Глава 7
11 августа 2020 г., 19:43
***
Спустя три года, сидя за рулем автомобиля, уносящего нас от провинциальной школы, я мог с уверенностью сказать, легче не стало. Ему, кажется, тоже. По крайней мере, с моим приездом ситуация обострилась. Причиной того, что он старательно отворачивался к окну являлась вовсе не духота салона, а то, что находиться со мной рядом, наедине, было по-прежнему почти невыносимо. Я все раздумывал над его вопросом. Как объяснить, почему я здесь, так внезапно, да еще спустя столько лет? С трудом мне удавалось объяснить это себе. Три года назад я твердо решил больше не появляться в его жизни, но теперь нарушал данное себе слово. Тогда я думал, что пройдет время, и мы оба будем жить дальше, возможно, даже как прежде. Он, может быть, и жил. По крайней мере, к преподаванию он вернулся. С моей жизнью дело обстояло иначе. На утро, после поступка, вина за который тяготила до сих пор, явившись на службу, я, разумеется, убрал имя учителя Русакова из дел о литературном кружке и погрома у издательства. Я больше не верил в то, что произошедшее между нами можно трактовать как какую угодно «договоренность», но выполнить свою часть это самое малое, что я мог сделать для него. К обеду мне подкинули новое, до зубовного скрежета скучное дело, но рутина значительно мешала самокопанию, поэтому я схватился за него. Звонок телефона вывел меня из раздумий, кто на кого сознательно кляузничает в бредовом составе дела, а кто по недомыслию топит невольных сообщников, и стоит ли вообще все это выеденного яйца. Подняв трубку, я с удивлением услышал голос Ивана Карповича. Сердце пропустило удар. Чтобы директор сам, по доброй воле, лишний раз позвонил мне на работу? Что-то явно произошло. Усилием воли отбросив возникающие в богатом на уголовщину воображении картинки разных вариантов суицидов, я вслушался в сухой, даже я бы сказал злой, тон директора. Иван Карпович ставил меня перед фактом, что ждет меня в ближайшем сквере через пол часа. Ничего себе, такого себе директор раньше никогда не позволял. Разумеется, я пришел. Меня снедала тревога, но внешне я эмоций не показывал. Мы присели на лавочку в безлюдной части сквера. Со стороны просто двое знакомых людей отдыхают после прогулки или рабочего дня. Я по лицу директора видел, что он кипит от возмущения. Меня интересовало, насколько Иван Карпович посвящен в ситуацию, но я молчал, ожидая, что он скажет. — Виктор Васильевич, полагаю, вы догадываетесь, почему я хотел вас видеть. — Старательно придерживаясь вежливости во фразах и сдержанного тона, произнес директор, но я чувствовал, что он едва сдерживается, чтобы не начать на меня кричать. Я неопределенно мотнул головой, машинально доставая из портсигара сигарету. Мой подчеркнуто равнодушный вид все-таки вывел его из себя, но он не повысил тон, а понизил. Этот злой тихий голос проникал в сознание гораздо действеннее, чем любой крик. — Я не буду спрашивать, что вы с ним сделали. Я старый еврей и много повидал в жизни. Правильно было бы перебить его бесстрастным: «Сделал? С кем?», но у меня не повернулся язык, особенно после того, как сам звонил в школу и требовал выходные для его «хорошего мальчика». Потому я продолжал слушать. — Я, конечно, не питаю иллюзий насчет этических норм многих ваших коллег. Но когда Илья сегодня утром пришел в мой кабинет… — Директор поджал губы. Я чувствовал, как против воли застывает лицо. Непозволительно для сотрудника моего уровня. Насколько он осведомлен? Насколько все плохо с его «хорошим мальчиком»? — Осуждаете, Йохан Карлович? — Проронил я, намеренно называя директора именем данным при рождении. — Ну что вы. — В голосе немецкого еврея внезапно прорезался акцент двух языков, ничего подобного я от него никогда не слыхал. — Как бы я посмел? Я таки здесь не за этим. Издевается, понял я. Настолько возмущен и разгневан, что никакой осторожности соблюдать не собирается и ясно это показывает. И осуждает, конечно. Кто бы не осуждал. Наверно он что-то разглядел в моем лице, потому что замолчал и продолжил уже без акцента. — Какая польза в осуждении, Виктор Васильевич? Я пришел лишь сказать, что Илья увольняется. Сигарета сломалась в моих пальцах, табак рассыпался по брюкам и лавке. Увольняется? Зачем?! Я повернулся к директору, чтобы увидеть, что Иван Карпович протягивает мне сложенный лист бумаги. — Заявление о переезде. И, я смею надеяться, оно будет подписано в ближайшее время. Как и разрешения для его семьи впоследствии. Что ж ты делаешь, Илья Степанович? Я взял бумагу, разворачивать и читать не стал. Вместо того, из последних остатков самообладания прищурился и спросил нейтральным тоном: — А если нет? Мои слова Ивана Карповича почти рассмешили, я наблюдал как его губы складываются в ироничную и даже, вроде бы, слегка сочувствующую ухмылку. — Да нет, Виктор Васильевич. Что-то мне подсказывает, что с переездом все пройдет гладко. И не только с этим, если понадобится. — Угрожаете? — Негромко поинтересовался я. Он пожал плечами: — Признаться, думал попытаться. Но вижу, в угрозах нет необходимости. Не знаю, почему вы поступили как поступили. И ни в коем случае не собираюсь взывать к тому, что у людей зовется совестью. Но вам не кажется, что должны мальчику? Хотя бы за молчание. Он ведь ничего никому не сказал и вряд ли скажет. Я почувствовал, как предательски дернулась щека. Нервного тика мне только не доставало с этим старым пронырой. Совестить он меня не хочет. А как это еще называется? Должен. Еще как должен. И молчание — это лишь одна, возможно, не самая важная часть. — Поверьте, так будет проще. — Слова Ивана Карповича вывели меня из раздумий. Про кого он сейчас? Кому проще? И чем? Хотя, если задуматься, для Ильи перевестись в другой город действительно неплохой вариант. И директор прав, я пропихну это заявление под подпись как можно быстрее. Но вот убедиться на расстоянии, что жизнь у молодого учителя налаживается, будет сложнее. А сделать это придется, иначе так и буду дергаться от каждой мысли или воспоминания о нем. Я не стал отвечать директору, просто сложил лист с заявлением еще раз и убрал во внутренний карман. Он тоже ничего не добавил, ушел не прощаясь. И тому, что на школьные линейки меня больше не приглашали, я не удивлялся. Заявление подписали на следующий день. А еще через день Русаков Илья Степанович купил билет до Ленинграда на ближайший поезд и отбыл. Его отъезд положил начало моих наблюдений за ним. Сначала я убеждал себя, что как только у него все утвердится и уравновесится, я исчезну даже из этой иллюзии контроля на расстоянии. Но после второго переезда понял, что нет, не смогу. Буду следить за его жизнью до конца. Наверно, ничего здорового и правильного в этом не было. А уж источники, где я иной раз доставал информацию, и вовсе порой не могли скрыть недоумения от того, что нашел такой человек как я, интересного в жизни обычного учителя русского языка. Да, к литературе он так и не возвращался. И это отчего-то тревожило и причиняло боль. И когда он, наконец, внял настойчивым уговорам завуча этой провинциальной школы и снова взял восьмой и девятый классы для преподавания литературы, я выдохнул с облегчением. За его семьей я тоже присматривал, не с таким пристальным интересом, но из виду не упускал. Мать периодически хворала, сказывался возраст. Но в целом у нее все шло положительно и стабильно, а болезни носили временный характер. Брат, тот самый Петя, которому я прочил сначала кривую дорожку, а потом после погрома в издательстве, захолустное ПТУ или работу на заводе, пока моих печальных прогнозов не оправдал. Человеком он становился не слишком приятным, но ни в чем предосудительном замечен не был. Меня это не огорчало, и не радовало. Главное, чтоб он не доставлял неприятностей брату. А вот о моральных муках и том, что, как сказал Иван Карпович, у людей называется совестью, я за эти три года узнал больше чем желал, и чем пожелал бы кому-нибудь еще. Это поражало. Я не считал себя способным испытывать терзания по чему-либо так длительно. Мысли о товарище Русакове не покинули меня ни через день, ни через год, и, похоже, не собирались покидать до самого конца. День ото дня я все яснее понимал, что желал совершенно не того, что в итоге получил. Что принял за исключительно телесное влечение нечто большее. Наши отношения, если можно применить такое слово, длились слишком недолго и носили столь неправильный, анормальный и даже порочный характер, что обозвать мои чувства любовью — запятнать само это понятие. Но из-за чего-то я постоянно вспоминал его голос, жесты, взгляд. Вдогонку невинным воспоминаниям незамедлительно и неизбежно всплывали совершенно другие, неизменно вызывающие стыд, но и физическое желание тоже, за что я презирал себя еще сильнее. Периодически эта мешанина воспоминаний воплощалась во снах. Не скажу, что я просыпался в холодном поту, но подобные сновидения изматывали, вновь и вновь заставляя ощущать потерю. Ничего логичного в этом я не видел. Как можно потерять то, чего даже не имел? Как можно желать того, что невозможно получить? Когда нет смысла даже пытаться? Когда любой шаг покажется насмешкой или новой жестокостью? Когда нет никакого способа искупить вину перед человеком, да и перед самим собой, а если и есть какой-то, то он не кажется достаточным? Доводы разума никакого эффекта не производили. Я вновь и вновь желал что-то исправить, увидеть, поговорить, дотронуться. Дальше я запрещал себе думать. Хватит, один раз уже потворствовал своей страсти и утратил больше, чем мог представить. Это стало какой-то навязчивостью, которая не ослабла со временем, а наоборот, казалось, крепла. Со служебной деятельностью происходило тоже нечто странное. Как будто один раз переступив черту, я стал опасаться перегнуть палку еще раз, подобным или каким-то другим способом. Я не только не предлагал подобных «сделок» сам, но и не провоцировал и не приветствовал добровольные предложения. За три года за мной укрепилась репутация практически неподкупного лица, что в некоторых случаях доставляло неудобства не только мне или визитерам моего кабинета. В итоге меня повысили в звании, что, пожалуй, оказалось слегка неожиданным. Я бы такого неудобного сотрудника спровадил куда-нибудь, куда отсюда не видно и где бы он не мешал своей неуступчивостью. Удовлетворения повышение не принесло никакого. Напротив, я не мог избавиться от ощущения, что моя жизнь пуста и бесполезна. Что бы ни делал, я делал это машинально. Работал ответственно, добротно, но без увлеченности. Приходил домой, раздевался, ложился спать, на утро шел на службу. Желания завести какие-либо отношения, пусть случайные, чисто для постели, я тоже не испытывал. Но все это равнодушие совершенно не распространялось на иррациональные терзания о недостижимом, об Илье Русакове. Я понимал, что так продолжаться не может, но поделать ничего не мог. Иной раз контраст серой, беспросветной рутины и бесконечного эмоционального конфликта желаний и угрызений совести настолько выматывал меня, что вариант покончить со всем радикально и навсегда начинал казаться не таким трусливым и позорным. По крайней мере, я перестал бы что-либо чувствовать. Я регулярно отгонял эти мысли, самоубийство — слишком простое, мелодраматичное и эгоистичное решение. Пару недель назад я с удивлением осознал, что прошло уже почти три года. И, видимо, если я не встречусь с предметом своих терзаний, не увижу его воочию, как бы это ни было глупо или жестоко, ничего в моей жизни не изменится. Я так и продолжу изводить себя, и рано или поздно желание покончить с собой пересилит остатки самоуважения и воли к существованию. Потому, отчего бы не сделать хоть какой-то шаг, который или принесет какое-то облегчение, или окончательно убедит в непоправимости ситуации. Какой смысл тянуть? Это решение как будто подзарядило давно севшую во мне батарейку. Я действовал быстро, энергично, как не действовал давно. Убедился, что Илья Русаков все так же преподает в школе и на выходные к родственникам в Ленинград не собирается. Проявил настойчивость и влияние и получил в пользование небольшой дачный домик в лесу в паре десятков километров от города, который я надеялся, во-первых, даст мне возможность еще раз обдумать мои действия в уединении и новой обстановке. Во-вторых, если разговор с Ильей вообще потенциально мог состояться, я бы не желал, чтобы он проходил среди улицы и прохожих. Выехал я с обеда четверга и к ночи на пятницу уже прибыл на место. Переночевал. И к окончанию уроков уже стоял около школы, ожидая встречи. Теперь я не слишком торопясь вел машину к дачному домику и думал о том, что должен или хочу ему сказать. Но, по правде, не находил слова достаточно убедительными. Меня ела вина за то, что я вторгаюсь в его только недавно окончательно наладившуюся жизнь, эгоистично и без предупреждения, осознавая вероятную тщетность своих действий, но вторгаюсь все равно. Конечно, то, что он все-таки сел в мою машину, внушало надежду, что у меня есть возможность хотя бы попросить его выслушать. А там все хоть как-то прояснится.***
За время пути я накрутил себя до предела, полностью убежденный, что никакая другая причина, кроме требований по нашей сделке, его привести сюда не могла. Желудок снова, как три года назад, сжимало и скручивало, и я едва сдерживался, чтобы не потребовать остановить автомобиль. Страх не за себя и не перед ним? Бояться за себя после того, что уже случилось между нами, определенно смешно. И находиться с ним в машине было некомфортно, даже мучительно, но не сказал бы что в прямом смысле слова страшно. Я не сомневался, что он не позволит себе ничего без предупреждения, разумеется, он сначала озвучит условия и напомнит о цене. Поэтому, сперва мы все-таки куда-то доедем. Страх за родных в Ленинграде, конечно, имел место, но кого я обманывал? Сейчас его вытеснял страх иного рода. Я понимал, четко понимал, что не смогу. Никакие доводы, что для чего был тот, первый раз, если я отступлю сейчас, никакая ответственность за мою семью не добавляли мне самообладания и решимости. За эти годы воспоминания, казалось, поблекли, но теперь предстали во всех красках. Может быть, я помнил все не так четко, может, воображение, подстегиваемое эмоциями, усугубляло восприятие, но результат получился крайне ошеломляющим, лишающим присутствия духа начисто. Этот человек не появлялся три года, и я опрометчиво начал думать, что уже не появится, практически вернулся к обычной жизни. Эта школа мне очень нравилась. Да, не такая знаменитая как та, в которой я начинал. Даже с той, в Ленинграде, где я на пол ставки преподавал русский язык, не сравнить. Простая провинциальная школа, одна из нескольких в небольшом городе. Но я чувствовал в ней себя уютно и на месте. К преподаванию литературы я приступил с большой опаской, но оказалось, что, во-первых, я очень соскучился по этим урокам, а во-вторых, по прошествии времени я больше не ощущал того ужаса от мнимой или реальной ответственности за судьбы учеников. Да, кажется, я наконец мог признать, что счастлив. Очевидно, я рано расслабился. Наконец, машина остановилась. Я открыл глаза и обнаружил, что мы среди леса, около уединенного дачного домика. Рациональная мысль, что стоило запомнить, как и куда мы едем, ведь потом еще как-то добираться обратно, возникла и сгинула. Я совершенно не желал представлять никакого «потом» и думать после чего оно будет. Он вышел первым, отпер дверной замок и обернулся, чтобы убедиться, что я иду следом. Заставить себя открыть дверцу автомобиля и выйти оказалось сложнее, чем сесть в него. Я сделал это. Затем даже умудрился дойти до дома и подняться по нескольким ступенькам к входной двери. Впрочем, что толку, что я не сбегал сейчас? Ладно, нужно просто перешагнуть порог. Просто? Нет. Все мое существо протестовало против этого, но я сжал зубы и шагнул вперед, в небольшую прихожую, мимо этого человека. Все повторялось, пусть не в исключительной точности. Но я опять не смотрел этому человеку в лицо, опять шел через прихожую в комнату, опять пытался уговорить себя, используя это слово — «просто». Просто зайти, просто позволить, просто терпеть. Но на этот раз я абсолютно не верил в это слово, потому что совершенно точно знал, что терпеть и позволить если и получится, то совершенно не просто. Я чувствовал, что он идет сзади, не слишком близко, но следует за мной, отрезая путь к бегству. Хотя, думаю, он не считал, что у меня есть смысл или стремление убегать. Ведь я однажды уже согласился и пришел, да и сегодня сел в машину, не протестуя. Прихожая плавно переходила в небольшую кухню, а рядом был проем в единственную комнату. Двери не было, просто приоткрытые тюлевые занавески, сквозь которые я отлично видел широкую кровать. Наверное, этой дачкой пользовались местные молодожены из провинциальных мажоров. Я остановился, не в силах ни сделать шаг, ни оторвать взгляда от постели, чувствуя, как трудно вдохнуть. В глазах потемнело.
