Глава 6
9 августа 2020 г., 16:05
***
Я лежал, глядя в потолок, размышляя, смогу ли когда-нибудь относиться к себе, как относился до этого дня. Мне и раньше доводилось причинять людям боль, в том числе намеренно. В основном по служебной необходимости. Людей я тоже использовал не раз и до сих пор не испытывал по этому поводу сильных эмоций. И, как ни странно, никогда не считал себя излишне жестоким или морально опустившимся человеком. Но в этот раз я переступил черту. Достиг нового уровня жестокости. Абсолютно бессмысленной и неоправданной. И неожиданно сильные ощущения от этого нравственного падения почти ввергали в прострацию. Мучительно хотелось закурить, но подняться и дойти до портсигара требовало слишком больших усилий. В итоге я все-таки встал. Вид скомканных простыней вызывал перед глазами картину произошедшего. Я плеснул себе коньяка. Чтобы попытаться забыть, этого явно оказалось недостаточно, а напиться в стельку я не готов был себе позволить. Поэтому я просто грел стакан в руке, стараясь отогнать видение тонких пальцев судорожно сжавшихся на ткани. Мысли бродили по одному и тому же кругу. Нельзя было его отпускать. Как я мог его остановить? Я должен был его остановить. Внезапно стакан лопнул у меня в руке, чудом не порезав пальцы. Потребовалось пара мгновений, чтобы осознать, что это я просто сжал его слишком сильно. Переступив осколки, я оделся, прихватил портсигар и решил выйти на улицу. Находиться в квартире, где я совсем недавно совершил один из самых мерзких поступков в своей жизни, становилось невыносимо. Толкнув дверь подъезда, я сделал шаг и тут же отшатнулся. Шел дождь, весна в этом году не баловала хорошей погодой, но это не главное. В нескольких метрах стоял он. Бледный и уже почти насквозь мокрый, подставляя лицо льющимся каплям. Прикрытые глаза, дрожащие губы. Сколько уже он так стоит? К счастью, моего появления он не замечал. Я смотрел на него и чувства, основное из которых вина, сжимались в груди в тугой, тяжелый ком. Черт побери, я никогда не считал себя эмоциональным, но сейчас испытывал столько эмоций, сколько, наверное, не испытывал никогда. И жалость, до смешного запоздалую и бесполезную. Стыд и презрение к себе от того, что я все равно продолжал любоваться им и да, желать. И чувство потери, нелепое еще более из-за того, что кроме удовлетворения похоти я от него ничего не получил. Никогда по-настоящему он моим не был и теперь уже не будет. Подойти мне бы не хватило духу, но и уйти я не мог. Стоял и смотрел, как наконец он вздохнул, передернул плечами, и медленно пошел вдоль улицы. Я пошел за ним. Наверное, хотел облегчить свою совесть, убедившись, что он благополучно добрался до дома. Мысли о том, что дома тоже может произойти что угодно, я старательно гнал. Все-таки там у него семья. Беспокойство за него я ощущал куда сильнее, чем за себя. Не особенно боялся, что он куда-то заявит. Да и заявил бы, правильно поступил. Но я сомневался, что он так сделает. Он не свернул к остановке трамвая, ну ладно, значит пешком. Я держался поодаль. Он не оглядывался и, думаю, не подозревал о моем присутствии. К счастью, он просто шел, не пытаясь сделать какую-нибудь глупость, вроде того, чтобы шагнуть на проезжую часть под колеса несущегося автомобиля. При всем желании, помешать ему я бы не успел. Если отбросить эмоции, я знал, что, спустя какое-то время, большинство людей с теми или иными последствиями, могли перешагнуть через подобное и жить дальше. Но сомневался в том, что в момент, когда все еще так остро и свежо, он способен рационально мыслить. Я и сам тогда мыслил не слишком рационально. Дождь поутих. Идти приходилось неспешно, равняясь на его шаг. Расстояние, занявшее бы на транспорте минут тридцать, пешком заняло вдвое дольше. Достаточно времени, чтобы я во всех ракурсах рассмотрел ситуацию и окончательно убедился, что полный мудак, по-другому и не назвать. С самого начала знать, видеть, насколько человек противится моим действиям и уверять себя, что все нормально, что мне позволено продолжать. Найти для себя оправдания теперь не получалось. Зарвавшийся, привыкший получать желаемое, развращенный вседозволенностью мерзавец, более ничего. Может, в испытываемом мной раскаянии кто-то и увидел бы признаки того, что я не достиг еще полного морального разложения, но сам я всегда считал, что сожаления ничего не могут исправить и ничуть не обеляют совершенных поступков. За всеми этими размышлениями, я чуть не пропустил момент, когда мы добрались до его дома, едва успел вовремя сдержать шаг, чтобы не обнаружить своего присутствия. Он остановился перед дверью подъезда, медля войти. Внезапно его рука метнулась к вороту рубашки, будто ему трудно стало дышать. В следующее мгновение, он, зажав ладонью рот, кинулся за ближайший куст. Я непроизвольно сделал шаг вперед, поразился этому и застыл. Не слишком-то нуждается в помощи взрослый человек, когда его выворачивает в кустах. Тем более вряд ли он принял бы помощь от меня. Да и в подобной реакции ничего неожиданного не должно было быть, не так уж редко людей тошнит от переживаний и боли, душевной или физической. Но прямая причастность к возникновению данной реакции не давала мне ни уйти, ни даже воспринимать происходящее отстраненно. Сквозь ветки я видел его согнувшуюся, вздрагивающую от спазмов спину и не испытывал ничего кроме сочувствия и вины, одинаково бессмысленных для нас обоих. Наконец, он выпрямился, вытирая тыльной стороной кисти губы. Рука дрожала. Он медленно, будто нехотя, вошел в подъезд, и я запоздало подумал, что в таких растрепанных чувствах встреча с родными не кажется ему благом. Я смотрел на закрывшуюся за ним дверь, борясь с иррациональным желанием зайти следом. Зачем? Что это принесло бы кроме еще большего вреда? Мой кулак врезался в стену дома, ссаживая кожу о кирпичную кладку. Особого облегчения я не испытал, но мыслить трезво стало легче. Все, кончено. Я больше не должен появляться в его жизни. Это давало хоть какой-то шанс, что ему станет легче. Может быть, тогда станет легче и мне. Завтра или через более долгий срок. Я повернулся и пошел к остановке.***
Дождь привел меня в чувство, по крайней мере слегка отступила дурнота, и я начал более четко воспринимать окружающую действительность. Меня немного знобило, то ли от недавнего, то ли от того, что промок, но заставить себя сесть в трамвай, на котором я сюда добирался, я не смог. Пошел пешком. Просто переставлять ноги, сосредоточившись исключительно на этом процессе оказалось не такой плохой идеей. Чувствовал я себя измотанным, опустошенным и, пожалуй, грязным. Хотелось оказаться дома. Однако, у подъезда я замешкался. Который час? Вечерело. Наверняка, и Петя, и мать вернулись. Опять врать, что плохо себя чувствую? Хотя чувствовал я себя действительно паршиво, отвечать на их расспросы у меня просто не было сил. Эта заминка как будто прорвала плотину мыслей. Что теперь? Сдержит ли он свое обещание и замнет дело, или все напрасно? Внезапная мысль о том, а считает ли он вообще мою часть сделки выполненной, оказалась сродни ушату ледяной воды. Формулировка в кабинете прозвучала довольно расплывчатая, а уточнять я не стал. Одного раза достаточно для «позволишь себя поиметь» или он подразумевал более длительный процесс, потому и назначил время в середине дня? Дышать стало трудно, желудок снова скрутило. Больше сдерживаться я не мог, единственное на что меня хватило, это кинуться в кусты, чтобы не испоганить дверь подъезда и порог. Пожалуй, за дверь и порог боялся я напрасно, не так уж сильно они бы и пострадали. Я с утра ничего не ел, да и вечером съел не так много, но остановить спазмы даже пустого желудка оказалось практически невозможно, приходилось стоять и давиться желчью и слюной. К счастью, у подъезда кроме меня никого не было, не хотелось смущать соседей. Наконец, я смог выпрямиться. Машинально вытер рот рукой, она дрожала. В конце концов, я пришел к выводу, что нет толку стоять и задаваться вопросом удовлетворился он или нет. В данный момент вернуться и уточнить я точно не чувствовал себя способным, а дальше, если все же нет, он непременно найдет возможность мне сообщить. В подъезде я еще некоторое время простоял у двери квартиры, надеясь придать своему лицу максимально спокойное и нейтральное выражение, после чего повернул ключ в замке и вошел в темную прихожую. В комнатах тоже не горел свет. Неужели, никого нет? От облегчения, что не придется ни с кем разговаривать с порога, я пошатнулся. Пришлось схватиться за косяк, чтобы не сползти на пол. Нет, нельзя поддаваться слабости. Надо воспользоваться этим везением, чтобы привести себя в пристойное состояние к возвращению родных. Хотя бы переодеться и, да, вымыться. Я ввалился в ванную, на ходу сдирая с себя влажные после дождя вещи. Торопливо задвинул щеколду, на случай, если брат или мать вернутся домой в процессе и шагнул под струи воды. Я надеялся, что душ поможет смыть с себя мерзкие ощущения сегодняшнего дня, но оказалось, что теплая вода кроме этого еще и расслабляла, лишала сил. Сначала я прислонился лбом к стене, а потом и вовсе опустился на колени. От соприкосновения с водой между ягодицами засаднило. Неприятное, но не неожиданное ощущение. Стараясь не думать, следы чего именно я собираюсь смывать, я потянулся к мылу, выронил его, а поднять уже не смог. Бессильно опираясь на дрожащие руки, согнулся даже не рыдая, трясясь в какой-то беззвучной истерике. Через какое-то время мне все же удалось успокоиться и подняться. Вытираясь, я смотрел в зеркало. Казалось, что таким я видел себя впервые, хотя подобное бледное отражение я наблюдал и сегодняшним утром и накануне. Но теперь на меня смотрело совершенно больное лицо, в глазах которого застыло что-то неясное. Боль? Обида? Жалость к себе? Ну хватит! Я отшатнулся от стекла, не желая мириться с увиденным. Что сделано, то сделано. Жалеть и страдать в любом случае поздно. Обвинять кого-то тоже бесполезно. Глупо считать, что кто-то виноват, что я переоценил свою выдержку, а реальность оказалась хуже того, что преподносило воображение. Да, я оказался более уязвимым, чем считал. Но так или иначе, следовал только своему решению. И ни мои родные, ни даже он, человек, который подтолкнул меня к этой сделке, и которого я предпочел бы никогда более не встречать, не могли разделить со мной ответственность за произошедшее. К моменту возвращения матери и брата я уже вполне владел собой, по крайней мере внешне. Выглядел и чувствовал себя я все еще не очень, но хотя бы выражение лица не вызывало лишних вопросов. В спальню тем не менее я отправился как можно раньше. Во-первых, я периодически чувствовал, что выпадаю из реальности. То ли сказывалось пережитое, то ли просто почти двое суток без полноценного сна. Во-вторых, завтра надо было на работу, даже если не вести уроки, так хоть продлить дни за свой счет. По правде, я надеялся, что привычная деятельность поможет отвлечься и вернуться к обычной жизни, но за сегодняшний день я уже убедился, что в устойчивость моего душевного равновесия верить затруднительно. Уснул я быстро. Наверное, у любого организма есть предел, когда он перестает реагировать на эмоциональное напряжение, переживания и что-то подобное и просто отключается, проваливается в сон. К счастью, без сновидений. На утро я встал не слишком бодрым, но хотя бы не чувствовал себя совершенно разбитым. Безусловно, воспоминания о вчерашнем дне еще не поблекли. Но по крайней мере меня не мутило и не тряслись руки. Взгляд отражения в зеркале я старался не слишком разглядывать. В школе я появился заранее, до первого урока. Мои родные не терзали меня вопросами, видимо, окончательно уверившись, что я приболел. Но искушать судьбу и оставаться с ними дольше я опасался. Их не удивил мой ранний уход, я часто приходил на работу пораньше. Любил посидеть в одиночестве в учительской или в классе, лишний раз продумывая план урока. Или пройти по пустым коридорам, настраиваясь на рабочий лад. Учебный год близился к концу, всего через полторы недели отпустят на каникулы младшие классы. Выпускникам придется еще задержаться. Основная программа к этому времени уже пройдена, остались всякие итоговые сочинения и контрольные. Что касалось уроков литературы, кроме сочинений я хотел добавить произведений сверх программы. Конечно, не тех, что не одобрялись, не настолько я был наивен или нагл. Просто немного расширить кругозор учеников. Список я предоставил директору заранее, он не возражал. Там не значилось ничего лишнего. Я как обычно вошел в класс, привычно сел за учительский стол. Никто из учеников еще не пришел. Открыв ящик стола, я наткнулся взглядом на утвержденный директором список книг, взял его в руки, и внезапно осознал, что не смогу. Никак не смогу вести урок. Я представлял, как класс заполнится мальчишками и девчонками, не слишком еще взрослыми и серьезными. Первый урок я вел у шестого класса. Как они такие юные, наивные, открытые миру, будут ждать от меня знаний, новых впечатлений, ждать, что мы рассмотрим очередное произведение с разных точек зрения, выскажем свои, может даже противоположные, мнения. Они любили мои уроки, а я любил их вести. Но, кажется, с последнего проведенного урока уверенность в правильности моих методов оказалась безвозвратно утрачена. Я вскочил со стула пораженный. Я никак не мог позволить произошедшему со мной затронуть и эту сторону моей жизни. Но отвязаться от мысли, что кто-нибудь из моих учеников, слишком привыкший думать и составлять обо всем собственное мнение, может попасть в похожую ситуацию, оказалось невозможно. Первый урок я с трудом закончил, в основном заняв детей сочинением на свободную тему. На перемене я выскочил за дверь, едва собрав тетради и почти бегом направился в кабинет директора. К счастью, посетителей у Ивана Карповича не оказалось. Я ворвался в кабинет, остановился на пороге, хватая ртом воздух, совершенно не зная, что сказать. Не знаю, на кого я был похож, но директор поменялся в лице и поднялся из-за стола. – Илья Степанович, что случилось? Я качнул головой, отметая вопрос. – Я… хочу уволиться. – Решение, возможно иррациональное и не самое верное, возникло внезапно, но я ни на секунду не засомневался. Возможно, я когда-то и смогу вернуться к преподаванию литературы, возможно, стоило остаться хотя бы как учитель русского языка, но этой школе не нужен такой неполноценный преподаватель, я не вправе просить, чтобы они ждали, пока я наведу порядок в раздрае своего сознания. Директор подошел ближе, заглядывая мне в лицо. Я не хотел задумываться, что он там видел. – Что произошло? – Попробовал он задать вопрос еще раз, – Мне казалось, вы довольны преподаванием. Тетради выпали из моих рук, разлетелись по полу. Я, пользуясь возможностью ускользнуть от его взгляда, бросился их собирать, но надолго меня не хватило. Одна из тетрадей при падении раскрылась на последнем сочинении. Мой взгляд выхватил фразу: «Каждый человек имеет право на свое мнение, на свои взгляды, и никто не может запретить это право». Я замер на полу, глядя на эту строчку, такую безобидную, такую правильную. Закрыть и подобрать тетрадку не получалось. Очнулся я от того, что Иван Карпович присел рядом и коснулся моего плеча. – Илья, я не буду расспрашивать, – мягко сказал директор, – Подозреваю, все это связано с нашим общим знакомым и двумя днями за свой счет. Я не мог поднять взгляд. Что я мог ему сказать? Рассказать? Да у меня язык бы не повернулся. Поэтому я молча тискал стопку собранных тетрадей. Директор тоже молчал. Наверное, отсутствия ответа ему хватило, чтобы получить подтверждение своим подозрениям. – Если вы готовы послушать совета пожилого еврея, я бы предложил написать заявление не об увольнении, а о переводе, предпочтительно в другой город. – Произнес он наконец. – Я, наверное, не смогу… литературу. – Сбивчиво пробормотал я, все еще не поднимая глаз. – Это ничего. Пусть останется только родной язык. Возможно, полной ставки не получится, но совсем бросить преподавание вам никак нельзя. Совет был действительно дельный. Только мешало одно препятствие. Сам переезд, выписка из одной квартиры, прописка в другой. Никаких уважительных оснований для этого я не имел. Наверняка, бумага попадет все в то же ведомство. А тот человек, он никогда не позволит подписать разрешение, особенно если считает нашу сделку незавершенной. Я зажмурился, борясь с внезапным приступом дурноты, к счастью, куда более слабым, чем накануне. Когда я наконец поднял взгляд на директора, то поразился жесткому выражению его лица. – Пишите, Илья Степанович. – Тон оказался под стать лицу, но относился не ко мне, а к его мыслям, – И не волнуйтесь, все подпишут. В Ленинграде есть неплохая школа, там завуч мой старый друг. Им пригодится учитель русского на полставки. А там будет видно. Конечно, я написал заявление о переводе. Мне не очень верилось в слова Ивана Карповича, что все подпишут, но мало ли, вдруг. Приняв бумагу, директор отправил меня домой. Я не возражал, работник из меня сегодня получился аховый. Уже прощаясь в дверях, Иван Карпович задержал меня на секунду: – Все наладится, Илья. Возможно не завтра, и не так уж и быстро. Но должно наладится. Я слабо улыбнулся, надеясь, что его слова сбудутся. Что не завтра, так через какое-то время для меня все станет по-прежнему.
