Ога из Горных Кулаков

      Ога и Шом бросились к отцу. Но спасать уже было некого. Страшно было вообразить, что вот эта кровавая каша с костями и одеждой, втоптанная в снег и лёд, ещё меньше минуты назад была следопытом, лидером, отцом…       Осиротевшие братья смотрели на изуродованное тело своего родителя. А носорог, прорвав линию загонщиков, продолжал ломиться вперёд. Он слетел со своей утоптанной тропы и снова угодил на слой наста, всерьёз увязнув в глубоком отсыревшем снегу.       К нему подскочил охотник по имени Рэг — самый рослый и широкоплечий в племени. Заорав не своим голосом, он вогнал копьё носорогу прямо в ухо. Длинный тонкий наконечник из шлифованного рога оленя проскользнул внутрь огромного черепа, прорывая барабанную перепонку и дробя слуховые кости. Носорог пронзительно завизжал, словно желая и своих врагов тоже лишить слуха.       Рэг увернулся от взмаха обломанного рога, еще покрытого кровью Аука. Копьё неандертальца продолжало торчать в ухе зверя. Вновь налетев на добычу, охотник с ревом ударил косматое чудовище в глаз грубым каменным ножом, а другой рукой снова навалился на древко копья. Оружие вонзилось ещё глубже. На снег хлынул алый дымящийся ручей. Рэг отскочил в сторону.       Подоспевшие товарищи также обрушили на зверя град ударов. Пару раз он ещё пытался мотнуть головой, но дело уже было сделано. Копьё Рэга разорвало носорогу какую-то большую артерию внутри головы, и теперь он стремительно истекал вёдрами крови, заливая красным всё на несколько шагов вокруг.       Спустя несколько минут зверь захрипел в агонии и, словно утёс, обрушился на бок, с хрустом проломив наст. Даже не обратив внимания на то, жив ещё он или уже нет, Горные Кулаки с пляшущими чертями в глазах принялись его потрошить. Поскорбеть и порадоваться можно будет и потом. Сейчас главное — набить брюхо, поддержать своё внутреннее жизненное тепло теплом только что павшего зверя. Вот они, смертоносные игры Мороза и Зимы в чистейшем их проявлении!       Люди погружали руки в рваный разрез на боку животного и горстями вычерпывали дымящуюся кровь. Алая жижа почти на глазах темнела, становилась вишнёвой, почти чёрной, свёртывалась прямо в руках. Но мужчины этого не замечали, проглатывая огромные отвратительные тромбы один за одним. Инстинкты сейчас торжествовали над рассудком.       Лишь когда желудки относительно наполнились жутким кровяным кушаньем, к Горным Кулакам стало возвращаться адекватное мышление. Абсолютное большинство охотников ликовало! Что с того, что племя потеряло ещё одного из своих, пусть даже такого сметливого и опытного, как Аук? Если такова цена жизни детей и матерей, цена будущего, то они уплатят её без малейшего сожаления.       Одни только Шом и Ога не разделяли восторгов товарищей, хотя и набивали рты кровью и полосками сырого мяса наравне со всеми. Утолив терзающий их голод, они снова подошли к останкам отца. Утро уже разгорелось, но ночной холодок всё ещё витал в воздухе. Развороченная грудная клетка старого охотника больше не дымилась теплым паром, а глаза остыли и остекленели. Некоторое время братья созерцали тело Аука.       — Он там. — тихо прохрипел Шом — У вечного костра. Где мать.       — «Где Луа.» — подумал про себя Ога.       На горб поверженного зверя взгромоздился триумфатор Рэг. Вырвав копьё из лохматого носорожьего уха, он отёр кровь с наконечника и торжествующе рыкнул.       — Рэг! — крикнул кто-то из охотников, словно только что осознав, кто именно остановил носорога. — Рэг! Рэг сделал!       — Рэг убил!       — Носорога убил! Рэг! РЭГ!!! — заорали десятки глоток.       Все, кроме братьев, мгновенно позабыли о мёртвом вожаке. То, что на добычу их вывел именно Аук, и без его опыта вся удаль Рэга не стоила бы и дохлого суслика, охотникам уже даже в голову не приходило. Из носорожьей крови и утреннего морозца рождался новый кумир. И Рэгу явно это нравилось.       Пока охотники партиями таскали шкуру, кости и мясо в пещеру, Ога и Шом принялись за погребение отца. Неандертальцы были скупы на эмоции, в особенности на негативные. Если слишком часто печалиться и унывать, то не долго и с рассудком распрощаться при всех-то «прелестях» жизни в тундре. А вот радоваться наоборот следует по любому поводу, громко реветь, скакать и размахивать копьем. Этот принудительный оптимизм являлся точно таким же механизмом выживания, как и всё остальное, что было у Горных Кулаков.       Однако Оге и его брату сейчас было не до позитива, хотя племя теперь и было обеспечено мясом вплоть до самой весны. Даже когда они обернули останки Аука его меховой накидкой, когда отнесли в тихий уголок среди камней, когда соорудили могилу и сложили курган, они так и не смогли в полной мере осознать, что отныне они предоставлены исключительно сами себе. Успел ли Аук дать сыновьям все советы и назидания, что считал нужными? Никто этого теперь не узнает. Это больше неважно. Бессмысленно. Наставник хрустнул под копытом носорога, и обученние завершилось. Братья остались одни.       Окинув взглядом отцовский курган, братья покинули одинокую могилу. В лощине от носорога остались только немногочисленные останки на кровавом снегу. На них уже трудились песцы, перемазав свои хитрые узкие морды, да пара орлов терзала легкие в стороне. По насту протянулась утоптанная дорога в сторону пещеры. Ога и Шом побрели домой…       В пещере правило бал чревоугодие. Неандертальцы раздирали мясо и жир заострёнными камнями, рогами, а то и вовсе пальцами, и с животным ворчанием пихали себе в глотки, забывая жевать. По такому случаю даже раздобыли настоящих дров, и теперь они пылали в очагах с костями пополам, поджаривая до угольных корок куски плоти. Посреди этого безумного насыщения, словно демон-повелитель, с самодовольным видом восседал Рэг. В качестве табурета он использовал носорожью голову. Вырвав обломанный рог, забравший жизнь Аука, он теперь мотал его жилами к огромной дубине из нижней части ствола лиственницы.       Братья прошли вдоль стены мимо беснующихся родичей. В глубине пещеры, забытый всеми, лежал на шкурах старик Фао. Его никто так и не покормил. Немощного вождя, который столько лет возглавлял племя и десятки раз спасал его от голода, теперь бросили, как затупившееся рубило. Да и зачем нужна теперь древняя безногая колода, если есть Рэг? Большой, сильный, ловкий и молодой. Его восхвалять куда приятнее.       Шом принес Фао пригоршню мясных обрезков, и он худо-бедно сумел проглотить несколько кусочков, размусолив их редкими зубами. После этого старый вождь впал в забытие. Братья сидели возле него и думали, как жить дальше. Именно тогда они впервые поняли, как же им не хватает отца.       Носорога ели долго. Рэг с парой своих верзил-охотников сидел возле груды мяса, облокотившись на новую дубину, и решал, кому какой паёк выделить. Само собой, все крепкие и сильные мужики, готовые поддерживать Рэга, жрали от пуза. Также к «кормушке» имели доступ женщины, согласные лечь под новых хозяев пещеры. Многие бросали поэтому своих мужчин, попавших в немилость к Рэгу и его банде, и уходили к нынешним авторитетам. Да ещё и дети, согласные таскать дрова, получали за это право поглодать кости. Вот, собственно, и всё.       Старики, несколько калек, несогласные — все остались жить впроголодь. Те, кто в годы Фао и Аука, имел хоть небольшой, но гарантированный прокорм, теперь оказались за бортом. Шаткий порядок, установленный трудами и авторитетом двух прошлых вождей, рухнул в тот день, когда погиб Аук. В племени Горных Кулаков отныне установилась диктатура грубой силы. Можно было быть либо с ней, либо сам за себя.       Тундра тем временем продолжала сбрасывать с себя ледяные кандалы Зимы. Вслед за первыми оттепелями пришло уже и настоящее тепло. Зазвенела капель, расчистилось небо от туч, на оленьих лбах мягким бархатом заветвились молодые рожки.       Мороз бесновался, как голодный волк. Он ещё пытался рычать по ночам и сковывать скалы гололедицей. Но старуха Зима уходила обратно на ледниковые просторы севера и настырно тянула мужа за подол накидки. Владыка тундры ещё пару недель поскрипел зубами для виду, но вскоре и сам отправился вслед за супругой. Черт с ними, с этими нелепыми тёплыми тварями! Пусть поскачут, размножатся, порадуются сиюминутному солнцу. Это будет даже забавно — дать им немного перевести дух, а потом прижать с новой силой. Давайте уже, стругайте побольше новых игровых пешек! Ваш истинный хозяин ещё вернётся…       Со звуком сломавшейся кости лопнул панцирь на реке. Потоки жидкого льда забурлили, вскипели, ворочая обломки своих оков, и вот уже в который раз возобновили свой летний бег. Их путь лежал на север, прочь из предгорий на просторы равнинной тундры, чтобы там раствориться среди тысяч озёр и торфяных болот. На полыньи с гоготом потянулись стаи перелетной птицы. На озерцах появились огромные снежные лебеди с золотыми носами, а на первых проталинах вальсировали друг для друга изящные красноголовые журавли — стерхи.       Хоть климат и напоминал заполярный из-за близости колоссального ледникового щита, широта всё же давала о себе знать. Солнце день ото дня припекало всё сильнее. Снеговые шапки сопок таяли на глазах и, если прислушаться, вроде бы даже тихо шипели под лучами светила. Миллиард ручьёв наполнял реку, присоединяясь к её неуклонному пути на север.       Вслед за водой уходили и животные. В стадах ожидалось пополение, так что долины, служившие надёжным пристанищем в холода, уже не смогли бы всех прокормить. Олени и сайгаки, бизоны и лошади, верблюды и носороги практически поголовно потянулись на север. Вместе с ними, словно пастыри этого разношёрстного стада, поплыли величественные мамонты. Их ждали бескрайние болотистые степи, готовые со дня на день взорваться сочным разнотравьем.       Природа разминала плечи спросонья и собиралась дать новый виток развития, а в племени Горных Кулаков с каждым днём становилось только хуже. Рэг, прозванный за любимый материал своего оружия Рогатым, схватил за горло и подмял под себя практически всех. Самопровозглашенный вождь запугивал двух-трёх своих шестёрок, вместе они нагоняли страх ещё на десятерых, а десяток прижимал к ногтю и всё остальное племя. Эта вертикаль страха — и, как следствие, взаимной ненависти — пронизала неандертальский социум, словно ось. Многие несогласные умерли, заморенные голодом или забитые в драках. И всё же ещё оставался последний несломленный анклав.       Ога и Шом продолжали ухаживать за Фао, хотя в этом уже и не было никакого смысла. Старый вождь был свергнут, отстранён. Все его знания и опыт без поддержки Аука не стоили ничего, и, по правде говоря, при новой «власти» ему давно уже следовало бы отправиться к вечному костру. И тем не менее братья приходили к мясной кладовой и уверено брали весьма неплохую порцию для себя и Фао, чем заставляли Рэга скрежетать зубами. Эти трое непокорных просто выбешивали его, но трогать их он пока что не решался. Несколько старых охотников из его банды, хоть и поддерживали Рогатого, но всё же проявляли к отщепенцам сочувствие, помня ещё былые заслуги Аука и Фао.       Как ни был велик старый носорог, однако и его мясо подошло к концу. Снаружи уже вовсю бушевала весна. Духи каждый день закатывали солнце всё выше и выше на небосвод, и горячие лучи спешно доедали остатки снега. Тепло уже стало настолько, что можно было не разводить костров. Да и волки почти все ушли вслед за стадами. По тундре снова разнеслось тихое шипение. Но на этот раз шипели не сугробы. Это молодая трава пёрла из-под слоя слежавшейся прошлогодней растительности, шурша среди стеблей павшей родни. Весенний рост в тундре был настолько бешеным, что его можно было слушать.       Мясо в гротах и на холодных камнях хранилось хорошо, но последние куски, которые дожрал Рэг, уже оказались подгнившими. Увы, участь бедной Луа Рогатый не разделил — желудок у мерзавца оказался словно у гиены. Племя ещё пару дней поголодало, после чего, наконец, Рэг на правах нового вождя решил возобновлять ежегодное летнее кочевье.       Вереницей потянулись поредевшие Горные Кулаки из зимовальной берлоги на божий свет. Несколько стариков так и остались лежать в пещере — теперь никому до них дела не было. Влияние лидера — штука сильная. Оно словно формирует свою собственную атмосферу, в которой подчинённые на инстинктивном уровне понимают сложившиеся порядки. И слабым в племени Рэга места не было.       В хвосте колонны на отдалении ото всех плелись сыновья Аука. Рогатый время от времени останавливался, поворачивал голову назад и, замечая их, раздувал ноздри от злости. Ога и Шом тащили на куске шкуры Фао. Они и сами не совсем понимали, на кой им нужен теперь этот парализованый полуживой старикан. И всё равно несли его. Им казалось, что так они продолжают дело отца. Несмотря на все различия между братьями, Аук был для них обоих образцом, и молодые неандертальцы теперь старались поступать так, как поступил бы он. Никаких иных напутствий отец им, увы, не оставил.       Людей снова мучал голод. Но не тот гибельный зимний Голод, что иссушает изнутри, вытягивает все силы и гасит жизненный огонь, нет. Сейчас это было просто капризное нытьё недовольного желудка, привыкшего к стабильной кормёжке и вот уже третий день терпящего вынужденный пост. Голод далеко ещё не смертельный, но нудный, мерзкий, озлобляющий, подталкивающий на глупости.       Горные Кулаки миновали несколько лощин с россыпями камней. Среди них обрели покой многие из тех, кто не пережил зиму. Начиная с Луа. Затем преодолели несколько холмов, обогнули неболшую лысую сопку, чавкая торбасами по талой воде. Обычный ежегодный маршрут племени, отработанный десятками поколений. Найдя небольшой ручей с удобными галечными берегами, люди двинулись вниз по течению. Голод от ходьбы усиливался.       Сеноставка — очень занятный зверёк. Родственница зайца, внешне она больше напоминает хомяка-переростка. Ещё с осени сеноставка сгрызает целые охапки травы, раскладывает её в рядки и сушит на солнце, за что гордо и носит своё название. Этими припасами зверушка питается в течение зимы, бегая в ходах под снегом от сеновала к сеновалу.       Именно такой пушистый серый комок и подглядывал из укрытия между камней за проходящей мимо группой Горных Кулаков. Люди миновали валуны, не заметив сеноставку, и зверёк высунул круглую голову, уставившись вслед удаляющимся странным двуногим существам. Он не ожидал, что вслед за основной толпой на некотором отдалении будет следовать трио неприкаянных.       Шом уловил намётанным глазом движение впереди. Он остановился, прищурился. С сеноставками знаком он был хорошо — их испокон веков ловили мальчишки племени, и зверьки не раз помогали утолить голод. Дав брату знак и опустив кожаные носилки с Фао на гальку, Шом нагнулся и подобрал с земли увесистый гладкий камень.       Сеноставка успела только повернуть голову на непонятный звук, как снаряд, пущенный недрогнувшей рукой Шома, щелкнул ей прямо между глаз. Зверёк завизжал и забился, оглушенный и дезориентированный ударом. С выражением радости на лице Шом бросился за добычей.       Шум в хвосте колонны привлек внимание идущего впереди Рэга. Он остановился и обернулся назад. Шом тем временем уже скрутил сеноставке шею. Широким шагом Рогатый, смакуя слюни во рту, направился к охотнику с целью принудительной конфискации добычи. Однако Шом охотился явно не для прокорма узурпатора.       Он подошёл к носилкам Фао. Старик лежал в забытие. Он почти не выходил из него последние несколько дней. Сделав прокус на шее сеноставки, Шом поднёс тушку к иссохшим губам старого вождя, выдавив немного теплой крови ему в рот.       У Рэга вздулись сосуды в белках глаз, пасть оскалилась, обнажив непомерно огромные для человека клыки. Самозванный вождь совсем озверел от голода. Он подскочил к братьям, взревел и с размаху вогнал страшный роговой наконечник своего тяжелого копья в грудь Фао.       Удар взбешённого дикаря пробил старческую грудную клетку насквозь вместе со шкурой-носилками. Копьё погрузилось глубоко в гравий, и кровавая струя побежала по наконечнику в каменистый берег. Фао успел лишь вздрогнуть и распахнуть глаза, прежде чем испустить дух.       Убийца вырвал сеноставку из рук у Шома и мгновенно принялся жрать. Сыну Аука понадобилось несколько секунд, чтобы осознать произошедшее. Он вскочил на ноги, заорал не своим голосом, схватился за копьё и замахнулся на Рэга. Но тот среагировал мгновенно. В ход пошла его страшная дубина, увенчанная куском носорожьего рога.       Молниеносный удар пришёлся по коленям Шома. Охотник закричал от боли, выронил копьё и повалился на хрустящую гальку. Рэг захрипел от злобы и замахнулся дубиной.       — БРААААТ!!! — завопил Ога, бросившись вперёд.       Всё случилось за долю секунды. Дубина Рогатого обрушилась вниз. Шом попытался прикрыться руками. Но тщетно. Сколотый рог, забравший жизнь Аука, вонзился охотнику в середину лба. Брызнула кровь, и череп Шома разлетелся на куски. Его тело обмякло, руки беспомощно упали на галечный берег.       Ога, позабыв о своём костяном копье, взревел и налетел на Рэга с кулаками. Но гигант быстрым ударом рукоятью дубины в солнечное сплетение повалил Огу навзничь. К этому моменту уже подоспели несколько дуболомов Рогатого с копьями наизготовку. Рэг чувствовал стоящую за ним силу и наглел с каждой секундой.       Дикарь отёр мозги и кровь Шома со своей жуткой палицы. Его взгляд упал на Огу. На лице последнего сына Аука виднелись смятение и страх.       — Ога Носорог… — прорычал, оскалившись, Рэг.       В груди у палеоантропа что-то надорвалось. «Носорогом» прозвала его Луа. И именно она последний раз так его называла. Теперь же это прозвище причиняло Оге лишь боль. Носорог разрушил всю его жизнь. Он не хотел иметь ничего общего с этим отныне ненавистным ему зверем. Неужели Рогатый Рэг успел это прозвище подслушать, запомнил и теперь ковырялся с его помощью в ранах поверженного врага?! Он ещё большее чудовище, чем казалось раньше!       — Носорог Ога… — продолжал узурпатор — Носорог… Рэг уже носорога убивал.       Он вырвал копьё из тела Фао и занёс для удара.       — Рэг убьёт Носорога ещё раз…       Ога не выдержал. Он издал какой-то невразумительный визг, вскочил на ноги, подхватил копьё и бросился бежать.       За спиной его грохотал издевательский хохот.       Всплеск воды заставил Огу очнуться. Он по-прежнему так и сидел на плоском камне посреди протоки, занеся копьё над головой. Снова провалился в эти проклятые воспоминания… Слишком много он для неандертальца думает. Это уже становилось натуральной проблемой. Можно так и до смерти замечтаться.       Ога помотал головой и несколько раз с силой зажмурил глаза, прогоняя настырные мысли. Что бы там ни было в прошлом — оно в прошлом. Луа, Гау, Аук, Фао, Шом — все они там, у вечного костра. А Ога здесь, на камне у реки. И ему, в отличие от покойных, следует заботиться о своём пропитании. Один хариус в день для взрослого неандертальца — это ерунда, а безлимитный жареный бизон в мире живых, к сожалению, не предусмотрен.       Палеоантроп снова вперил взгляд в рябь воды. Река вообще была сказочно богата на рыбу. Пожалуй, теперь таких благодатных мест на планете уже не найти даже в самых заповедных и диких закоулках севера. По ямам на дне кучковались стада сверкающих хариусов. Жирный омуль и муксун рылись в россыпях песка. По плоскому дну на плёсах степенно рассекали исполины-осетры. Ленки в леопардовую крапинку ютились среди валунов. А в сезон прикатывались невесть откуда стада арктических гольцов, похожих на осколки радуги.       Но сейчас стадо хариуса потеснилось в сторонку и учтиво уступало место кое-кому особенному, редкому и желанному для любого рыбака уже в то далёкое время. На яму под перекатом препожаловал подлинный вождь этой реки. Великан таймень.       Настоящая громадина! Почти два метра в длину и массой с человека, царственная рыбина обладала огромной головой с разверзстой пастью. В этом жерле только что бесследно сгинул довольно крупный хариус, и поэтому его сородичи, трепеща перьями, теперь держали почтительную дистанцию. Таймень занял место хариусов под перекатом и уже сам ждал корма, стоя в струях воды и сверкая малиновыми искорками из-под стальных чешуй.       У Оги перехватило дыхание. Вот это добыча! Огромное мясное бревно! Это же можно наесться до отвала, выспаться, а потом проснуться и набить брюхо до отказа ещё раз! Неужели не предел мечтаний в мире бесконечной нужды и голода?!       Руки неандертальца перехватили оружие. Просто ляпнуть палкой по башке для такой рыбки явно недостаточно. Эту тварь можно пронять только наконечником. И права на промах не было.       Медленно, по миллиметру, Ога начал вставать на ноги. Швыряться копьем нельзя — есть риск промазать. Он собирался напрыгнуть на рыбу сверху и вогнать оружие, вложив в удар весь вес.       Таймень шевелил огромными плавниками, медленно открывал и закрывал жаберные крышки и слегка покачивался с боку на бок. Ога всё так же медленно прокрался до берега, сделал крюк, чтобы не попасть в поле зрения рыбины, и влез на камень повыше. Сейчас, без спешки…       Обычно неандерталец ел рыбу сырой. Но не в этот раз, нееет! Красавец таймень слишком хорош, чтобы просто его сожрать. Ога не поленится. Он наберёт дров, нажжёт целую кучу горячих красных углей, а потом положит громадного лосося прямо туда. Ооо, как же чудно он зашипит! А какой аромат разнесётся повсюду! И только когда кожа обуглится, Ога дрожащими от нетерпения руками вытащит свой ужин из костра и набьёт рот сочнейшим, нежным, жирным рыбьим мясом…       Рыболов мысленно одёрнул себя. Чтобы зажарить рыбу, её сперва надо изловить. Никаких лишних эмоций и гастрономических фантазий. Сейчас ответственный момент.       Таймень продолжал относительно неподвижно стоять на месте. Пригибаясь, на цыпочках, Ога взгромоздился на камень, нависающий над водой. Вожделенная рыбина была всего-то в паре метров под ним. Рыболов выдохнул, сжал покрепче копьё, замахнулся и сиганул в реку.       Водная гладь взорвалась! Таймень хлопал пастью и хлестал хвостом. Ога, захлёбываясь в ледяной воде, пытался удержать костяное древко оружия. Наконечник вошёл рыбе в толщу спинных мышц, но неглубоко — органы остались целы. Мужчина пытался нажать на копьё, протолкнуть его вглубь и угомонить наконец добычу. Однако таймень оказался слишком сильным.       Ловко извернувшись, он пребольно ущипнул Огу за бедро своими костяными челюстями. Палеоантроп вскрикнул от боли и непроизвольно разжал пальцы. Таймень, огрев на прощание недруга хвостом, выскользнул из его рук и алой молнией полетел вниз по течению, унося в своей спине драгоценное Огино копьё.       Очень сложно пошатнуть психику пешерного человека. Но даже у неё есть предел. Только что вновь пережитые воспоминания, голод, ушедшая добыча. Утрата единственной вещи, связывающей с любимыми людьми, стала последней каплей. Как только белое древко копья исчезло в бурунах воды за поворотом, с Огой произошёл самый настоящий нервный срыв.       Он ревел как бизон, которого рвёт заживо львиный прайд. В бешенстве катался по береговой гальке, бил руками по воде и царапал сам себя, пытался грызть камни и до крови бился головой о валун. Его истошный, полный боли и отчаяния вопль разносился вверх и вниз по реке, заглушался шумом воды и бесследно растворялся во влажном воздухе долины. Тундра как была, так и осталась молчалива. Ей не было дела до страданий человеческих.       Ога зарылся лицом в холодный гравий и впервые с младенчества разрыдался.       Ога бежал как можно дальше от мест кочёвок Горных Кулаков около недели. Он расчитывал выйти к большой реке, на которой располагались несколько их стойбищ и зимовальная пещера — выше по течению. Далее он собирался двигаться на север вслед за рекой. Прочь из земель племени. Куда именно? Ему это было не важно. Подальше от Рогатого Рэга.       Почему именно тогда он задал стрекача, словно трусливый сайгак? Ога сам хотел бы знать ответ. Если бы на его стороне тогда остался бы хоть один человек из племени, он стоял бы насмерть и дрался с яростью льва. Но он был один. А у безжалостной тундры свой закон — «одиночка» равно «труп». Конечно, носороги, медведи или, например, верблюды предпочитают проходить свой путь практически в соло, но для людей это — аксиома. Поодиночке не выживают.       Если бы он остался, его забили бы у той же речки, возле брата и Фао, и последним звуком в его ушах стал бы довольный ржач Рэга и его банды. Нет уж. Лучше убежать в тундру. Она, по крайней мере, даёт шанс побороться за свою шкуру.       План Оги удался. Он добрался до реки и двигался уже вдоль неё. Один раз он даже заночевал на одном из пустых стойбищ своего племени. Хотя, «своего» ли теперь? Пустынное становище нагоняло жути, но спать здесь было всяко лучше, чем где-нибудь в кустах или под уступом скалы.       Людей на пути Ога, к своей радости, не встретил. Он успешно достиг нескольких грибовидных скал, под которыми река стремительно ускорялась на прижиме. Здесь заканчивалась территория Горных Кулаков. От этих скал они во время кочевья всегда поворачивали на восток. Ога на минуту остановился, смерил взглядом утёсы и широким шагом двинул по долине на север.       Он шел ещё с неделю, пока не заметил, что сопки стали ощутимо ниже и уже больше напоминали холмы, нежели горы. Если идти дальше, можно рано или поздно добраться до мамонтовой степи. Ога решил остаться здесь. Сюда Горные Кулаки вряд ли забредут.       Неандерталец шёл вверх по склону сопки и на душе у него было во всех отношениях гадко. За самого себя, за проклятого тайменя, за проявленную слабость. Рука инстинктивно хотела опереться на копьё, но и его тоже не было. От этого лежащая на сердце куча дерьма смердела только ещё хлеще.       Примерно на двух третях высоты сопки в её каменном боку располагалась неглубокая пещерка. Именно в ней и обосновался угрюмый отшельник, решив остаться в этих местах. Когда он только нашёл её, всё его снаряжение составляли лишь одежда и копьё. Теперь же в пещере имелись кострище, лежанка из осоки и ивняка, маленький запас дров, несколько небольших шкур, крохотный острый нож и грубое каменное рубило. Весь этот нехитрый инвентарь Ога смастерил сам.       Охотник пришёл домой с реки голый, притащив одежду комком. Хотя это и были накидка, шаровары и обувь, человек современный с трудом опознал бы эти элементы пещерного гардероба. Торбаса больше походили на портянки из цельной шкуры с мехом — ими обматывали ноги и крепили кожаным ремнём. По такому же принципу надевались и штаны, и меховой плащ.       Ога бросил одежду в угол пещерки и упал на свою койку лицом вниз. Ему не хотелось ни укрываться от ночной прохлады, ни разводить костёр. Больше всего ему хотелось элементарно и без изысков взять и сдохнуть. Лучше бы он тогда не бежал от Рэга. Сидел бы сейчас у вечного костра с Луа в обнимку, жевал бы ломоть жирной горячей говядины и слушал истории предков…       Пожалуй, единственной причиной, почему Ога до сих пор не отправил сам себя к праотцам, был его собственный могучий инстинкт выживания. Беспощадная тётка Эволюция в течение тысяч поколений нежно и заботливо отбирала все самые отчаянные стремления человека к жизни, чтобы намертво вварить их в мозг неандертальца на подсознательном уровне. Когда всё твоё естество существует единственно затем, чтобы выживать, мысль о самоубийстве просто не способна постучаться к тебе в череп. Так Ога и жил — без малейшего желания жить. Жил насильно.       Снаружи раздались чьи-то шаги. Кто-то шёл вблизи пещеры вниз по склону наискосок. Эту кривоногую поступь Ога признал даже не поднимая головы.       — «Опять припёрлась…» — подумал он про себя.       Чуть выше на сопке располагались несколько скал, нагроможденных одна на другую. Там под каменным навесом и жила Огина соседка — старая, больная и в высшей мере омерзительная гиена.       Всю свою жизнь неандерталец гиен презирал. От этого нелепого зверя с огромной уродливой башкой, короткими кривыми лапами и огрызком хвоста вечно одни только неприятности. Гиены частенько вступали в прямые схватки с людьми за жилища летом и за падаль зимой. В ходе таких стычек со стороны охотников случались смертельные исходы, но куда чаще люди получали кошмарные увечия и становились обузой для остальных. Впрочем, при Рэге с такими, вероятно, разговор будет коротким.       Ещё гиены были не дураки утащить какого-нибудь зазевавшегося ребёнка. Это, само собой, любви со стороны людей им не добавляло. Да и вообще жизнь гиен казалась неандерталецам излишне вольготной. Ходи себе, жри мертвечину, на которую кроме тебя никто больше и смотреть не захочет. При этом, несмотря на диету из гнили, трупоеды светились здоровьем! Огромная желчная печень и могучая иммунная система гиен позволяли им совершено не думать об отравлениях и болезнях, а потому жрать всё подряд. Они даже ухитрялись к зиме отращивать уродливый, но весьма теплый мех, чтобы орудовать в самые лютые холода. Чем хуже жилось всем остальным обитателям тундры, тем больше жирели гиены. Иными словами, этим везучим гадам досталось слишком уж много благосклонных подарков от природы. И Огу это бесило.       Однако эта гиена была стара. Слишком стара. Её организм начал давать сбои и теперь работал сам против себя. Пищеварительная система не могла уже вытягивать из гнилой плоти достаточно питательных веществ, а из-за отказывающего иммунитета кусками повылазила шерсть, по коже пошли гнойники и опухоли. Гиена отощала, постоянно скулила, блевала и кашляла, и потому выглядела ещё ужаснее. И тем не менее её организм продолжал вполне сносно функционировать, поддерживая жизнь и продлевая страдания больного животного. Всё это делало её характер ещё более скверным, хотя, казалось бы — куда уж гаже?       Что, Ога, никого не напоминает? Всю жизнь ты терпеть не мог гиен, и вот, полюбуйся — сам живешь как гиена и с гиеной по соседству. Одинокий, озлобившийся, позабытый сородичами и не нужный даже сам себе…       Продолжая скулить, гиена попыталась сунуть поросшую лишаями морду в пещеру к Оге. Лето — сытая пора для зверья, а значит — голодная для падальщиков. Ога уселся на лежанке. В проёме пещеры на фоне сумерек рисовался уродский силуэт с горящими глазами. Палеоантроп рявкнул, дотянулся до дров и швырнул в гиену поленом. Та завизжала и, закашлявшись, потрусила к себе в скалы.       — «Надо бы убить» — в очередной раз подумал Ога.       Эта мысль приходила ему уже не первый раз. Но идти и пачкать руки о поганую тварь ему не хотелось совершенно. Так они и жили день ото дня — в агрессивном нейтралитете. Только надолго ли?       Ога поднялся, подошёл к устью пещеры и облокотился на стену. Он отчаянно что-то искал, в чём-то нуждался, хотя и сам не понимал в чём. Дальнейшее его будущее представлялось ему совершено очевидным - это его последнее лето в мире живых. Рано или поздно его вонючая соседка наберётся смелости и придёт по его душу, когда он будет спать. Или по осени его жилище облюбует под свою берлогу пещерный медведь. Ога в таком случае добавит толщины его подкожному салу. Или же просто в один холодный вечер у него не хватит сил подкинуть дров в костёр. И всё. Следующий его костёр в таком случае подкидывания дров требовать не будет.       Над долиной реки сгущались сумерки. Облака на небе частично развеялись, и в прорехи поглядывали с неба робкие звёзды. Ога окинул взглядом долину.       Ниже по течению реки, в нескольких километрах севернее в долине поблескивали несколько искорок. Ога прищурился. Свет не голубовато-белый. Скорее оранжевый. Стало быть, это не звёзды мерещатся…       Неужели костры? А чьи?..