Ога из Горных Кулаков

      Дена проснулась раньше всех. Костры по лагерю уже прогорели, и часовые дремали сидя, укрывшись накидками и положив дротики на плечо. Солнце уже встало, хотя ещё и не показало свой светлый лик из-за сопок. Но было вполне светло, и кошмаров ночной темноты можно было больше не опасаться, так что даже последняя смена караула прикорнула на постах. За ночь тучи совсем растянулись, и ясное небо сияло нежной лазурью с розовизной по краям, предвещая один из редких в тундре погожих летних дней.       Девушка выбралась из одеяла, сшитого из мягких оленьих шкур, тихо обула свои меховые сапожки и посмотрела в лицо лежащему здесь же возле кострища брату. Карок ещё безмятежно спал. Дена не стала его будить. Всё же вчера был сложный переход с трудным подъёмом. Пусть отдохнёт. Новый день может потребовать бодрости.       Девушка огляделась вокруг в поисках кого-то, но, по всей видимости, не найдя, решила пройтись. Мягко ступая в своей меховой обуви, она двинулась по сонному лагерю. Соплеменники похрапывали на лежанках у костров в художественном беспорядке, укутавшись в одеяла или прижавшись друг к другу.       Дена невольно залюбовалась пейзажем вокруг. Теперь при свете дня это место смотрелось куда более дружелюбным, нежели вчера, когда их племя искало в сгущающихся сумерках где бы разбить лагерь. Карок выбрал действительно неплохую стоянку. Здесь долина реки расширялась примерно на полкилометра вправо и влево от русла. Эта относительно плоская полоса земли густо поросла вербами и ивняком, а возле воды в нескольких местах стоял навытяжку высоченный тростник. Далее местность шла на подъем и переходила в склоны сопок, на которых местами торчали невысокие пихты, лиственницы, кусты можжевельника и курчавая поросль карликовой берёзки.       Племя Детей Иедиль расположилось на ночлег как раз в месте перехода равнины в возвышенность под прикрытием нескольких торчащих из склона скал. Озираясь вокруг, Дена поднялась повыше и обогнула утёс.       Тихое рычание раздалось из можжевельника слева от неё. Девушка настороженно замерла, но через миг из хвойных кустов на неё обрушилась лохматая серая масса. Сильные когтистые лапы ударили в грудь, повалили на мягкий мох. Крупная волчица прижала Дену к земле, зубастая пасть шумно дышала и капала слюной прямо ей на лицо. Но вместо того, чтобы завизжать от ужаса, девушка расхохоталась.       — Тучка! Ты меня напугала!       Она схватила широкую косматую морду обеими руками и потрепала за уши и щёки. Волчица довольно запыхтела, вывалила длинный розовый язык и состроила блаженную морду. Дена снова засмеялась.       — Доброе утро, красавица моя! Ты чего это здесь одна шастаешь? Пошли лучше прогуляемся. Мне с тобой и повеселее будет.       Девушка поднялась, отряхнула свою расшитую одежду из тонких сайгачьих шкурок и продолжила прогулку. Волчица, виляя хвостом, последовала за своей хозяйкой.       Дена ещё немного полазила среди скал, но ничего особо примечательного в них не было и ей быстро надоело. Может, мужчины сумеют отыскать среди них камни, пригодные для инструментов. Она в этом не разбиралась. Захотелось сходить к реке. Девушке всегда нравилось смотреть, как течёт вода. Всем из её племени это в какой-то степени нравилось. Как никак, вода — стихия Иедиль.       В сопровождении Тучки Дена ещё раз прошла по окраине лагеря. Другие собаки — вернее, совсем недавно одомашненные волки — лежали у ног часовых и сливались с их одеждами. Они уже не спали. Тучка подбежала к Бурану — вожаку собак племени — и лизнула его в нос, выражая уважение. У собак своя, независимая от людей иерархия. Если ты любимица сестры вождя, это совсем не значит, что в своре ты за главную.       Дена дошла до ручейка, из которого они вчера вечером напились после перехода, и направилась вдоль него. Она хотела дойти до реки. Тучка рыскала по ивняку, стряхивая с листьев потоки холодной росы, и пугала птичек. Вода мелодично ворковала среди камней в русле. Над долиной дышал ветер.       Девушка спустилась с небольшого уступа. Ручей, срываясь с этой скальной ступеньки, вливался в крохотный прудик всего пару метров в диаметре. Из берега торчал кусок гранита, а вокруг поднималась плотная стена верб. Вот и замечательно! Здесь и будет у Дены укромный уголок, о котором знает только она.       Сев на камень, девушка посмотрелась в воду. На поверхности можно было разглядеть свое отражение. Не безупречно, конечно, но довольно отчетливо. Выбирать не приходилось. Лучшего девичьего зеркала на планете не найдётся ещё очень долго.       Если поставить перед нынешним ценителем женской красоты неандерталку и Дену, наш современник, несомненно, сделал бы выбор в пользу последней. Хотя Дочь Иедиль и имела крупноватые зубы, несколько увеличенные уши, нос с горбинкой и неидеальную кожу, в ней однозначно можно было признать кроманьонку, «сапиенса», человека современного типа. Вполне вероятно, что многие бы даже сочли её привлекательной.       Дена достала из-за пазухи небольшой костяной гребешок на шнурке. Она распустила две своих косы, и темно-русый водопад пролился ей на плечи. Девушка принялись расчёсываться, смотрясь с водное зеркало. Тучка, набегавшись досыта, прилегла неподалёку, кося на хозяйку точно таким же, как у неё, хитрым серым глазом, и тихонько похлопывала хвостом по земле.       Из-за сопок выстрелила вверх золотая вспышка. Лучи, словно связка тростника, рассыпались по небосводу. Яркие пятна упали на гальку, зарябили в ветвях ив, полыхнули радугой в ручье. Девушка в восторге, словно впервые в жизни застала рассвет, воздела руки вверх.       — Пресветлый Арадар! — её чистый звонкий голос пронёсся над долиной — Я приветствую тебя, о, Огненный Лев! Слышишь меня, Арадар?! Я приветствую тебя!       Юркий солнечный зайчик упал на черный кожаный нос Тучки. Волчица фыркнула, чихнула и помотала мордой. Девушка рассмеялась. Русый водопад вновь рассыпался как попало.       Дена перебирала пряди волос и думала о минувшем, грядущем и настоящем.       Дети Иедиль жили на берегах своей матери сколько себя помнили. Могучая река, равных которой в мире единицы, напитывалась прибегающей с севера ледниковой водой, росла, крепла и величественно шествовала на юг. Там она впадала в мелководное внутреннее море, гораздо более обширное и менее соленое, чем сейчас. Пройдут тысячелетия, Иедиль ещё не раз преобразит себя и свои берега. Она вырвет из ледовитого плена свои главные притоки — Оку и Каму — и станет той великой рекой, что мы знаем сейчас — Волгой.       Солнце вставало, как ему и было положено, на востоке, взмывало ввысь, по плавной дуге через юг прокатывалось над водной гладью и уходило на покой на западе. Солнце и река жили в удивительной гармонии. Раздельные, но взаимосвязанные. Разной природы, но общего порядка. И жизнь вокруг существовала лишь благодаря им. Двоим вместе и каждому по отдельности.       Именно от созерцания этих явлений в воображении древних предков Дены и появились два образа, два великих духа, несущие жизнь в негостеприимный и холодный мир. Иедиль — женское водное начало. И Арадар — огненное, мужское.       Две сущности имели свои строгие роли и уникальные характеры. Иедиль без света и тепла Арадара оставалась бесплодна. Это прекрасно было видно зимой, когда огненный дух слаб. Тогда и река, носившая общее имя с водной сущностью, останавливалась и замирала. Но и Арадар в безводном мире не смог бы породить ничего. Не даром же всем и каждому нужно пить.       Само собой, человек — тоже единство огня и воды. Из телесных жидкостей и жара страсти рождается новое дитя. Младенец появляется на свет из утробы тёплым и мокрым. Грудное молоко его матери — дар Иедиль. Его первое громкое «аааа!» — это песнь в честь Арадара. Потом он научится произносить его имя полностью. А когда приходит смерть, тело холодеет и высыхает, ибо оба жизненых духа покидают его.       Старики говорят, в своё время Иедиль создала тела людей, источив камень водой, а Арадар вложил в них тёплую душу. Потомки тех первых представителей рода человеческого разбрелись по земле, но лишь Дети Иедиль сохранили память о своём, по их мнению, происхождении, отразив его в племенном имени.       Почему именно водная сущность стала титульной? Иедиль неотступно сопровождала смертных в их земном пути — пути тела, которое она и создала. Вода не покидала своих сынов и дочерей никогда — ни днём, ни ночью, круглый год. Река всегда была рядом, только руку протянуть. Она кормила, поила, одевала. Арадар же, хоть и оставлял осколки своего жара для людских костров, всё-таки не присутствовал с ними постоянно. С Солнцем человек сливался посмертно, когда светило на закате опускалось под землю, чтобы забрать погребённых. Это был путь души. В солнечных лучах Дети Иедиль видели боевые дротики, которые мечут охотники прошлых веков, разгоняя холод и побеждая тьму.       Такова была суть тотемно-анимистической веры народа Дены. Свою волю великие духи время от времени доносили до людей через особых посредников — шаманов. Именно они умели видеть эти послания в небе, воде, огне, зверях и птицах. Шаман и вождь представляли собой, грубо говоря, две ветви власти в племени. Если первый, как и встарь, избирался прежним шаманом из нескольких своих учеников, то пост вождя уже закрепился за отдельным родом и передавался по наследству.       Дена появилась на свет восемнадцать зим назад. Кароку на тот момент уже было четыре. Их родители — Харат и Онха — руководили племенем в те далёкие отрадные годы. Бесконечное странствие тогда ещё не началось, и дети могли с высокого волжского берега без страха созерцать вечное шествие Иедиль и гордый полёт Арадара.       Даже сейчас, когда беззаботное детство растворилось в прошлом, память о нём и поныне грела душу. Много лиц, уже ушедших в объятия солнечного духа, проплывало перед глазами. Впрочем, они были ближе, чем казалось. Дена жмурилась и подставляла лицо ласковым лучам. Отец гладил её по щекам, как и много лет назад, мама нежно целовала в лоб. Они ушли, но родное племя не оставили. Никто из предков не оставил.       Когда по вечерам на стоянках трещали костры, в пламени и тенях иногда на миг появлялся старый Мавох, прежний, ныне покойный шаман. Дена помнила его морщинистые тёмные руки, белоснежные волны бороды и голос, абсолютно всегда выражающий непоколебимое спокойствие. Никто уже не знал, сколько ему было лет. Когда появился на свет Харат, Мавох уже занимал должность шамана и был не молод. Строгий и набожный, он в то же время обладал мудростью и бесконечной добротой. Детвора в нём души не чаяла и в один голос называла дедушкой.       Харат не был исключением. Он и в зрелом возрасте любил послушать истории и проповеди старого шамана. Иногда ему даже казалось, что смерть позабыла об этом старике. Другие Дети Иедиль приходили и уходили, а Мавох оставался вечным. Пожалуй, если бы не уготованное по праву рождения поприще вождя, Харат с радостью бы стал одним из шаманских учеников, чтобы когда-нибудь унаследовать его посох. Однако вмешалась судьба.       Их прозвали Налётчиками Полудня. Они явились с юга, из степей в низовьях великой реки. Битва выдалась тяжелой, дротики и камни, пущенные из пращей, свистели в воздухе с обеих сторон, в прибрежном ивняке кипели рукопашные схватки на топорах и ножах. Однако Дети Иедиль выстояли. Понеся значительные для племени потери, они сумели обратить южных кочевников в бегство. Родные берега были отбиты.       Воины преследовали отступающих врагов почти сутки. Сделав дело, они развернулись и двинулись домой. И при переходе через небольшой ручеёк, впадающий в Иедиль, обнаружили лежащего юношу.       Может, то был один из Налётчиков Полудня. Однако никто не мог вспомнить такого парня среди врагов. Он лежал в устье ручья лицом в воде, голову его пересекала глубокая длинная рана — вероятно, попадание из пращи или скользящий удар топором. Струйка крови сочилась в ручей, растворялась в его потоках и убегала в реку вместе с ним.       Юноша был жив. Он оказался примерно ровесником Харата. Кто-то из воинов предложил добить раненого, однако вождь был против.       — Прикончить успеем всегда. Отнесём его к Мавоху.       Обстоятельства нахождения пленника шамана крайне заинтересовали. Он распорядился разместить больного в своей землянке и принялся его выхаживать, молиться духам о нём и понемногу обучать наречию Детей Иедиль.       Ничего до момента ранения юноша не помнил, однако оказался чистосердечен и открыт, в особенности по отношению к своему покровителю Мавоху и вождю — отцу Харата. Да и сам Харат скоро стал для найдёныша ближайшим другом. Всё это в итоге помогло молодому парню довольно успешно влиться в племя, однако окончательно от клейма чужака ему было не отделаться никогда. Он получил имя Севед.       Когда Севед освоил язык в полной мере, он в один из дней обратился к шаману.       — Дедушка Мавох, можешь мне объяснить кое-что? У меня бывают видения…       — Видения?! — с живым интересом переспросил старик, связывая в пучки целебные травы — С каких же пор, дружок?       — Прямо перед тем, как я пришел в себя в твоей хижине. Я видел себя лежащим и окровавленным среди темноты. Ко мне пришли двое — огненный лев и водяная кобылица. Они обернулись сильным мужчиной и красивой женщиной. Женщина взяла меня на руки и принялась кормить грудью, словно ребёнка. Мужчина же молча приходил и уходил. Он приносил моей кормилице пищу, а она продолжала поить меня, пока я не окреп. Потом мужчина искоса посмотрел на меня, вновь обернулся львом и ушёл, ни проронив ни слова. А женщина погладила меня по волосам и сказала, что отныне будет со мной всегда. Что будет время от времени загадывать мне загадки во сне, и что ответы на них мне помогут, если сумею правильно их отгадать. Вот. Что это значит? Эмм, дедушка? Что с тобой?       Мавох сидел, выпучив глаза и раскрыв рот. Пожалуй, это был единственный раз, когда он потерял самообладание. Борода его нервно подрагивала, пальцы барабанили дробь.       — Севед! Мальчик мой! — громким дрожащим шёпотом пролепетал шаман — Ты хоть понимаешь, кто к тебе приходил?! Сами великие духи, что порождают жизнь! Иедиль и Арадар! Уму не постижимо!       Старик вскочил на ноги и широкими шагами принялся ходить по землянке, не находя себе места.       — Севед, тебе уже являлись загадки во сне? Умоляю, вспомни хоть одну!       — Да… или нет. Может быть… Я не знаю… Не знаю, что из этого загадка, а что обычный сон. Но я часто вижу табун лошадей. Как будто я бегу вместе с ними. Прямо среди коней.       — Табун? И что же?       — Когда как. Я это вижу не каждую ночь. Да и запоминается не всё. Но вот несколько дней назад я во сне вместе с табуном переходил реку вброд и из-под копыт коней прыгало много рыбы.       — Вооот оно как… — Мавох уселся у очага в задумчивой позе — Слушай, Севед. Повтори ещё раз, как называется наше племя?       — Дети Иедиль.       — А в каком образе пришла к тебе Иедиль?       — Как кобылица.       — Правильно. А теперь вспомни, что было несколько дней назад? Как раз тогда, когда ты увидел рыбную реку.       — Мы поймали несколько больших осетров… Постой, я кажется понял! Табун — это наше племя! Кони — это вы! И я бегу с вами, как один из вас!       В тот же вечер Мавох созвал всё племя. Он во всеуслышание объявил, что Севед — избранник Иедиль. Её водная рука коснулась его разума сквозь рану, и отныне он — её полноправный Сын, такой же, как и любой другой мужчина в племени. Севед был «заблудшим», однако волей великих духов потерял свою ложную прошлую память и обрел новую, истинную.       С этого момента Мавох и Севед стали совершенно неразлучны. Шаман, хотя и уделял внимание прочим своим ученикам, больше всего времени проводил с юным пророком. Севед учился толковать свои видения и явления природы, лечить больных, задабривать духов и прочим премудростям шаманского ремесла. Было уже совершенно ясно, кого старик назначит своим преемником, когда придёт время. Неудивительно, что пара-тройка прочих учеников Мавоха, глядевшие ему в рот чуть ли не с пелёнок, затаили на Севеда завистливую обиду. Однако вслух не перечили — авторитет шамана был слишком велик.       Шли годы, зима и лето сменяли друг друга, найдёныш и юный вождь росли, а их дружба только крепла, превращаясь в братство. Арадар позвал старого вождя к себе, и Харат занял место во главе своего народа. Он взял в жёны красавицу Онху, и совсем скоро свою первую песнь Арадару пропели сначала Карок, а затем и Дена. Севед обожал племянников всей своей душой и даже украдкой смахнул скупую слезу, когда маленький Карок впервые назвал его дядей. Шаманам своих семей заводить не полагалось.       Однако всему приходит конец. Налётчики Полудня вернулись. И уже не одни. Их было в разы больше, чем тогда. Вероятно, они одолели несколько других племён в степи, а пленных заставили присоединиться к орде. Но самым страшным было не это. Вместе с людьми в бой шли волки.       Неизвестно, сами ли Налётчики додумались их приручить или подсмотрели у одного из покорённых племён. Детям Иедиль было не до этого. Они сражались с яростью обречённых, но враг был слишком силён, а потери — неподъёмно тяжелы.       Вражеский дротик сразил в бою Харата — пробил шею насквозь. Карок, семнадцатилетний пацан, оттащил истекающего кровью отца в кусты, и тот умер у него на руках. Он хватал бледнеющими руками сына за плечи и одежду, силился что-то сказать, но выходило только захлебываться. Примерно через минуту агонии бремя вождя перешло к Кароку.       Дети Иедиль бежали. Волчья свора гнала их, словно настоящий конский табун. А за волками следовали Налётчики. Берег великой реки, родина сотен поколений, был потерян. День ото дня беженцы уходили всё дальше и дальше на восток.       Наконец, захватчики отстали. И племя дало волю слезам.       Этот душераздирающий человеческий вой временами являлся Дене в ночных кошмарах, заставляя просыпаться в ледяном поту. Не важно, какой век на дворе — дети таких зрелищ видеть не должны ни в одну из эпох. Племя оплакивало погибших. Полоса из трупов устлала степь на пути отступления. Они остались лежать под небом, падальщики жрали их плоть, вороны клевали глаза. Арадар не сможет их забрать к себе. Карока относительно утешало лишь то, что он успел наскоро привалить тело отца землей, совершив погребение хотя бы так. Однако Онха и Дена были безутешны.       Племя потеряло не только людей. Иедиль больше не было рядом. Берега родной реки теперь влились в кочевые угодья Налётчиков Полудня. Когда Арадар по вечерам уходил на покой, все Дети Иедиль чувствовали себя одними в безводной степи. Племя было морально обезглавлено.       В довершение всех бед тяжёлую рану получил Мавох. Дротик вошёл в спину над лопаткой и вышел сквозь ключицу, а древко намертво засело внутри. С таким ранением тяжело пришлось бы даже молодому, что уж там говорить про старика. Ближе к вечеру второго дня бегства Мавох понял, что его земной путь завершён.       Последние силы покидали шамана. Он держался только на молитвах и силе духа. Собственно, последние годы он постоянно жил почти только на них. Рана гноилась, чёрная кровь выжималась из язвы при каждом движении. Уже под покровом темноты изнуренные люди сделали вынужденный привал. Мавох тяжело вздохнул и осел. Севед подхватил его. Словно по зову сердца, вокруг умирающего начали собираться люди. Ближе всего сидели Севед и прочие ученики. Они понимали, что это конец, но втайне надеялись, что старик не отдаст посох чужаку.       Мавох открыл гноящиеся глаза.       — Б… братья… сёстры… вы здесь?       — Мы с тобой, дедушка. Здесь. Здесь! — раздались со всех сторон голоса, тонущие в слезах.       — Я… ухожу. Ухожу в объятия Арадара. Огненный Лев зовёт. Не скорбите по мне сильно. Идите и живите…       Одна из женщин не сдержала рыдания. Её поспешили утешить, чтобы не прослушать ни слова. Мавох продолжал.       — Иедиль. Севед, она говорит со мной. Говорит, как и с тобой. Я слышу её голос. Идите на рассвет. Мы не потеряли дом. Мы обретём новый. Там, где Иедиль и Арадар танцуют в объятиях друг друга. Севед. Возьми посох. Веди нас. Веди и слушай… слова Водяной Кобылицы… Ты станешь… хорошим шаманом… Севед… Сеее…       Старик захрипел, закашлялся и уронил голову на грудь. Судороги от кашля слабели, вена на виске билась всё реже. Последняя короткая дрожь — и Мавоха не стало.       Мало кто выбирается из таких катастроф. Но Дети Иедиль смогли. Старый шаман на смертном одре успел бросить утопающему народу спасительную соломинку. Это был не конец. Великие духи их не бросили. Они повели племя, пожалуй, в одно из первых в истории человечества скитаний в поисках земли обетованной. Так началось бесконечное странствие.       Почти у всех война вырвала кровавый кусок из души. Надо было научиться с этим жить.       Хуже всех держалась Онха. Потеря любимого мужа совершенно выбила почву у неё из-под ног. Дена находилась возле матери день и ночь. Ей тоже было трудно, однако мать и дочь не давали друг другу упасть. Остатки сил Онха отдала племени.       Казалось, за один год женщина стареет на все семь. Почти на глазах она превращалась в старуху. У неё посыпались зубы, морщины избороздили лицо, волосы стали редкие и седые. И тем не менее Онха, пряча горе под маской спокойствия, старалась передать детям тот опыт руководителя, который она получила в свою бытность женой вождя.       Кароку на посту лидера приходилось не просто. Ещё совсем недавно он смотрел на отца и с улыбкой представлял себя на его месте. Но реальность, как всегда, оказалась далека от грёз. Охота, делёж, распределение труда, заготовка пищи и топлива, ремёсла, строительство, оборона — от роя обязанностей у Карока гудела голова. Онха помогала сыну, чем могла, и всё же очень многое постигать ему приходилось горьким опытом и на собственной шкуре.       Севед тоже старался поддерживать племянника. Хотя и ему самому не помешала бы помощь. Новые вождь и шаман устраивали далеко не всех. В племени сформировалась «оппозиционная партия». Её возглавил Шедар, ровесник и некогда близкий товарищ Харата.       Он был однозначно личностью выдающейся. Уже с детства Шедар выделялся ростом, силой, прытким умом, гипертрофированным чувством ответственности и трепетным отношением к традициям племени. Похвалы и одобрение ему были, безусловно, приятны, и он усиленно рвался к наилучшему результату во всём, будь то обработка камня или метание дротика. Однако, при всех своих несомненных достоинствах Шедар не был лишён ряда характерных для таких людей пороков. Он был пренебрежительно самоуверен, заносчив, не терпел пререкательств и на дух не переносил всех, кто младше него хотя бы лет на пять. Шедара ценили, но порой его характер становился просто невыносим.       В юности Шедар метил на самый высокий иерархический пост, до которого только может подняться обычный Сын Иедиль — пост шамана. И он, вне всяких сомнений, получил бы рано или поздно посох из рук Мавоха, если бы как снег на голову не свалился этот ударенный по башке чужак. Шедар всё понял уже давно, и тем не менее не переставал надеяться до самого конца. Теперь же на его блистательной карьере духовного лидера уверено стоял жирный крест.       Иными словами, Карока Шедар презирал за юность и неопытность, а Севеда — как соперника и чужеземца. День ото дня они раздражали его всё больше. При всём при этом к самим социальным ролям вождя и шамана Шедар относился с глубоким почтением. Так как и Севед, и Карок занимали свои посты абсолютно законно, о насильной узурпации власти речи быть не могло. Это, к счастью, и спасало племя от полного идеологического раскола. Ведь у Шедара имелись сторонники, и притом немало — ветераны двух войн с Налётчиками, охотники старой закалки, силовой костяк племени. Противостояние консерваторов с новым поколением приобрело характер холодной войны.       Шедар принялся искать иные методы заполучить власть. Он пытался нащупать слабые места соперников и установить свои рычаги влияния. Но с Севедом такие штучки не прокатили. Молодой шаман в полной мере перенял от учителя фирменную мавоховскую невозмутимость. Пытаться его разозлить или спровоцировать на конфликт было так же бессмысленно, как пытаться в одиночку сдвинуть мертвого мамонта. Поэтому Шедар переключился на Карока.       Новый вождь ещё не обрёл той уверенной твёрдости в принятии решений — этой столь необходимой для хорошего лидера черты. И Шедар на этом грамотно сыграл. В минуты сомнения Карока он постоянно оказывался где-то рядом и выступал в качестве самозванного советчика. К слову, его советы почти всегда были действительно уместны, разумны и действенны. Однако при этом Шедар не забывал напомнить вождю, что он юн, наивен и неопытен, что ему необходимо советоваться со старшими и во всём слушаться их, а в особенности — мудрого Шедара. Если же даже это внушение не помогало, то хитрец применял безотказное средство.       — Я хорошо знал твоего отца, Карок. Очень хорошо. Поверь мне — Харат на твоём месте так бы не поступил никогда.       Онха и Севед пытались бороться с этим навязыванием воли. Напоминали Кароку, что он вождь по праву, что прислушиваться к более опытным людей не плохо, но окончательное решение обязан принимать он и только он. Мнение дяди и матери, безусловно, перевешивало, и Карок старался приучаться к самостоятельности. Но злой рок совсем не желал оставлять в покое их и без того многострадальную семью.       Здоровье Онхи день ото дня лучше не становилось. Оседлым Детям Иедиль приходилось буквально на ходу привыкать к тяготам кочевой жизни, что только усугубляло её состояние. Вторая зимовка в пути выдалась тяжелой. У племени было слишком мало еды. Мать вождя без колебаний отдавала почти всю свою долю беременным и кормящим женщинам, но сама стремительно слабела. Ничем хорошим это не закончилось — после очередного выхода из землянки за торфом для очага Онха слегла с пневмонией.       Дена не считала, сколько ночей она не доспала у койки матери. Севед не прекращал молитв, поил Онху отварами, но она продолжала увядать на глазах. Больная кашляла, бредила, проваливалась в беспамятство. Она что-то выкрикивала, протягивала руки к потолку. Ей виделись то Харат, то родители, то Мавох. В конце концов, Дене стало больно на это смотреть. У неё не осталось сил. Сидя возле матери, она провалилась в свинцовый сон, пытаясь скрыться в нём от реальности. Когда её разбудили, девушка уже была сиротой.       Растаял снег, миновала зима. Дети Иедиль продолжили свой путь в никуда, ведомые зовом сердец, напутствием прошлого шамана и редкими прорицаниями нынешнего. Шли туда, где Иедиль и Арадар танцуют в объятиях друг друга. Карок, Дена и Севед теперь вынуждены были рассчитывать только на себя. Лишь от них троих зависело выживание их маленького народа.       Когда Дети Иедиль разбили стан на берегу реки в долине, бесконечное странствие длилось уже пятый год.       Солнце выкатилось из-за сопки и затопляло своим золотым сиянием всю тундру. Ога сидел у входа в пещеру и лупил камнем о камень. Временами он поднимал голову с криво-косо обрезанными патлами и глядел на север, ниже по реке. У подножия сопки дымило с десяток костров — теперь уже сомневаться не приходилось. Это самые настоящие костры, которые могли развести только люди и никто более.       — Хммм… — проворчал Ога себе под нос и снова шарахнул по камню. От кремня отошел ещё один пласт, орудие приобретало форму.       Таймень ушёл туда, в сторону неведомых огней, унося в чешуйчатой спине третью руку Оги. Если бы памятное копьё просто сгинуло на дне реки, Горный Кулак ещё сумел бы это стерпеть. Но его могли найти и забрать чужаки.       Нет. Нет, нет и нет. Последние частички любимых людей Ога врагу не отдаст. Либо он заполучит копьё, либо сложит голову под ударами чужеземцев, чтобы никогда уже больше не расставаться с близкими.       Камень был обработан. Ога взял заранее подготовленную дубинку и парой ударов вогнал кремень в её оголовье. Обтянув оружие оленьими жилами, неандерталец махнул им в воздухе. Вышло неплохо. Такие дубинки в его племени считались женским оружием, когда приходилось оборонять пещеру зимой. Ну, да ладно. Лучше, чем ничего.       Заткнув обновку за пояс, Ога ещё раз оценил взглядом чужие костры. Он глубоко вздохнул и бесшумной рысцой побежал вдоль реки.