер, но с ним получилось проще. Юноше нравились мужчины и в целом, он ничего против близости со мной не имел. Просто до меня у него ни с кем не случилось. По крайней мере, проявив немного терпения, я добился, чтобы удовольствие получили мы оба. Тех, кто расплачивался своим телом охотно и без душевных метаний, я в пример приводить бы не стал. С ними я мог делать что угодно, к собственному удовлетворению, они не протестовали и не мучились. В нынешней ситуации элемент принуждения был выражен куда сильнее.       Я лег рядом, повернул его на бок, спиной к себе. Если он не хочет или не может смотреть мне в лицо, пусть так. Он молчал, и я тоже. Может и стоило что-то сказать, но я, во-первых, не привык говорить в постели, а во-вторых, считал, что ему не нужны мои уговоры. И уж тем более вряд ли бы он оценил информацию, насколько сильно я его сейчас желал. А желал я его так, как не желал никого последнее время, а может и никого в своей жизни я так не желал. И сейчас то что он обнаженный лежал рядом, далеко не пылающий страстью, но хотя бы досягаемый, сводило с ума.       Очень хотелось исследовать его тело. Я провел рукой по его плечу, груди, коснулся сосков, спустился ниже, к бедру, провел пальцами от колена к ягодице, одновременно прикасаясь губами к шее за ухом. Отрицательной ответной реакции я не удивился. Он, конечно, не сопротивлялся, но я чувствовал, как нарастает напряжение. Не сказал бы, что он дергался от каждого прикосновения, но, похоже, его выдержка могла капитулировать в любой момент. Мне, собственно, лишнее возбуждение не требовалось, а для него ожидание только все усугубляло. Однако, при полном отсутствии возбуждения с его стороны, без боли бы не обошлось. С другой стороны, он ведь ждал определенных неприятных ощущений и его скорее удивило бы обратное. Изначально он вообще предполагал, что я разложу его на столе в кабинете вовсе без каких-либо расшаркиваний. Он, возможно, воспринял бы это даже проще. Так что я решил больше не оттягивать, пока он еще мог владеть собой.       Коленом я подвинул вперед его лежащую выше ногу, одновременно придавая ему положение больше на животе, чем на боку. Он замер, но я медлил, понимая, что он совершенно не готов. Я раздвинул его ягодицы и дотронулся пальцами до ануса. Не готов? Да он был так напряжен и зажат, что я сомневался, что удастся без проблем ввести в плотно сжатое кольцо мышц хоть палец. Разрывы на память о нашей сделке ему точно не нужны. Это, черт возьми, уже даже не принуждение.       Я перевел дыхание. Хотелось заорать: «Что ж ты из меня насильника делаешь?!». Но он как раз ничего такого не делал. Это я шел на поводу своей похоти, а он просто соглашался. Как я там сказал? «Позволишь себя поиметь»? Вот он и позволял. Как мог.       До сих пор я продолжал считать, что это всего лишь сделка, что нужно только постараться не навредить ему физически, а в остальном-то он согласился. Да, не слишком добровольно, но согласился. Ну, нервничает, ну, ему неприятно. Ладно, куда больше, чем неприятно. Но переживаемо. Отступать сейчас, когда оставался всего один шаг, до того чтобы получить желаемое, я не собирался. В конце концов он мог меня остановить, но не останавливал.       Оглядываясь назад, я не представляю, что бы сделал, если бы у него сдали нервы и он начал сопротивляться или просить прекратить. Скорее всего разозлился, наорал. Хочется верить, что остановился бы. Но ручаться за это я бы не стал.       Я коснулся его яичек и абсолютно невозбужденного члена, слегка погладил. Может, если ему подрочить, физиология хоть немного переборет то, что происходит в мозгу? Вряд ли.       Он дернул рукой, как будто в последний момент сдержался, чтобы не оттолкнуть мои пальцы от своего паха. Ладно, раз ему настолько противно это ощущение, я сделал как он хотел, убрал руку.       В прикроватной тумбочке у меня лежала смазка, не наш советский вазелин, импортный конфискат. Пожалуй, пришло ее время, и понадобится рекордное количество. Я достал тюбик. Содержимое, к счастью, почти не пахло. Легкий, ненавязчивый запах. Никаких химических клубники и бананов. Терпеть этого не мог.       Я решил воспользоваться доступом сзади, не особенно мудрствуя с позой. По крайней мере, скорее всего он примерно так это и представлял, а прочие варианты предполагали большую степень взаимности. Он лежал в прежнем положении, и я не стал сразу ставить его в позицию, еще успеется. Сначала я хотел попытаться хоть немного расслабить мышечное кольцо. Нанеся смазку на палец, я смазал анус, добавил еще немного и усилил нажим. Даже скользкий палец не так легко проникал внутрь, ощущая сопротивление. Полностью мышцы в таких условиях, при полном отсутствии энтузиазма у партнера, вряд ли расслабились бы, но я ждал, хоть возбуждение мое стало таким сильным, что я с трудом сдерживался. Очень хотелось проникнуть внутрь совсем не пальцем.       Просить его расслабиться казалось мне глупым. Можно подумать, он сам не догадался бы это сделать, если бы мог. Поэтому я просто ждал, когда мышцы немного привыкнут, чтобы протолкнуть палец глубже, потом еще глубже. Еще ни с кем я не был так терпелив, и еще ни для кого это не имело так мало значения. В лицо ему я не смотрел, сомневаюсь, что меня порадовало бы то, что я увидел. Однако, вслух он не протестовал, я вообще не слышал от него никаких звуков, кроме дыхания, довольно поверхностного и неровного.       Я медленно вынул палец, добавил смазки и вернул его обратно. Получилось чуть проще, но не сказал бы, что совсем легко. Однако, теперь я осторожно пошевелил им.       Глядя на напряженную спину моего партнера, я понимал, что извожу его этими приготовлениями, что его самообладание не бесконечно. Но действовать быстрее я опасался. Ему и так хватит ощущений.       Не сказал бы, что у меня был очень большой член, скорее средних размеров, ну чуть-чуть больше. С возбужденным, готовым морально партнером особых проблем не возникало. С теми, на чьи чувства внимания я не обращал, тем более. А этого идеалиста я не то что сильно жалел, если бы действительно пожалел, не стал бы идти до конца, а скорее хотел, чтобы принуждение осталось принуждением, а не превращалось в грубое насилие. Я не хотел тогда принимать, что этой разницы на самом деле нет. Медленные или быстрые, грубые или нет, все равно мои действия оставались насилием.       Добившись, чтобы в его задний проход относительно свободно проходили два пальца, я решил, что больше медлить не получится. Он как-то совсем притих, но вовсе не расслабился. Да и я больше не мог терпеть.       Перевернув его полностью на живот, я приподнял его зад, не слишком высоко, но заставляя опереться на согнутые колени. На локтях он не приподнялся, я не настаивал. Сомневаюсь, что он смог бы удерживать устойчивое положение. Я развел его бедра чуть шире, облегчая себе доступ. Добавил смазки и пальцами внутрь, и себе на член. Стараясь действовать как можно медленнее, я приставил головку ко входу и осторожно нажал. Сопротивление мышц все еще оставалось ощутимым, поэтому я придерживал его за бедро, страхуя от непроизвольного резкого движения. Он не пытался отстраниться, по крайней мере нарочно, но его сфинктер рефлекторно сжимался, хоть и не так сильно, как сначала, и как ни осторожно я входил, боль он все равно испытывал. Не мог не испытывать. Однако, терпел молча.       Войдя до конца, я чуть не застонал, так узко было, такие сильные ощущения. Я решился взглянуть в его лицо. Сжатые челюсти, прикрытые глаза, дрожащие ресницы, пальцы вцепились в простыни, - все свидетельствовало о том, что ему действительно больно. Потерпит? Не хрустальный? Черт побери. Он терпел, но я-то что творил? В тот момент я впервые задумался о допустимости своих действий.       Я начал обратное движение и понял, что не остановлюсь, даже если он начнет умолять. Просто уже не смогу. Да и теперь разве имело смысл останавливаться?       Удовольствие от обладания им, такое острое от понимания того, что иного шанса не представится, смешивалось с зарождающимся презрением к себе. Я с трудом заставлял себя не двигаться слишком резко.       При первом толчке он издал какой-то приглушенный, неясный звук. Настолько быстро подавленный в зародыше, что не понять вскрик, всхлип или стон. Я просто накрыл его судорожно сжавшиеся на простыне пальцы своей рукой и продолжил двигаться.       Наверно, трахал я его не так уж долго. Я испытывал слишком сильное возбуждение, слишком долго ждал и терпел, а он был слишком узким, чтобы я продержался дольше нескольких минут. Тем не менее к финалу я совершенно потерял голову и контроль. Почти с рычанием, я в последний раз толкнулся внутрь, одновременно подтягивая его на себя, так чтобы войти как можно глубже, и со стоном кончил.       В изнеможении я прислонился лбом к плечу моей жертвы, еще не полностью осознавая, что наделал. Осознание приходило медленно, но я все отчетливее и отчетливее понимал, что только что изнасиловал юного, наивного, неопытного, возможно вовсе невинного человека. Именно изнасиловал, никак иначе это не называлось. Никакое полученное под давлением, шантажом, согласие на словах не могло облегчить мою вину.       Посмотреть теперь ему в глаза, даже просто посмотреть на него, оказалось трудно. Но я обязан был убедиться, что ущерб, нанесенный мной, хотя бы не требует экстренных мер. Я приподнялся и вытащил, наконец, член, с содроганием отмечая, что без крови не обошлось. Справедливости ради, ее оказалось не так много. Столько, сколько вполне могло получиться и при немного жестком сексе, даже просто недостаточно осторожном. Но сейчас я воспринимал ее наличие как дополнительное свидетельство тяжести моего злодеяния.       Он лежал, спрятав лицо в сгибе одной руки, пальцы другой, той, что я касался в процессе, все еще сжимали простынь, хоть и не так крепко. Плечи подрагивали. Плакал или просто трясло от пережитого? Я коснулся его спины между лопатками, кляня себя за этот жест. Никакого права даже на попытку утешения я не имел.       Почувствовав мое прикосновение, он не дернулся, не отстранился, а фактически скатился с кровати, почти сразу же оказавшись на ногах, шагнул к своей одежде, с заминкой поднял ее с пола и начал лихорадочно одеваться. Слез на его лице я не заметил, но судя по тому, как тряслись его руки и каким был горячечным, почти безумным, взгляд, психическую травму он получил намного сильнее физической.       Может, стоило его остановить, но как я мог это сделать? Никакие слова и действия уже ничего бы не исправили. Потому я ничего не сделал, и, едва одевшись, он беспрепятственно выскочил в коридор. Услышав звук захлопнувшейся двери, я закрыл лицо руками и застонал.

***

      Он открыл дверь, практически сразу, едва мой палец нажал на звонок. Ждал, конечно. Наверно, и мысли не допускал, что я не приду. На его лице отразилось удовлетворение. Я, избегая его взгляда, перешагнул порог. Он посторонился, пропуская меня. Наверно, стоило разуться. Я наклонился, спиной ощущая, что он продолжал на меня смотреть.       В комнате я остановился посередине. На кровать я старался не обращать внимания, но она все равно притягивала взгляд. Желудок сжимался почти болезненно. Так что, когда он предложил мне выпить, я отказался. Даже если бы ухитрился сделать глоток, с большой вероятностью он тут же вернулся бы обратно.       Его приказ раздеваться, вполне ожидаемый, едва не лишил меня решимости. Действие, которое не вызывало затруднений в обычной жизни, выполнялось не задумываясь, теперь оказалось неосуществимым. На третьей пуговице пальцы просто отказались повиноваться, и я ничего не мог с этим поделать, как бы ни ругал себя за малодушие.        Я ждал, что он разозлится, по крайней мере как-то прокомментирует мою нерешительность. Но он подошел и, коснувшись моей руки, убрал ее молча, почти деликатно. В дальнейшем он также не сказал ни слова. За это молчание я испытывал едва ли не благодарность, но смотреть на него, на его руки, продолжающие то, что я не смог закончить, все равно не мог.       Весь день я уговаривал себя, что перетерпеть можно что угодно, но выносить его прикосновения оказалось трудно, а скрывать свое отвращение еще сложнее. Не могу сказать, что преуспел в этом деле. Я надеялся только, что ему достаточно все равно. Я просто не имел права оттолкнуть его своим отношением.       Хотел бы сказать, что я с самообладанием ожидал пока он разденется, но нет, я присел на кровать просто потому, что меня не слишком держали ноги. При этом я понимал, что сопротивляться не стану, что и как бы он со мной ни делал. По крайней мере постараюсь.       Пытаясь отвести взгляд от обнаженного возбужденного тела, я мельком взглянул в его лицо и, разумеется, встретил там подтверждение его желания.       Справедливости ради, он старался не действовать слишком грубо, но от этого не было менее тошно. Я едва заставлял себя не шарахаться от его рук и не вскочить с постели. Бедром я ощущал его затвердевший член, что тоже не добавляло самообладания. «Пожалуйста, пусть будет как угодно гадко, лишь бы быстрее», – только и билась в голове мысль, но вслух я это не произнес.       Когда я почувствовал его пальцы, проникающие внутрь, ощущения оказались такими гадостными, что я усомнился, что действительно получится перетерпеть это «как угодно, только быстрее». Я старался думать, о чем угодно, кроме того, что происходило с моим телом, но не слишком преуспел. Вновь и вновь обещал себе, что, насколько бы худо ни вышло, никаких просьб и жалоб от меня он не услышит. Я и без того презирал себя за слабость. В конце концов, женщины испокон века ложились в постель с нелюбимыми и даже отвратительными им мужчинами, и это считалось чуть ли не нормой. Вот и мне следовало просто позволить ему продолжить. Убедить себя не выходило, желудок скручивало таким узлом, что я едва мог дышать.       С самого начала я предполагал, что процесс может оказаться болезненным, и не ошибся. Не сказал бы, что боль сама по себе оказалась ужасной и нестерпимой, но вполне ощутимой, настолько, что сразу пришлось стиснуть зубы. А уж понимание того, что именно ее причиняет, не улучшало ощущения. Отвлечься совершенно не получалось. В итоге я сдался, позволив себе сжать в руке простынь и закрыть глаза. По крайней мере удавалось сохранять молчание.       Полное осознание, что все действительно происходит со мной, наяву и является тем, чем является, пришло, когда он начал двигаться. Я действительно позволял другому мужчине трахать себя. И даже то, что я делал это не только для своей выгоды, ничего не меняло. Я никогда не посмел бы обвинить своих родных, это было только мое решение. Все рациональные, трезвые мысли, все плоды самоубеждения, вылетели с первым же толчком чужого члена в мое тело, остался только мысленный не крик и не стон, скорее жалкий скулеж. Какой-то звук я все-таки издал вслух, после чего уткнулся в собственную руку, поверженный всем спектром мерзких ощущений.       Наверно, все длилось не так уж долго. Его движения стали более резкими, но я был настолько оглушен, что уже почти не реагировал. Я понял, что он кончил, только потому что он остановился. Не думал, что мог почувствовать себя еще хуже, но оказалось, что могу. От мысли, что внутри влажно не только от смазки, тошнота подкатила к горлу так сильно, что пришлось прикусить кожу на руке. Меня начало колотить, но он еще не отстранился, чтобы я мог встать. Я не смог вскочить сразу, даже когда он вынул член и подвинулся, пришлось пережидать этот позорный приступ слабости. Получилось, только когда он прикоснулся к моей спине. Я больше не мог находиться ни секунды на этой постели, в этой квартире. Смотреть этому человеку в лицо я тоже не мог.       Реальность я воспринимал как-то узко, ограниченно. Вроде бы видел предметы, мог управлять своим телом, но все как будто в тумане. Я не понимал, трясутся у меня руки или мне только кажется, больно мне еще где-то или это воспоминания о предыдущих ощущениях. Тошнило все еще сильно, я с трудом нагнулся за собственной одеждой, почти уверенный, что загажу сейчас пол. Но нет, такого позора удалось избежать.       Он не удерживал меня, к счастью. Почти не помню, как я открывал замок двери и бежал по лестнице.       Оказавшись на улице, я остановился, стараясь перевести дыхание. Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что идет дождь. Не проливной, но довольно частый. Я поднял лицо, позволяя дождю умыть меня, не задумываясь, только ли от дождя стекают по щекам струйки.