Ога из Горных Кулаков

      Ога фыркнул и оскалился. Эти блуждания по воспоминаниям случались у него уже не первый раз. Когда он осознавал, что ушёл слишком глубоко в себя, на него мгновенно накатывал короткий приступ острой злости. Нельзя хлопать ушами в тундре. Плохо может кончиться.       Неандерталец закинул в рот рыбий хвост, поднял голову и осмотрелся, не переставая жевать. Над рекой кружил ворон. Сопки по берегам так же спокойны, как и всегда. Лишь слегка лопотал на ветру прибрежный ивняк. Никого.       Палеоантроп вздохнул, уселся на камне и вновь застыл в выжидающей позе, словно лохматая горгулья. Его взгляд устремлялся сквозь воду на галечное дно. Надо было сосредоточиться, чтобы отличить рыбу от камней или бликов волн. Но проклятые воспоминания настырно, словно муравьи, всё ползли и ползли в голову.       Когда Ога мотал наконечник копья к древку, Луа сидела возле него и придерживала рукой сквозь одежды свой большой живот. Муж был с головой погружен в ремесло, и жена молча любовалась им. В её утробе толкался маленький Горный Кулак.       Это был один из последних моментов идиллии, маленький проблеск счастья. А потом пришла осень.       Облетели ивовые листья, осыпалась хвоя с лиственниц. Стаи речной птицы с гоготом взвились в воздух. Потускнел ярко-зелёный мох, и на нём засверкали алые брызги — в тундре созрела брусника. Но и осеннее ягодное изобилие быстро миновало.       С севера, с ледниковых полей неумолимо тянулась своими острыми пальцами Зима. А вместе с ней и её муж, владыка Мороз. Эти двое шли собирать свою страшную ежегодную дань. Шли вытягивать жизни из живых тел, не проливая ни капли крови.       Горные Кулаки начали сворачивать своё летнее кочевье. На протяжении теплого сезона они не сидели на одном месте, а перемещались по обширной территории между сопок и долин. В разных местах у племени располагались проверенные места для стойбищ. Придя на очередную стоянку, они ремонтировали попорченные погодой жилища из шкур, костей, корья и стволов небольших деревьев и жили в них, пока не съедали всё пригодное для еды окрест становища. Тогда опять приходилось подниматься и снова идти до следующей стоянки.       Однако зимовать под такими утлыми навесами было равносильно самоубийству. Поэтому, когда Зима и Мороз возвращались, Горные Кулаки прятались от них в большой зимовальной пещере. Этот обширный каменный провал под горой, широкий у входа и сужающийся по мере спуска, год от года спасал племя в холода. Здесь укрывались ещё отцы, и их отцы, и отцы их отцов. Из зимы в зиму, из года в год…       Переход от последнего летнего стойбища к неизменному месту зимовки выдался не из легких. Фао, которого волок за собой на куске шкуры Аук, в тот год слишком затянул с завершением кочевья. По утрам уже потрескивал на болотцах лед. Почти всё растительное в тундре на тот момент пожухло. Еды было мало, и день ото дня делалось всё меньше. Все надеялись на хорошую добычу в округе пещеры. Над косматыми головами голодных Горных Кулаков тяжело висело низкое хмурое небо. Тундра ждала снега.       Подходя к своему новому — вернее, старому — обиталищу, неандертальцы молчали. Отчасти это было от голода и усталости, но главным образом люди гадали — найдут ли они пещеру пустой или им предстоит схватка? И если да, то с кем? Не только человек догадался прятаться от Мороза внутри горы. На месте племя вполне могло схлестнуться с парой-тройкой гиен, или, чего доброго, с залёгшим в спячку медведем.       В этом году Кулакам повезло. Зверя не оказалось, хотя кто-то хищный и лохматый в зимовье за лето явно пожил. Но сама пещера встретила своих обитателей без малейшего радушия. Казалось, она только терпит людей внутри себя и лишь из милости разрешает зимовать в своей гранитной глотке.       На потолке виднелась широкая полоса копоти. Её оставил дым костров, многие зимы горевших внутри пещеры. На стенах кое-где просматривались полустертые следы сажи — обведённые руки, черточки, линии, схематичные рисунки животных и людей. Поколения неандертальцев изливали на эти стены все свои творческие порывы, сами не понимая зачем и для чего. Тут даже духи под объяснение не годились.       Немного переведя дух после перехода, мужчины покрепче затянули пояса, взяли копья и отправились на поиски съестного. Женщины и дети принялись собирать по склону дрова — сухие стволы низкорослых пихт, лиственниц, полярных берез. Разбирать пожитки и приводить пещеру в порядок после пребывания здесь животного поручили старикам и беременным. В том числе и Луа.       О, предки, как же хотелось есть! И без того чуткие первобытные чувства женщины обострились в разы. Нос отчаянно искал запах пищи. Любой. Глаза жадно оглядывали кости оленей и сайгаков, которые она выносила из пещеры, на предмет остатков мяса. Голодала не только Луа. Сын Оги — она была абсолютно уверена, что это сын — настойчиво требовал у матери питательных веществ, которые ей самой неоткуда было взять. Лишь бы дождаться с охоты мужа…       Внезапно необъяснимый, но невообразимо манящий аромат ударил Луа по ноздрям. Нос, поглощая этот сладостный запах, потащил вслед за собой женщину в один из гротов, отходящих от основной полости пещеры. В этом, например, ввиду его сухости, обычно складывали запас дров на время вьюг. Но сейчас их здесь не было. Был только сводящий с ума аромат еды.       Шаря руками в темноте, Луа нащупала копыто. Это оказалась задняя нога дикого жеребёнка. Ее мог забыть живший здесь зверь. Впрочем, Луа это было не важно. Голод и запах мяса почти что превратили её саму в животное. В тёмном, сухом и холодном гроте конина завялилась и в таком виде дождалась её. Сдерживаться уже не было никаких сил. Совершенно позабыв о точно таких же голодных соплеменниках, Луа последний раз глубоко вдохнула запах и впилась крепкими зубами в твёрдое мясо.       Сытая и довольная, женщина вернулась к своим обязанностям, пытаясь не выдать свой излишне радостный вид. Через несколько часов в пещере уже трещали костры, и мягкое дымное тепло выгоняло из зимовья промозглую сырость. Народ повеселел. Даже Скрипуха Гау заулыбалась редкими зубами. Дряхлый Фао, сидя на своей шкуре, завёл какую-то историю. Скоро вернулись и охотники.       Часть свежей, кровавой, ещё теплой оленины умяли сырьём. Остальное же музыкально зашипело над углями, распространяя чудный запах уюта по всей пещере. После обильного ужина уставшие, но счастливые Ога с женой в обнимку завалились спать на грубых шкурах. Всё племя поспешило последовать их примеру.       А утром начались первые симптомы. Лишь только проснувшись, Луа ощутила страшную резь в животе. Боль сжимала всё тело в комок, не позволяя разогнуться, словно острые рога ковырялись у неё во внутренностях. Племя собралось вокруг страдающей больной. Женщины и Гау, выполнявшая роль знахарки и повитухи, думали, что близятся роды. Но дело было совсем в другом. Это все поняли, когда вслед за болями наступил мощный приступ рвоты смрадной желчью и кусками непереваренного вчерашнего мяса. После него Луа обессиленно осела на пол. Ога подхватил её и усадил.       Гау принялась шептать заговоры. К ней присоединились и другие женщины. Они негромко грозили духам зла, что мучают несчастную, и призывали предков помочь ей в борьбе с хворью. Они даже не предполагали, что видят перед собой ужасное действие тяжелейшей кишечной инфекции — ботулизма.       Луа сидела, словно огромная нелепая кукла с раздутым животом. Кожа её побледнела, лицо осунулось, веки безвольно повисли, губы высохли и растрескались. Огромные зрачки раскосо и без интереса взирали на мужа и колдуний.       Внезапно по её телу пронеслась судорога. Пальцы словно клещи вцепились в руку Оги. На лице вздулись вены, а зрачки превратились в точки. Сквозь оскаленные зубы вырвался сиплый стон. На несколько секунд все мышцы в теле Луа напряглись на максимум, согнув женщину в немыслимую позу. А затем она снова упала на землю всё с тем же отрешенным раскосым взглядом. Ботулотоксин нещадно истязал нервную систему Луа, заставляя её тело само по себе исполнять эту жуткую пляску.       Её сгибало и бросало так весь день до самого вечера. Время от времени хворь давала передышку, а потом снова скручивала с новой силой. Ога неотступно находился рядом, держа любимую за руку. Каждый её приступ он ощущал как свой. Мужчина пытался поить жену из пригоршни, но она бредила и не могла проглотить ни капли. В глубине пещеры было слишком дымно и душно, поэтому он вынес её поближе к выходу, на свежий воздух. Женщины разошлись, вынужденные поддерживать огонь, кормить детей и хлопотать по хозяйству. А Гау продолжала взывать к предкам, отгонять духов, щипать Луа за нос и щеки.       В сумерках произошёл последний припадок. Измождённое тело женщины вновь с дрожью изломилось в жуткую неестественную фигуру. Сдавленный крик вырвался изо рта, голова безвольно упала на грудь. По бедрам потекла жидкость, и что-то бесформенное, сероватое и сморщенное выдавилось из опавшего живота. Оно так и осталось неподвижно лежать на холодном каменном полу между ног Луа.       С неба, мягко кружась в зимнем воздухе, упала первая снежинка и робко легла на сухой лоб женщины.       Она не растаяла.       Ох, и беспощадной же была в тот год старуха Зима! Казалось, что попеременно чередовались лишь два вида погоды — ураганная метель со снегопадом и убийственный холод под небом без единого облака. Мороз сжирал кого-то ежедневно. Ему противно было тепло внутри живых тел, больших и маленьких. Оно портило его чудную картину заледенелого безмолвия. Надо его вытащить, загасить внутренний огонёк и встать на его место. И тогда нелепая мягкая плоть станет молчаливым камнем. Никто не бегает, не летает. Всё, решительно всё повинуется лишь одной только воле Мороза. Разве нет в этом капли некой жуткой мрачной изуверской эстетики?       Луа была только первой. Ога, пожалуй, больше всего ненавидел воспоминания о дне погребения, но они сами приходили к нему, хотел он того или нет. Его жену вместе с мертворожденным сыном отнесли за припорошенный первым снегом холм. Там их под непрекращающиеся заговоры натёрли красной охрой, вместе уложили в небольшую торфяную могилу под пласт холодного дёрна, подтянув колени к груди, и завалили камнями, чтобы тела не растащили гиены и росомахи. Вот и все похороны. Некогда думать о мёртвых. Им теперь хорошо — они у вечного костра, возле туши вечного бизона. Едят вместе с пращурами, греют бока и слушают древние предания из первых уст. А живым придется крепиться и дальше. Крепиться и противостоять.       У оставшихся в тундре было всё совсем наоборот. Дров мало, еды — ещё меньше. Охота превратилась в утренний поиск не переживших ночь животных. Их каменные трупы откалывали копьями от промерзшей земли и волокли в пещеру. Первое время мясо жарили. Потом, по мере того как дров становилось всё меньше, его начали есть сырым, а кости и рога жечь в очагах. Смрад стоял ужасный, но иного выхода не было. Еда и тепло — вот два якоря, удерживавших племя на этом свете.       Бесконечными ночами, когда белоснежный мрак метели плотным занавесом укрывал устье зимовальной пещеры, приходили они. Гигантские косматые волки размером с оленя. Выходящий из-под горы запах десятков живых людей приводил их в состояние буйного помешательства. Они чуяли теплых детей, слышали их напуганный плач и бесились, сходя с ума от голодной ломки. До замерших в ужасе неандертальцев доносился леденящий замогильный вой и звуки грызни между волками. Оставалось лишь сваливать в костры всё топливо, которое только имелось, и, ощерившись копьями, молить духов поскорее выкатить на небо солнце. Уже никто и не думал дожить до весны. Хотя бы до рассвета.       В такие поистине адские ночи женщины пытались успокоить малышей, чтобы их голодный плач ещё больше не дразнил стаю лохматых людоедов снаружи. Их пытались подготовить к неизбежной для многих участи. Говорили, как ласков вечный костёр, как жирён и вкусен жарящийся на нём бизон, с которого можно брать мяса вдоволь и не думать, что оно закончится. Что все их друзья и родные будут там, а могучие воины древности охотно расскажут им о своих подвигах и странствиях.       А каждое утро стартовала гонка. Охотники ежедневно включались в игру, в которую уже тысячи лет играла тундра. Надо успеть урвать свою долю от убитых Морозом за ночь. Правила максимально примитивны — смерть продлевает жизнь. Хочешь жить? Неси смерть или ешь плоды чьей-то смерти. Умер? Продли существование тех, кто ещё в игре. Старт!       Приходилось быть быстрее, сильнее и яростнее своих соперников, коих имелось в достатке. Сразу же снаружи неандертальцев встречали волки. Их отгоняли, но серые твари шли за охотниками хвостом, выжидая малейшей оплошности. Возле мёрзлых трупов всегда копошились песцы и росомахи. Прогнать их не составляло труда, но вот если права на добычу вдруг заявляла большеголовая гиена, потасовки было не избежать. А гиене хотелось жить не меньше, чем людям.       Время от времени в виду пещеры появлялись изнурённые стада. Ледниковая тундра на самом деле пестрила биоразнообразием не меньше, чем саванны Африки. Шли табуны лошадей с инеем на мордах. Могучие степные бизоны гордо несли исполинские рога. Горбоносые сайгаки и северные олени с ветвистыми коронами на головах всегда держались большими стадами и издавали много шума. Время от времени одиночкой проходил громадный косматый верблюд или статный широкорогий олень. Тёмную тушу шерстистого носорога на пологом склоне сопки всегда было видно издалека.       Но внушительнее всех, вне всяких сомнений, были мамонты. Так же как и прочие звери, эти колоссы приходили в долины с бескрайних равнин севера, спасаясь от ветров и бескормицы. Возвышаясь над всей фауной, они не шли, а медленно плыли по заснеженной тундре. Мамонты не походили ни на одно другое животное. Слишком уж они огромны и невозмутимы. Такие желанные и такие недосягаемые.       Вслед за сотнями травоядных двигались волчьи стаи и прайды львов. Последние представляли собой крупнейших кошек в истории планеты. Весом до полутонны, они считали целенаправленную охоту на людей ниже своего достоинства. Пусть волки унижаются и выковыривают двуногих из их пещер. Бизоны, лошади, верблюды, носороги, даже молодые мамонты — вот обычная львиная добыча. И всё же Зима вынуждала величественных хищников идти на компромисс с принципами. Голод не тётка, а человек медлителен, неуклюж. Как не поддаться соблазну, когда двуногие сами выходят на открытую местность, да ещё и пытаются украсть что-то от законных стад прайда?       Да, игроков было немало. Каждый день наступал новый раунд — добудь как можно больше энергии до ночи. Сражайся за средства для выживания. Атакуй и обороняйся. Ведь ночью всех, кто набрал недостаточно, Мороз убьёт без колебаний. Впрочем, здесь всё зависело лишь от его прихоти. Он забавы ради мог играючи прикончить даже самых стойких.       В этой игре не было финиша. Любой рано или поздно сходил с дистанции. И всё же в неё играли поголовно — от лемминга и до мамонта. Выбора не было.       Горные Кулаки выбывали много и часто. Самыми разнообразными способами. Лучшая участь, пожалуй, досталась Скрипухе Гау. Старуха просто заснула под утро и больше не проснулась. Все были настолько измучены, что заметили это лишь сутки спустя. Никто не удивился. Напротив, поразительно было, что Скрипуха вообще дожила до своих лет. И всё же как-то не по себе оказалось утратить ту, которая всю жизнь в силу своих жалких познаний и умений пыталась лечить и спасать. Не будет больше в племени звучать скрип её старых суставов и дряхлый голос, полушепчущий целебные заговоры. И не важно, что эта ворожба не исцеляла, а зачастую лишь успокаивала уходящих.       Другим же доставались более тернистые пути к вечному костру. Особо много умирало детей. Впрочем, как и в любую из зим. Оге не в новинку было видеть истощённые остывающие детские тельца на руках у матерей, которые продолжали их качать. Но теперь что-то новое шевелилось в душе у охотника при созерцании этих сцен. Маленькие Горные Кулаки покидали этот безжалостный мир, даже толком не успев понять правила игры и что вообще идёт игра. Что ж. Не они первые, не они последние. У вечного костра их будет ждать заботливая Луа и маленький товарищ…       Снаружи, в тундре, смерть тоже настигала людей в пестром множестве обличий. Доа был загрызен волками. Юм оказался растоптан табуном диких коней во время неудачной облавы. Огромный бизон поднял на рога Тоя, одного из лучших следопытов племени. Хищные клыки, когти, бивни, копыта — казалось, на заснеженной пустоши бушует одно сплошное побоище всех против всех.       Внутри зимовальной пещеры тем временем орудовали два порождения Зимы и Мороза — братья Холод и Голод. Эти двое всегда дейстовали в паре, облегчая друг другу сбор дани для отца. Холод вымораживает тундру, лишая людей всего съестного, чем помогает братцу. А Голод ослабляет огонь внутри живых тел, и Холоду ничего не стоит погасить эту искорку жизни окончательно.       И чтобы хоть немного помешать этим двум выродкам, мужчины ежедневно и выходили наружу, навстречу ужасам тундры. Так было заведено Морозом. Таковы были правила игры.       Тот, кто придумал, что самый темный час — перед рассветом, явно никогда не зимовал в пещерах. В противном случае аллегория звучала бы иначе. Самая трудная зимняя пора — перед самой весной.       Это то самое проклятое время, когда съедено уже практически всё. Выкопаны мох и ягоды из-под снега, поредели стада, от набранного летом подкожного сала не осталось на жиринки. Все игроки проходят финальный этап на пределе возможностей.       Именно тогда в окрестностях пещеры объявился носорог.       Его следы обнаружили под вечер. Охотники уже в который раз шли с промысла порожняком, когда наткнулись на вереницу огромных круглых отпечатков. Гигант прошёл мимо западного берега небольшого круглого озера, край которого можно было заметить, если встать на утёсе возле входа в пещеру. Далее следы огибали берег водоёма и уходили куда-то за сопки. Возглавлявший группу Аук решил отложить поиски до утра — он понимал, что его люди совсем выбились из сил.       Ночь выдалась довольно тихой. Даже волки не приходили. Наверное, тоже уже устали драть глотки от заката до рассвета. Племя погрузилось в состояние, промежуточное между тревожной дремотой и голодным обмороком. Не спалось только Ауку. Когда непроглядный ночной мрак превратился в темно-серую предрассветную мглу, старый охотник влез на смотровой утёс и вперил взгляд в склоны заснеженных сопок.       Чёрный силуэт, перемещающийся по северному берегу замерзшего озера, ни с чем другим спутать было невозможно. Огромный старый самец шерстистого носорога медленно брел, проваливались по колено в твердый наст. Временами он рыл плотный снег торчащим на морде обломком переднего рога, пытаясь докопаться до скудной растительности.       Около минуты Аук думал, взвешивая риски. Носороги считались крайне серьёзными и опасными противниками. На памяти старика всплывала только пара каких-то смутных слухов, что, дескать, в стародавние времена самые могучие воины, объединив свои копья, убивали носорога. Но зверь выглядел измождённым, измученным грузом собственных лет. Всего одна успешная охота сулила племени те же преимущества, что и находка туши мамонта. Теплая лохматая шкура, кости для костра. И мясо. Мясо! Много вкусного горячего красного мяса! Люди наедятся, отогреются, будут сытыми. А значит — живыми.       Спотыкаясь на камнях, Аук засеменил к спящим в глубине пещеры охотникам. В первую очередь он растолкал сыновей. Вслед за ними пробудились и остальные. Сон уходил плохо. Но весть о носороге сумела вывести людей из голодной дрёмы. Духи давали племени шанс!       Особый ажиотаж был среди охотников. Всё сейчас зависело только от них. Мужчинам нужно было сосредоточиться, сконцентрировать остатки сил и внимания на цели. Ошибка могла стоить жизни. Причём как самим охотникам, так и всему племени.       Многие уже похватались за копья. Поразительно, как может преобразить человека искорка надежды в момент отчаяния. Даже самый крохотный, мизерный, статистически абсолютно ничего не значащий шанс на успех. Горные Кулаки, совсем недавно бывшие натуральными кандидатами в мертвецы, вновь воспряли духом! Выживание было близко! Оставалось лишь взять.       Охотников провожали взглядами, полными немой мольбы. На плечи мужчин сейчас легла колоссальная ответственность, почти что священный долг. Как только охотничья группа вышла из жерла пещеры, эмоции отключились. Ни восторга, ни эйфории, ни задора. Взор холоднее гранита молча направлен вперёд. Только вперёд, в сторону озера. И никуда более. Они были обязаны победить.       Охотники двигались вереницей. Несколько коротких оттепелей в сочетании с ночным холодом уплотнили снег и наморозили поверх него толстую ледяную корку. Человек сквозь такой наст почти не проваливался, а вот у трёхтонной туши носорога не было ни шанса. Аук, шедший во главе колонны, прекрасно это понимал. Он мог бы порадоваться такому преимуществу при иных обстоятельствах. Сейчас не до радости.       Утро разгоралось, светлело с каждой минутой. Уже почти полностью рассвело, когда Горные Кулаки добрались до северной оконечности озера. Свежие отпечатки огромных ног с тремя полукруглыми копытами чернели на поверхности наста. Носорог, по всей видимости, бродил по окрестностям в поисках еды. Теперь он направлялся с востока на запад, поднимаясь вдоль по длинной, но невысокой гряде. Аук взглядом провёл вдоль по носорожьей тропе, коротко кивнул головой и двинулся вперёд. Без единого лишнего звука охотники последовали за вожаком.       Следы были свежайшие, глубокие, с резко выраженными острыми краями. Кое-где на наст падала жесткая бурая шерсть. В паре мест виднелись глубокие раскопы в снегу — носорог, орудуя сломанным рогом, пытался добыть из-под наледи ягель. Сдерживая волнение и не давая ему сбить настрой, охотники взошли вверх по холму. Группа остановилась за несколько метров до гребня по жесту Аука. Вожак пригнулся, преодолел последние шаги и глянул по ту сторону гряды.       За холмом распологалась неглубокая лощина. Следы спускались с возвышенности прямо в неё. Метрах в трехстах от Аука, повернувшись к нему задом, чернел огромный силуэт. Носорог, покачивая из стороны в сторону массивным горбом на загривке, медленно удалялся, проваливаясь в наст.       С огнём в глазах Аук вернулся к своим. Даже его ненадолго охватило волнение. Однако старый охотник сумел укротить глупые эмоции. Несколькими отрывистыми жестами он разделил группу на два отряда загонщиков. Это была стандартная неандертальская тактика против зверей-одиночек. Сперва добыча зажимается между двух шеренг, затем берётся в кольцо. Бросится на прорыв — обязательно словит копьё, а то и несколько. Конечно, носорог не сайгак — с одного копья не ляжет, однако ничего более совершенного Горные Кулаки не умели.       Один из отрядов резвой рысцой направился в сторону запада, прячась от добычи за возвышенностью. Другой же, в котором остались Аук, Шом и Ога, стал неспешно продвигаться вперёд и наблюдать. С вершины гряды вожаку открывался хороший обзор как на носорога, так и на охотников, готовящихся броситься ему наперерез.       Дистанция сокращалась. Люди явно были манёвреннее тяжелого зверя. От трёхсот изначальных метров теперь оставалось всего порядка ста пятидесяти. Другой отряд также уже опередил носорога. Пора было захлопнуть капкан!       Аук поднял к небу копьё и взревел. Вслед за ним заревело ещё два десятка неандертальских глоток. Носорог поднял голову, навострил уши и прибавил ходу. Две шеренги охотников стремглав бросились вперёд, отсекая зверю пути вперёд и назад, замыкая кольцо.       Носорог негодующе замычал, но продолжил ломиться сквозь наст. Охотники из дальней шеренги подбежали к нему уже почти вплотную. Кто-то швырнул в зверя копьё. Оно вонзились в горб. Рёв боли разнесся над тундрой.       Ещё один удалец применил против гиганта крайне опасный, но действенный приём. Сжав копьё двумя руками, он выскочил из шеренги вперёд. Охотник решил взять разбег, зайти во фланг и с разгону вогнать оружие в тушу добычи, навалившись всем весом. Он метил в шею, но носорог мотнул головой, и каменный наконечник только чиркнул его по морде, зацепив глаз.       Лохматое чудовище снова взревело! Зверь вертелся, топтался на месте, но наседавшие охотники кололи не переставая. Носорог развернулся и бросился обратно по своим же следам.       Идя сквозь наст здоровяк утоптал плотную тропу, и теперь летел по ней со скоростью снежной лавины. Прямо на встречную шеренгу охотников.       В одну секунду всё пошло наперекосяк! Остановить эту тварину на скаку не было ни единого шанса! Ещё миг — и строй будет прорван. Но попытаться стоило.       Аук встал на носорожьей тропе. Ревущая масса шерсти и мышц летела прямо на него! Неандерталец глубоко вздохнул. Упершись покрепче ногами в снег, он занёс копьё, не слыша крика сыновей. Аук видел сейчас лишь добычу перед собой.       Между ними оставалось всего каких-то метров пять. Рука старика разогнулась, как пружина, и копьё взвилось в воздух. Последовал удар о твёрдую шкуру на шее. Аук хотел отскочить в сторону, но…       Коварный, подлый весенний наст! Вместо союзника наледь превратилась в палача. В самый последний момент Аук зацепился своей меховой обувью за кусок льда и оступился. Секундное промедление стало фатальным.       Обломок носорожьего рога, увенчанный острым как бритва сколом, чиркнул охотнику наискось по лицу. Шлейф кровавых брызг окропил предательский наст. Аук повалился на спину, и мгновение спустя носорог с ревом наступил ему прямо посреди грудной клетки.       Не было ни вскрика, ни возгласа. Никаких последних «прости-прощай» или «живите достойно, дети мои!». Был только кошмарный, ужасающий, выворачивающий наизнанку душу хруст…