искренне ваша...

      С последней встречи с Эзопом прошло пару дней. Джозеф мирно прицеплял проявленные фотографии на веревку, протянутую по стенам мастерской, чтобы они сушились. За окном только начинало темнеть, и оранжевые блики от заката прорывались сквозь щелку между не доконца задернутыми шторами. Повесив последнюю карточку на прищепку, фотограф вышел из комнаты на лестницу. Родители собирались ужинать, пожилой дворецкий принес блюда и, расставив все по длинному столу, ушел. Остановившись на лестнице, Джозеф тихо присел на ступеньку, прислонившись головой к перилам, и от нечего делать стал наблюдать за ними.       Его мать огляделась и с поникшим лицом положила осунувшиеся ладони на стол. — Мы не подождем его?  — Джозефа? Знаешь же, что он не будет есть. Смысл-то? – проворчал отец и покачал головой, переворачивая страницу газеты. — Чего здесь только не происходит…  — Что там такое?  — Да вот, двое мальчишек видели, как кто-то сбросился с церковной башни, либо же — его столкнули. Только толпа зевак собралась, тело пропало. Каков грех, и прямо в церкви, боже правый… А потом и их нашли мертвыми. Иногда мне кажется, что этот город действительно проклят, дорогая, — он тяжело вздохнул и закурил сигару, пару раз кашлянув.       Джозеф вздрогнул и выпрямился. Ему совсем не хотелось верить в то, о чем он подумал после слов отца. Он встал со ступеньки и слегка поправил тонкую рубашку, все же спускаясь вниз. Родители почти синхронно смерили его укоризненным взглядом, отец опустил остаток сигары в пепельницу и прекратил воцарившееся неловкое молчание.  — Бледный, как труп, поешь уже что-нибудь.  — Не хочу. Отец, тот случай в церкви… когда это произошло?  — Два дня назад, кажется, утром. Тебе-то какое дело до этого? — он слегка наклонил голову, а мать тем временем быстро покинула их, не желая быть свидетелем очередной стычки.  — Так вот, куда бежали те люди…– дрожащим голосом прошептал Джозеф.  — Что еще такое? — нахмурившись, мужчина встал со своего места.  — Я был там в тот момент… Значит, поэтому та женщина так на меня смотрела, из-за меня происходят ужасные вещи…       Дезолье старший недоверчиво изогнул бровь, сверля фотографа взглядом.  — Да это просто совпадение. Если, конечно, не ты его скинул.  — Ха… вот такого вы обо мне мнения, да? — Джозеф горько усмехнулся, опустив глаза и сжав зубы, когда по щекам вдруг потекли блестящие слезы.  — Прекрати реветь! – прикрикнул отец, залепив ему звонкую пощечину, отчего тот еле устоял на ногах. — …Ты изменился. Я уже и не знаю, какого я мнения о тебе, — он еще раз взглянул на него сверху вниз и отвернулся.       Джозеф медленно съехал по стене на пол, сжав дрожащие руки на груди.  — …Те, кто были на фотографиях, и эти люди тоже… Что-то случается там, где был я, может, на мне правда какое-то проклятье…  — Что за чушь ты опять несешь, сколько можно?! Хотя я и сам скоро в это поверю. Проклятье, говоришь? Тогда, быть может, это из-за тебя у нас так плохо идут дела, а? — ехидно спросил отец, слегка наклонившись к фотографу, и снова покачал головой; тот его будто и не слышал.  — Исчезло столько людей… Но почему он не возвращается?... — пробормотал Джозеф с лихорадочным блеском в глазах.  — Клод не вернется, он мертв, его больше нет, нигде! Два года уже прошло, Джозеф, — мужчина ударил кулаком по столу от разочарования, потом шумно вздохнул. — С ним было куда легче…  — Я знаю, — надломленным голосом сказал фотограф, поднимаясь с пола и поспешно отходя к лестнице.       Позже этим вечером Джозеф лежал на кровати, уже несколько часов просто смотря в потолок. Стояла мертвая тишина, и только тонкие занавески на открытом окне, изредка шурша, взлетали из-за врывающегося в комнату ветра. Кажется, ночью быть дождю. Ветер был на редкость холодным для жаркого лета, но фотограф не чувствовал этого холода, разве что где-то глубоко внутри, но там так было всегда. Почти. Как люди родители ничего для него не значили, но, возможно, отец был прав и все это бред, но если нет, было еще больнее — никто даже не думал верить ему. Часть его хотела бы, чтобы все это действительно оказалось всего лишь совпадениями, но желание вернуть Клода перекрывало эту мысль. Джозефа нисколько не заботили судьбы других людей, как бы ужасно это не было, при всей своей сентиментальности ему не было жаль их, это был только страх перед неизвестным, который смешивался воедино с тяжелой скорбью и странной тревогой. Только сейчас это обрушилось на него, как гром с неба. Мистер Карл, в таком случае, тоже был в опасности. Джозеф обессиленно вздохнул, смяв в руке складку на простыне. От всех мыслей сразу голова начала кружиться, чуть тошнило. Он не знал, что думать, только все больше склонялся к тому, что те, кто считал его сумасшедшим, были абсолютно правы.       Снаружи донесся какой-то шум погромче ветра. Джозеф вздрогнул от неожиданности, потом слез с кровати и зажег почти полностью уже сгоревшую свечу, тихо подходя к окну с подсвечником. На улице была кромешная тьма, или, по крайней мере, так казалось из комнаты. Он аккуратно закрыл окно и уже собирался лечь обратно, когда по стеклу вдруг постучали. По телу побежали мурашки, Джозеф испуганно замер, может, ему все же показалось? Снова повернувшись к окну, он отодвинул занавески и медленно приоткрыл его, вглядываясь в темноту.  — Мистер Карл, вы?! — Джозеф в ужасе вскрикнул, одновременно хватая за руку бальзамировщика, которому стало не за что держаться, когда открылось окно.       С его-то тонкими руками, фотограф чудом смог затащить Эзопа внутрь, почти падая назад из-за рывка, но тот легко подхватил его за талию, поставив ровно и одновременно негромко рассмеявшись. Джозеф вопросительно посмотрел на него, вставая обратно на пол.  — Что смешного?  — Ничего, ничего, мисс. Вижу, вы не спите в такое время.  — Кто бы говорил, мистер Карл, — Джозеф возмущенно вздохнул, но все же не мог сдержать удивленной улыбки. — Что же вы здесь делаете?  — Пришел повидать вас, разве не элементарно? Забавно, сам не знаю, зачем пришел к вам посреди ночи, но, видимо, не прогадал? Я соскучился, — Эзоп ухмыльнулся, отведя взгляд. — Сходим куда-нибудь?       Фотограф нервно засмеялся, чувствуя, что краснеет.  — Прямо… сейчас? Я должна переодеться…       Джозеф зашел в гардеробную и закрыл за собой дверь. Прижав руки к груди, он попытался немного отдышаться. Как же он был рад, что ночная рубашка, видимо, не выдала его; еще бы немного, и Эзоп мог все узнать. Еще раз глубоко вдохнув и выдохнув, фотограф стал перебирать одежду в поисках платья, но довольно быстро нашел. Оно было белым, из ткани чуть жестче остальных, с глубоким ровным вырезом, почти открытыми плечами и маленькими оборками на полах, рукавах и всем верхе. На талии был широкий темно-коричневый пояс, почти доходящий до груди, со шнуровкой спереди. Джозеф быстро затянул его, завязал наверху и, оставив волосы распущенными, снова вышел к своему ночному гостю.  — Выглядете отлично, — заметил Эзоп, довольно улыбаясь, потом указал на окно. — Сможете вылезти?  — Я? Лезть в окно и по стене?! Мистер Карл, вы ведь шутите? Есть же дверь, — фотограф удивленно распахнул глаза, с сомнением поглядывая то на Эзопа, то на открытие окно.  — Но так совсем неинтересно, мисс. Ничего страшного, я спущусь первым и поймаю вас, если что, — в глазах бальзамировщика отражалось ничто иное, как предвкушение.       Второй этаж был не слишком высоко. Эзоп спокойно пролез в окно и стал карабкаться вниз по корявой старой стене. Скоро оказавшись на земле, он помахал Джозефу. Тот бросил вниз зонтик на случай дождя, потом вздохнул, собираясь с духом, и тоже аккуратно вылез, поставив ноги на небольшой выступ на стене и сразу же вцепившись в карниз. Он на секунду посмотрел вниз и тихо взвизгнул, а глаза округлились.  — Мистер Карл, я не могу…  — Ладно. Вы мне верите? — бальзамировщик поднял голову и выставил вперёд руки.  — Что? Да, наверное… — не слишком уверенно пробормотал фотограф.  — Тогда отпускайтесь, я ловлю! — Эзоп тихо усмехнулся, хотя понимал, что даже если он точно поймает, не так уж и легко просто взять и упасть со второго этажа, пусть и кому-то в руки; сам бы он вряд-ли смог.  — Хорошо… – тихий голос Джозефа сверху вырвал бальзамировщика из его мыслей.       Фотограф зажмурился и разжал руки. Он громко вскрикнул, полетев вниз, что будто бы длилось по крайней мере минуту, хотя на самом деле не прошло и секунды, как он приземлился на руки Эзопа, а тот вздохнул с облегчением. Джозеф вцепился в его плечи, стараясь прийти в себя. Эзоп опустил его на землю, мягко улыбнувшись.  — Уже все.  — Спасибо, — фотограф смутился и отвел взгляд, но потом снова повернулся к своему нежданному гостю. — Что теперь?       Через несколько минут они дошли до набережной. Темное небо покрывали тучи, и ни одна звезда не отражалась в ранее тихой воде канала, на которой сейчас начинали подниматься мелкие волнишки. Пара присела на старую деревянную скамейку у берега. Джозеф все думал о том случае в церкви, странно произошедшем в момент его присутствия, и не самом приятном разговоре с отцом этим вечером, пусть это был далеко не первый раз. Эзоп же молча рассматривал нежные черты лица фотографа и его глаза с задумчиво опущенными светлыми, пушистыми ресницами. Его красотой сложно было не восхищаться, с какой стороны ни посмотри, но сейчас бальзамировщику отчего-то казалось, будто что-то было не так в его выражении лица.  — Вы выглядите немного поникшей, случилось что-то плохое? — негромко спросил Эзоп.       Все также глядя куда-то сквозь него, Джозеф мягко улыбнулся.  — В жизни много что происходит, мистер Карл. Если честно, мне не хотелось бы говорить об этом.  — Что ж, в таком случае, не стану заставлять вас.       Джозеф наконец посмотрел прямо на Эзопа. Все больше он понимал, что этот человек рано или поздно станет дорог ему. Как же это было странно. Мистер Карл был хорош собой, с приятным голосом и интересным характером. Он не был чудаком, но с ним и не бывало скучно, и самое необычное — фотограф действительно мог ему довериться, как тогда, когда тот подхватил его. Он и сам нисколько не ожидал, что соберется. Однако, Джозеф понимал, что не сможет быть девушкой вечно и чувствовал вину перед Эзопом за то, что обманывал его, не говоря уже о том, что бальзамировщику определенно было опасно находиться рядом. Фотограф вздохнул, опустив глаза. Эзоп тем временем придвинулся чуть ближе и еле ощутимо коснулся волнистой прядки его распущенных белых волос, потом слегка наклонился к его лицу, и между ними осталось совсем немного места. Джозеф уже чувствовал, что тот хотел сделать, и по телу прошелся холодок. Неожиданно деревья вокруг и вода в речке зашумели от ветра, а с неба одна за другой посыпались холодные капли.  — Дождь начинается, — пробормотал фотограф, быстро отвернувшись так, что чужие губы легко приземлились на его щеку, и он тихо выдохнул; совершить такое, когда он никакая не леди, было уже слишком, а Эзоп только явно смутился и промолчал.  — Думаю, мне нужно идти, — Джозеф продолжил, протягивая бальзамировщику свой зонт. — Вот, возьмите, до вашего дома отсюда дальше.  — Ох, вы помните, где я живу?  — Да, разумеется, — фотограф только развел руками.       Бальзамировщик усмехнулся, на секунду взглянув ему в глаза.  — Так у вас хорошая память, леди Дезолье.  — Совсем нет, уж поверьте. Я просто помню о вас, мистер Карл.  — Что ж, лестно слышать это. Все же, оставьте, вы так промокнете, — Эзоп указал на зонтик.  — Все в порядке. И я настаиваю, возьмите же!  — Хм, тогда ладно, будьте осторожны. Мне точно не нужно проводить вас?  — Нет, что вы, не стоит. Доброй ночи, мистер Карл.       С этими словами Джозеф развернулся и, подобрав подол платья, быстрыми шагами пошел сквозь дождь к дому. Его волосы давно промокли, а крупные капли, падая на ставшее еще более бледным лицо, смешивались со слезами, удачно пряча их от посторонних глаз. Впрочем, смотреть все равно было некому. Он невольно поднял взгляд к небу. — Клод, дорогой, что же я такое делаю?...

***

      Следующим утром Эзоп обнаружил в своем почтовом ящике конверт, что бывало крайне редко. Он забрал письмо и устроился на диване у себя в гостиной. Погода не менялась, в окна все также светило солнце, только тот ливень на одну ночь прервал это постоянство жары, но уже сейчас трава успела высохнуть и приятного запаха дождя снаружи почти не осталось, как и воздуха в принципе — так казалось, было жарко и душно, как и в предыдущие дни. Эзоп открыл конверт, попутно замечая, что отправителем был никто иной, как леди Дезолье. С несколькими ошибками, что бальзамировщик даже находил милым, на бумаге было изящным почерком написано следующее:       «Дорогой мистер Карл,       Я пишу к Вам, чтобы сообщить о своем решении. Скорее всего, мы с Вами больше не увидимся. Не хочу рассказывать Вам подробностей, но, кажется, я приношу беды одним своим присутствием, и многие считают меня одержимой, либо же душевнобольной. Возможно, так и есть, но я говорю чистую правду. Тому, что происходит, нет другого объяснения. Я всего лишь боюсь, что и Вас постигнет неудача по моей вине. Кроме того, есть еще одно обстоятельство, из-за которого Вы в любом случае откажетесь иметь со мной дело, и я пойму это. По этой причине я собираюсь уехать — так будет лучше для нас обоих. По правде говоря, Вы заполучили мой интерес еще с самой первой встречи. Мне тяжело покидать Вас, и мои чувства к Вам навсегда останутся прежними, я обещаю, что никогда Вас не забуду. Прощайте, мистер Карл, я желаю Вам всего наилучшего.       Искренне Ваша,       Жозель Дезолье.»       Как же Эзоп был рад, что в этот день проснулся рано. Он сразу же подорвался со своего места и выбежал на улицу. Если и была какая-то причина расстаться с прекрасной мисс Жозель, то он должен был узнать ее и тогда уже решить сам. Бальзамировщик сломя голову бежал по песчаной улице городка в поисках поместья Дезолье. Люди недоуменно оборачивались на него и переговаривались, но если раньше это бы его невероятно смутило, то сейчас ему не было никакого дела до них. Задыхаясь от жары и пыли, Эзоп наконец добрался до нужного дома и пытался отдышаться.       У высоких резных ворот в поместье остановилась карета, Джозеф стоял рядом в своей обычной одежде и с маленьким чемоданом в руках, нервно поглядывая то на дом, то на кучера. Тот слишком уж долго кормил лошадь, которая постоянно отворачивалась и фыркала. Было еще рано, фотограф надеялся, что ни родители, ни кто-то еще сейчас его не увидит, и удастся сбежать без лишнего беспокойства. Вдруг спереди донесся громкий топот ног, и он быстро повернулся на звук. Присмотревшись, Джозеф увидел Эзопа, который теперь остановился и тяжело дышал, пристально глядя на него через дорогу. Тут он замер в ужасе, вспомнив, как выглядит. А ведь еще немного, и он мог бы спокойно уйти.  — Боже, только не это, он не должен был меня увидеть, только не сейчас… Ох… Нечем дышать… — лихорадочно прошептал Джозеф, неожиданно голова закружилась, в глазах потемнело, и он рухнул в обморок прямо на землю.       Тем временем к нему подбежал Эзоп и первым делом обернулся к взволнованному кучеру.  — Можете уезжать, сэр. Все отменяется.       Опешив, тот посмотрел на него, потом на Джозефа, который так и лежал без сознания, и все-таки дернул поводья, уезжая, как Эзоп и сказал. Бальзамировщик присел рядом и стал хлопать фотографа по щекам, чтобы привести в чувство, затем расстегнул узкую жилетку и рубашку под камзолом. Джозеф наконец очнулся, глубоко вдохнув, и испуганно уставился на Эзопа, нависавшего над ним.  — Ну, как вы? — заботливо спросил тот, на что фотограф только неопределенно вздохнул. — Что ж, должен спросить, — продолжил бальзамировщик, глядя ему в глаза. — Леди Дезолье… вы — мужчина?